https://gorby.media ru Mon, 18 Aug 2025 16:09:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/18/moralnyi-vybor-v-epokhu-novogo-varvarstva https://gorby.media/articles/2025/08/18/moralnyi-vybor-v-epokhu-novogo-varvarstva Фото: Александр Река / ТАСС.
Если все шагают в ногу, мост обрушивается. Александр Галич В опасные времена не уходи в себя. Там тебя наверняка отыщут. Станислав Ежи Лец
«Каждый век имеет свое Средневековье». Эту печальную мысль Ежи Лец высказал больше полувека назад. Но, похоже, она впрямую относится к нынешнему состоянию и нашей страны, и мира в целом. Мы видим почти катастрофический правовой, политический, моральный регресс на самых разных уровнях общественной жизни. Произошло возрождение примитивной архаики, причем в формах и степени, которые еще недавно было трудно вообразить даже социальным пессимистам. И говорят даже не просто o социальной деградации, а о наступившем «новом варварстве».
Люди и институты
Становится все более очевидной большая, а в некоторых случаях решающая роль не неких объективных и «непреодолимых» закономерностей, а субъективного, человеческого фактора, индивидуальных качеств и ценностей людей, действующих внутри политических и социальных институтов.
У нас стало своего рода мантрой повторять, что все наши беды идут от не реформированных до конца институтов, а поведение человека в них, дескать, запрограммировано. Что, на мой взгляд, верно лишь отчасти. Ибо хорошие институты — фактор необходимый, но недостаточный. В рамках институтов действуют конкретные люди. И у них есть выбор линии поведения. Во всяком случае, в институтах гражданских. К тому же в нормы большинства институтов заложен люфт, что позволяет лицам, обладающим властными правами, поступать при их реализации по-разному. Например, депутату проголосовать за очевидно плохой, аморальный закон — или нет; судье принять заведомо неправосудный, но желаемый некоему высокому начальству приговор — или нет. Антиправовые по своей сути действия людей в судейских мантиях, в полицейских и прочих правоохранительных мундирах — пример наиболее явный, хотя далеко не единственный?
Да, отказ играть по правилам, задан­ным сверху, может принести личные неприятности и даже стоить карьеры. А в предельных случаях — и свободы. Но это уже вопрос из области вечной моральной дилеммы — жить по выгоде или же по совести. Как и в какую сторону работают институты, зависит от этики работающих в них людей, их человеческих качеств и принципов, а не только от заданных сверху правил игры. И есть немало примеров того, как даже в несовершенных институтах отнюдь не герои, а просто порядочные профессионалы смогли сделать немало хорошего. И, напротив, даже идеальные институты при ущербной системе ценностей у людей, получивших возможность выступать от их лица, становятся контрпродуктивными и превращаются в симулякры. Да и «технологии» в руках людей, не имеющих полноценных (позволю сказать — нормальных) человеческих ценностей, превращаются в опасный технократизм. Они в равной мере могут служить как добру, так и злу. Вспоминается вопрос все того же Ежи Леца: «Людоед с ножом и вилкой — это прогресс?»
Впрочем, мы здесь не уникальны. Нечто похожее происходит сейчас в США, где нынешняя федеральная администрация действует, не особо считаясь с рамками и конституционными ограничениями политических институтов. Думаю, развитие и исход происходящих там событий имеет значение, далеко выходящее за рамки «кейса Трампа».
Почему случилось то, что случилось, и что можно этому противопоставить? Какие есть надежды на позитивный поворот или хотя бы на приостановку произошедшей и нарастающей катастрофы? О разных ее чертах и симптомах сказано и написано немало и достаточно ярко. В то же время гораздо меньше говорится об интеллектуальной оппозиции, об альтернативе и перспективах противостояния этому «мороку». А они, на мой взгляд, совсем не безнадежны. Так что статья состоит из двух частей — негативной, перечисляющей набор наших бед, и умеренно позитивной. Начнем с негатива.
Симптомы болезни
Набор негативных характеристик, описывающих нашу печальную реальность, а также их анализ представлен и в публицистике, и в науке достаточно широко и весьма убедительно. Обсуждение вопросов, поставленных многими уважаемыми авторами, не входит в задачи статьи. Но все же нельзя не напомнить, хотя бы методом перечисления, ряд названных ими факторов.
Это и злобный ресентимент, иллюзорно возмещающий личное бесправие негативной солидарностью на базе ненависти к «врагу». И расцвет безнаказанной «культуры жестокости», порой доходящей до садизма. И превращение судов из независимого арбитра в оформительский департамент репрессивной системы. И возобладание карательных, репрессивных начал в правоохранительной системе в целом, усугубляемое близкими к пыточным условиями исполнения неправосудных приговоров. И штамповка законодателями антиконституционных, по сути, законов — ситуация, названная еще В.О. Ключевским «отсутствием права при обилии законов». И аналогия с Византией, где «удобное императору имеет силу закона». И напыщенный национальный нарциссизм с его ненавистью ко всему «не нашему» как атрибут авторитарного режима. И «холопский патриотизм», шулерски подменяющий здоровое чувство любви к большой и малой родине. И порой не лишенные злорадности рассуждения на тему нашей якобы неисправимо дурной национальной «ментальности», о порочной «московской матрице». И «стокгольмский синдром», при котором беспомощность и страх заглушаются как бы любовью к всемогущему «отцу» — государству и вождю. И разжигание дремлющих националистических фобий. И легитимация так называемого административного рынка, что на деле означает приватизацию государства высшим слоем бюрократической «элиты». (Тут вспоминаются хлесткие, но точные белорусские слова — «хапуны» и «прикорытники».) И узурпация площадок для публичных высказываний персонами, заведомо лишенными чувства моральной ответственности, что сопровождается разными формами преследования людей с принципами и обладателей лучшего для перспектив развития страны интеллектуального и социального капитала. И все большее проявление элементов «опричного управления». И точечное преследование отдельных высокопоставленных коррупционеров, на деле работающее не на борьбу с коррупцией, а на острастку для «винтиков» административной вертикали. И акцент на цифровизацию и искусственный интеллект, что в условиях автократического правления открывает дорогу тоталитаризму. И сакрализация так называемого государственного интереса, что на деле ведет к научно-технической контрреволюции. И хамство как легитимная форма поведения, попрание человеческого достоинства на всех уровнях, от бытового до высшего политического, что объединяет «верхи» и «низы». Фото: Александр Река / ТАСС.
И даже философские постгуманизм, отвергающий приоритет человеческих ценностей, и постмодерн с его концепцией постправды. И морально разрушительный культ победоносного национализма, порождающий злокачественное перерождение патриотизма, о чем трагически писал Умберто Эко: «Дарить надежду собственному народу — для этого нужен враг. Говорят, патриотизм — последнее прибежище подонков. Не имея моральных принципов, мерзавцы обычно заворачиваются в знамя. Самоосознание строится на ненависти. Ненависти к тем, кто отличается. Враг — это друг всех народов. Нужно кого-то ненавидеть, чтобы оправдывать собственную мизерность». Формы его ситуативны и варьируются от антиамериканизма и антизападничества в целом до антисемитизма, белого расизма и ненависти к «понаехавшим». На это работает и подмена истории стран и населявших их людей историей государств и их властителей.
Диагностика
Резюмировать этот жутковатый набор можно утверждением: государство у нас плохое и жестокое по отношению к людям. Упрощенно можно сказать, что в демократических странах государство, как правило, лучше отдельного человека; у нас же — наоборот. Но, с другой стороны, это ведь означает, что у нас люди лучше государства. И здесь можно найти основания для осторожного оптимизма.
Разумеется, без совершенствования институтов не обойтись. Но не менее важен и человеческий фактор. Я далек от его идеализации. Большинство инвектив, адресованных нам, соотечественникам, увы, в той или иной мере справедливо. И в последние годы мы получили этому новые сильные подтверждения. Для понимания как минимум части из произошедшего слома массового сознания помогает категория цинизма, но не в узком, а в широком ее значении, покрывающем многие формы проявления и симптомов цинического мировоззрения. Здесь кажется весьма продуктивным подход немецкого философа Петера Слодердайка. Он рассматривает цинизм как хотя и ложное, но просвещенное сознание. Что отражает название его ключевой книги «Критика цинического разума» и позволяет выйти на ряд моментов, прежде всего — морально-этического характера.
С цинизмом открытым («цинизмом силы, при котором господствующие группы осуществляют свои цели откровенно аморальными методами») все более или менее понятно. На его описание и «разоблачение», думаю, не стоит тратить место. Но сложность в том, что он имеет свойство маскироваться, прикрываясь разными «объяснениями» и самооправданиями, что позволяет людям, не теряя психологического комфорта и самоуважения, сосуществовать со злом, но в мягких, «неоднозначных» его формах. Причем такие трансформации сознания самим человеком часто даже не осознаются. Назовем некоторые их варианты.
Ощущение беспомощности, неспособности повлиять на плохие, но кажущиеся неотвратимыми беды и события. Оно усиливается чувством морального одиночества: «Что я могу один?» К нему близко правило «выбора меньшего зла», поведение по принципу «пусть лучше это сделаю я, чем другой, заведомо плохой, который сделает хуже». Что как бы дает моральную индульгенцию на участие в, по сути, делании того же зла, но в более мягких, «терапевтических» формах. Известный и очень точный диагноз этому дала Ханна Арендт: „

«Те, кто выбирает меньшее зло, очень быстро забывают, что они выбрали зло».
Как писал Иммануил Кант: «Тот, кто становится пресмыкающимся червем, может ли затем жаловаться, что его раздавили?» У нас об этом на трагических примерах своего опыта принятия «меньшего зла» в условиях ГУЛАГа писал Варлам Шаламов. А Ежи Лец заметил:
«Не сущест­вует малого зла. Этику не измеришь арифметикой».
В «лихие 90-е» наши прекрасные либеральные экономисты уделили мало внимания перехвату моральной повестки консервативными силами. И отчасти их можно понять. Фото: Александр Река / ТАСС.
Казалось, в условиях многостороннего кризиса не до того. И уступки казались не такими уж серьезными. Но зло — это наклонная плоскость. И когда процесс пошел дальше, дойдя до реабилитации в массовом сознании образа Сталина, до возрождения идеи о якобы извечной злокозненности имманентно враждебного России Запада и далее по списку, было уже поздно. Политическая площадка, на которой формировались идеологемы «нового курса», была монополизирована официозом. Наступило время «единого учебника истории», государственной поддержки лишь «патриотического» искусства, переходящей все границы разнузданности телепропаганды ненависти ко всему «не нашему» и других форм массового оглупления. Как и поощрение эпидемии доносов, что есть, на мой взгляд, государственная легитимация подлости.
Одна из наших национальных болезней — пессимистический фатализм. В каком-то смысле мы — нация пессимистов. Мы очень склонны думать, что в любом случае «будет хуже». Еще Карамзин писал: «Старое зло нам привычней, чем новое добро, а новому добру как-то и не верится». И оправданности такого взгляда, к сожалению, есть много подтверждений. Но, с другой стороны, неверие в возможность хорошего препятствует любым положительным переменам и реформам с их неизбежным риском.
Один из популярных видов «объяснительной» мифологии — ссылка на якобы непреодолимую национальную ментальность. Для одних она — предмет гордости, «скрепа». Для других — проклятие. Дескать, мы, россияне, от природы или в силу истории морально-психологически непригодны для гражданского поведения, а деспотизм принимаем как неизбежность. Что, увы, несложно обосновать историческими примерами. Однако другими примерами это можно с такой же убедительностью опровергать. „

Концепция «неудачного народа», «особого пути» представляет своего рода комплекс национальной неполноценности, имеющий, на мой взгляд, психотерапевтическую или пропагандистскую, но не реально аналитическую ценность.
Вспоминается король из шварцевского «Обыкновенного чуда», оправдывающий свои подлости дурным наследством, полученным от предков.
Фактором, оказавшим очень сильное негативное влияние на общественное мнение и сознание, был феномен обманутого доверия. Во время перестрои?ки возник запрос на реальную демократию и устранение персонажеи? прежнего режима на всех уровнях власти (чего, как известно, не произошло). Но все же в политическои? и деловои? элитах появились и некоторые новые лица, а лица прежние освоили демократические манеры и стали произносить демократические слова. И люди им в общем поверили. К сожалению, вера эта не выдержала проверки реальностью. Хуже того, она цинично эксплуатировалась и нуворишами, и их административными соратниками, и мелкочиновнои? челядью. Как краи?няя форма цинизма возник даже термин «новое дворянство». Причем особенно охотно его стали примерять к себе сотрудники спецслужб.
Разумеется, разрыв между высокими, завышенными ожиданиями и суровои? реальностью, порождающии? феномен последующего социального разочарования в оценке происшедших перемен, — вещь в период транзита неизбежная. Реальность всегда отличается от романтических надежд и упрощенных идеализированных образов «счастливого будущего». «Революция ожиданий» — вещь обычная в эпоху реформ. Однако в нашем случае разрыв оказался чрезмерным, неприемлемо большим. И ценой, заплаченной за это, стала потеря доверия к демократическим институтам как таковым, к социальной справедливости вообще и даже к принципиальной возможности иметь честное правительство. А страшный рост системной коррупции стал иммманентной частью государственного управления. Одним из последствии? стало возникновение автократического режима с коррупцией как одним из механизмов контроля и манипуляции близкими к власти людьми. Фото: Александр Река / ТАСС.
Есть несколько способов анестезии общественной совести при виде производимого политического зла. Один из них — забота о повышении или как минимум поддержании определенного уровня бытового комфорта в повседневной жизни людей. Масштаб действий в этом направлении существенно различается и зависит от материального уровня бюджета региона. Но общая тенденция явно просматривается. Наиболее яркий пример — Москва со скачком в развитии бытовой инфраструктуры, с бурным строительством всевозможных торговых центров, отелей, культурных заведений, автомобильных дорог, метро вплоть до велосипедных дорожек и гигантских цветников. Об эстетической стороне дела сейчас не будем говорить. Но в целом нельзя не признать справедливость мэрской самооценки: «Москва похорошела». Действительно, городская жизнь стала комфортней. Но как давно известно, тот, кто предпочитает бытовые блага свободе, в конечном счете лишается и того, и другого. И ни сентиментальные «лучики добра», ни тиражирование в сетях милых котиков и детей тенденции «расчеловечивания» не отменяют.
Более тонкий вариант моральной драпировки политического зла — патерналистское поощрение управляемой, «послушной» культуры: продвинутые художественные выставки, модернистские театральные постановки, музыкальные концерты и т.д. Что создает обманчивую видимость творческой свободы и вообще «цивилизованности». Впрочем, в последнее время власти налагают цензурную лапу и на это, зачисляя политически неугодных творцов в «иноагенты» и вводя запрет на публичное представление их произведений, а то даже и на упоминание их имен. „

А «творцы» за небольшими, хотя очень значимыми в моральном плане исключениями, послушно принимают задаваемые сверху новые «правила игры».
Наверное, в житейском да отчасти и в творческом отношении это можно понять. Но, с другой стороны, отсутствие солидарности не только калечит творческие и человеческие судьбы конкретных людей, но и неизбежно ведет к понижению общего уровня произведений культуры.
Не оставили в стороне от этих процессов и науку. Даже в ведущих университетах страны, таких как «Вышка», МГУ, а также в академических институтах, произошли и продолжаются как кадровые «зачистки» кажущихся недостаточно лояльными профессоров и исследователей, так и «корректировка» программ и тематики. И даже высокий научный уровень и моральные качества кандидатов на увольнение порой являются не защитой, а скорей основанием для подозрения. Дескать, нужны не «умники» с независимыми мозгами, а послушные, управляемые. Реакция же научного сообщества на происходящее уничтожение даже ограниченной академической свободы, как и в среде художественной культуры, довольно вялая. В лучшем случае она сводится к конформистскому принципу принятия «меньшего зла» в надежде самосохранения и «спасения дела». Что можно бы понять, если не замечать эскалации происходящих негативных процессов, а также забыть о печальной закономерности, по которой цепь уступок, каждая из которых кажется не столь уж важной, в итоге приводит к утрате и главного, того, ради чего все уступки, казалось бы, и принимались. Так, ВШЭ, еще совсем недавно флагман в нашем высшем образовании, перестала существовать в этом качестве. С самыми негативными последствиями и для науки, и для полноценного образования, которое, «подстилаясь» под текущую политическую конъюнктуру, жертвует качеством выпускаемого ей на рынок труда и в общественную жизнь человеческого капитала.
Один из способов ухода от острых проблем — демагогия на тему ценностной нейтральности науки. Пусть фраза Паскаля, что, если Францию покинет сотня ученых, она превратится в страну идиотов, сегодня звучит драматическим преувеличением, но даже такой в целом консервативный и не столь уж далекий от нашего времени и современной науки Пастер писал: «Если бы Франция потеряла 100 политиков, то ущерб был бы небольшим, а если ее покинут 100 людей культуры и науки, она как страна перестанет существовать».
Еще один вариант — выборочное поощрение управляемой благотворительности. Вспомним хотя бы регулярные призывы НТВ к сбору средств на лечение конкретного несчастного ребенка. На мой взгляд, на фоне безумных по масштабу иных затрат государственных средств подобная спекуляция на человеческом сочувствии к чужим бедам сильно смахивает на цинизм. К тому же некоторые считают управляемую благотворительность своего рода вербовкой благотворителей, как и культуры, их превращение в соучастников проводимой государством политики, в отличие от независимой, «низовой» благотворительности, к которой власть, как и к любой неподконтрольной ей социальной активности, относится с недоброжелательной подозрительностью.
Нельзя не упомянуть и о дремлющем, но всегда готовом к активизации антисемитизме, а также о распространенном агрессивном неприятии «понаехавших». Но это отдельная и очень болезненная тема.
Подытожить это печальное, но необходимое для самоанализа перечисление защитных механизмов нашего травмированного сознания, думаю, можно категориями морального релятивизма и даже моральной глухоты, социальной инфантильности, безответственного «пофигизма». Живет логика персонажа Достоевского: «Свету ли провалиться иль мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай пить». И на этой «оптимистической» ноте перейдем к извечному российскому вопросу «Что делать?».
Моральная терапия
Нисколько не претендуя в этой статье на выдачу политических или социальных «рецептов», на «хирургические» способы лечения, обращаюсь к моральному, человеческому аспекту. Поскольку не только институты, но и конкретные поступки, поведение людей определяют очень многое. Человеческий фактор как минимум отчасти компенсирует плохие институты, что представляется здоровой реакцией на плохое качество государства. И без активного участия в политике самих граждан даже хорошие реформы, подобно карете из сказки о Золушке, превращаются в тыкву. Хотя мы видим, что и публичная героическая демонстрация своих принципов и несогласия с властями не дает гарантий успеха, а ведет зачастую к усилению репрессий.
Как писал исследователь политической этики Джеймс Дэвид Томпсон, «хотя этика порой кажется менее важной, чем все остальные вопросы, но поскольку она косвенно влияет на все принимаемые решения, в итоге именно она оказывается самой важной». А этика впрямую связана с интеллигентностью в подлинном, «лотмановском» смысле слова. Что предполагает готовность поступать не по выгоде, а по чести и совести, стыд, внутренние самозапреты на безнравственные поступки, «страдающую любовь к родине» как противоположность «холопскому патриотизму».
Сегодняшняя действительность, похоже, имеет к этому мало отношения. Но пренебрежение моралью для политиков отнюдь не неизбежность. Даже далекий от идеализма Бисмарк писал в мемуарах: „

«Война — это ад, и тот, кто развязывает ее росчерком пера, — сущий дьявол».
И прогресс техники лишь вводит нас в следующий круг ада. Ибо в отрыве от этики и культуры овладение новыми технологиями и искусственным интеллектом превращает нас в нечто подобное роботам.
Да, противостоять торжествующему аморализму, особенно на его пике, нелегко, опасно и далеко не всякому по силам. Но возможно. Вспомним пример из античности. Александр Македонский, покорив Персию, стал пренебрегать обычаями греческой демократии и заимствовал немало из восточных обрядов выражения холопской покорности властителю. В частности, обряд проскинезы. Суть его такова: царь на пиру поочередно поднимает бокал за каждого из приближенных (за очередностью тостов все с волнением следят). Тостуемый пьет свой кубок, совершает коленопреклонение и затем удостаивается поцелуя Александра. И вот на одном из пиров некто Каллисфен, ученик Аристотеля и человек, близкий к царю, услышав свое имя, не стал преклонять колен, а, выпив кубок, прямо направился к Александру за поцелуем. Тут один из приближенных льстецов крикнул: «Не дари, о, царь, поцелуя тому, кто не почтил тебя». На что Каллисфен громко ответил: «Что ж, значит одним поцелуем меньше». В итоге обряд превратился в фарс, и сама идея ввести проскинезу в эллинском мире провалилась. Так что поступок даже одного члена приближенной к властителю элиты может кое-что изменить. Правда, самого Каллисфена придворные интриганы в итоге съели.
Да, на поступок в духе Каллисфена способен далеко не каждый. И дело даже не только в недостатке смелости, но и в различиях психологических типов людей. Ведь даже просто отказ от пожатия плохому человеку руки для многих труден чисто психологически. Но хотя бы неучастие во зле, во лжи (по Солженицыну) — вещь, гораздо более доступная. На первый взгляд это minimum minimorum для любого порядочного человека, но, увы, под разными соусами очень многими не соблюдается, камуфлируясь, например, самооправданиями типа «я лишь выполнял приказ, как и все другие вокруг». Здесь, на мой взгляд, происходит подмена личной ответственности фикцией ответственности коллективной. И, значит, «если все виноваты, то не виноват никто».
Да, противостоять торжествующему аморализму, особенно на его пике, нелегко, опасно и далеко не всякому по силам. Но возможно. Вспомним пример из античности. Александр Македонский, покорив Персию, стал пренебрегать обычаями греческой демократии и заимствовал немало из восточных обрядов выражения холопской покорности властителю. В частности, обряд проскинезы. Суть его такова: царь на пиру поочередно поднимает бокал за каждого из приближенных (за очередностью тостов все с волнением следят). Тостуемый пьет свой кубок, совершает коленопреклонение и затем удостаивается поцелуя Александра. И вот на одном из пиров некто Каллисфен, ученик Аристотеля и человек, близкий к царю, услышав свое имя, не стал преклонять колен, а, выпив кубок, прямо направился к Александру за поцелуем. Тут один из приближенных льстецов крикнул: «Не дари, о, царь, поцелуя тому, кто не почтил тебя». На что Каллисфен громко ответил: «Что ж, значит одним поцелуем меньше». В итоге обряд превратился в фарс, и сама идея ввести проскинезу в эллинском мире провалилась. Так что поступок даже одного члена приближенной к властителю элиты может кое-что изменить. Правда, самого Каллисфена придворные интриганы в итоге съели. Фото: Георгий Чернышов / ТАСС.
Да, на поступок в духе Каллисфена способен далеко не каждый. И дело даже не только в недостатке смелости, но и в различиях психологических типов людей. Ведь даже просто отказ от пожатия плохому человеку руки для многих труден чисто психологически. Но хотя бы неучастие во зле, во лжи (по Солженицыну) — вещь, гораздо более доступная. На первый взгляд это minimum minimorum для любого порядочного человека, но, увы, под разными соусами очень многими не соблюдается, камуфлируясь, например, самооправданиями типа «я лишь выполнял приказ, как и все другие вокруг». Здесь, на мой взгляд, происходит подмена личной ответственности фикцией ответственности коллективной. И, значит, «если все виноваты, то не виноват никто».
Было бы нелепо недооценивать влияние материальной обусловленности на поступки человека. Один древнеримский философ заметил: «Жалованье делает человека рабом». Но не всегда и не до конца. Есть и другие, нематериальные мотивы поведения. Еще Сократ в Платоновой «Республике» говорил, что „

очень важную часть человека составляет его духовное начало — thymos. Именно оно подвигает человека совершать поступки, не находящие объяснения в рамках материалистических мотивов, а в предельных случаях — и жертвовать жизнью во имя отнюдь не материальных ценностей.
Борьба за личное достоинство — важная часть идентичности человека. Это находило то или иное воплощение в большинстве главных философских и религиозных систем. В современной гуманистической психологии это описывается как потребность в самореализации, или «потребность смысла жизни». Психологически доказано, что человек способен успешно действовать в жизни, лишь если он обладает сознанием ценности собственной личности. Иначе его вера в собственную «ничтожность» негативно влияет на его поведение, становясь как бы «самоорганизующимся пророчеством».
В последнее время опять обрели популярность стенания о нашей едва ли не генетической неспособности к демократии, о фатальной непреодолимости «московской матрицы» и т.п. При всем уважении ко многим их выразителям и их аргументации, полагаю, что они наносят немалый ущерб нашему общему моральному настрою. Принадлежа к умеренным «историческим оптимистам», я считаю, что у России нет цивилизационного запрета на переход от авторитаризма к демократии. У нас всегда, наряду с верноподданнической, выживала и воспроизводилась альтернативная, персоноцентристская контркультура. Обычно в доказательство ссылаются на великую русскую литературу. Но она — лишь один из ее источников: даже в самые тяжелые времена, вопреки всем гонениям и государственным репрессиям, не исчезала и «низовая» общественная активность в самых разных формах независимой общественной деятельности. Которую власти всегда старались как минимум притушить.
В фундаментальных вещах Россия не так уж отличается от других стран. Мудрец Льюис Кэрролл, автор приключений Алисы, писал: «История любой страны кишит постыднейшими фактами… Когда мы узнаем об истории больше, патриотизм наш рухнет или сменится злым цинизмом, или мы нарочно откажемся видеть правду. Чтобы он не приносил вреда, его надо принимать как сказание… Разновидность патриотизма — уже не чувство, а твердая, даже грубая вера, что твоя страна или твоий народ действительно лучше всех. А если наша нация настолько лучше всех, не обязана ли она всеми править? В самой крайней форме такой патриотизм становится расизмом толпы».
Но граждане страны, чаще под воздействием неудач и трагедий, вполне способны менять и господствовавшую «ментальность» нации, и траекторию развития страны. Причем в некоторых случаях неоднократно. Скажем, в Японии менее чем за сто лет четырежды (!) весьма кардинально менялись и нормативная ментальность, и связанная с ней политическая идеология. А еще более яркий пример — Израиль, где в пределах жизни одного поколения, по существу, зародилась новая нация, для которой прежняя тысячелетняя ментальность выживания через приспособление к нормам и нравам стран рассеяния в общем сохранилась лишь в ностальгических формах. А второе свободное поколение процесс завершило. Сформировалась новая идентичность израильтян. Разнообразная, но в ключевых моментах общая. „

«Банальность зла», детально проанализированная Ханной Арендт, — жестокая реальность нашей социальной жизни на разных ее уровнях.
Люди, находясь под давлением системы и политики, поощряющих поведение, плохое с точки зрения гуманных моральных стандартов, и наказывающих за противостояние, совершают ужасные вещи. Но другой великий психолог, Филипп Зимбардо, автор Стэнфордского тюремного эксперимента, описав «эффект Люцифера» — механизм легкого «превращения хороших людей в злодеев» и признав все резоны концепции банальности зла, противопоставил ей «банальность героизма». Причем он счел ее не уникальным, а потенциально почти нормальным явлением. «Каждый из нас может с легкостью стать героем или злодеем в зависимости от того, какие ситуационные силы на нас влияют… Но для любого общества важно создавать «героические образы… напоминать людям, что каждый из нас — герой, ждущий своего часа; что он готов услышать и поступить по совести, когда наступит решающий момент». И человек поступка в какой-то момент поднимается над давлением системы, над связанным с этим личным риском и опасностями. Порой даже сам того от себя не ожидая. «Человек-танк» — обычный китайский юноша, в одиночку вставший перед колонной танков на их пути на пекинскую площадь Тяньаньмэнь в трагическом мае 1989 года и «всего лишь» на 30 минут задержавший их движение, был признан журналом «Тайм» одним из 100 самых влиятельных людей ХХ века.
Но героизм, особенно не военный, а гражданский, совсем не обязательно связан с готовностью пойти на физический риск. Есть много других его форм. Пожалуй, главное в классификации Зимбардо — это моральный выбор человека, поднимающегося над ситуационным давлением во имя неких более для него важных принципов. И мне кажется, не случайно он завершил свою книгу цитатой из Солженицына: «Линия, разделяющая добро и зло, проходит… через каждое человеческое сердце — и через все человеческие сердца».
А мы завершим куда менее известной цитатой Козинцева из его текста о шварцевском «Драконе»: «В железный век мечты о золотом веке безумны. Но, может быть, именно они и помогают победить железо?» И еще напомним кантовскую максиму: «Этика — это спасательныи? круг человечества». Что особенно актуально во времена торжествующего аморализма. Конечно, в неи? звучит пафос моралистическои? идеализации. Но на то она и максима.
Александр Оболонский]]> Mon, 18 Aug 2025 14:30:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/18/landshafty-pravosudiia-v-suverennykh-stranakh https://gorby.media/articles/2025/08/18/landshafty-pravosudiia-v-suverennykh-stranakh Лагерь ГУПВИ в Челябинской области. Фото: «Архипелаг ГУПВИ Челябинская область» Яловенко А. Ф..
Глава 3. (главы 1, 2 и 3 в № 20–22)

Никто не должен быть оправдан. Соображения гуманности и сострадания не должны играть роли.
Георгий Димитров
Вернемся еще раз к «органиграмме» возмездия.
На ней под двумя пиками — международными Нюрнбергским и Токийским трибуналами — расположились военные трибуналы оккупационных зон принужденных к капитуляции стран-агрессоров.
Этажом ниже сочтем инфраструктуру правосудия в различных суверенных странах, как существовавших до Второй мировой войны, так и возникших после нее и вследствие нее, в том числе и после окончания режимов оккупации.
СССР
Советская судебно-организационная инфраструктура уже упоминалась при разговоре о ЧГК и об Указе от 19 апреля 1943 года. А какими действиями эта инфраструктура себя проявила?
Самым первым в СССР (да, собственно, и в мире) стал процесс в Армавире, состоявшийся вскоре после освобождения города (см. сноску 1), скорее всего в мае 1943 года, и носивший явно апробирующий характер. Судили — и приговорили к смерти через расстрел — бывшего начальника полиции Армавира Петра Сосновского. Но с учетом свежего Указа сочли наказание слишком мягким, и расстрел заменили виселицей. Во время казни, как только машина отъехала, к повешенному подскочили инвалиды войны и стали палками и костылями его бить. Публичная казнь, как видим, спровоцировала и соответствующую реакцию, но ценный оперативный опыт был получен и учтен.
Многие последовавшие за армавирским процессы были уже осознанно показательными и потому открытыми для тщательно отобранной прессы. Первые три из них состоялись еще во время войны, в 1943 году: в Краснодаре с 14 по 17 июля, в Краснодоне — с 15 по 18 августа и в Харькове — с 15 по 18 декабря. Подсудимые в Краснодаре — это 11 советских граждан, служивших во вспомогательных частях зондеркоманды СС 10а, главным образом на обслуживании газвагенов (автомобилей-душегубок). В Краснодоне — три коллаборанта: предатели и палачи «Молодой гвардии». В Харькове — смешанный круг подсудимых: трое немецких военнослужащих и один советский коллаборант (водитель душегубки). Приговоры — почти все к смертной казни (лишь в Краснодаре трое — к 20 годам каторжных работ). „

Казни осуществлялись строго назавтра после вынесения приговора, на центральных площадях городов — в присутствии, соответственно, 50, 5 и 40 тысяч человек.
В Краснодаре и Харькове — областных центрах — это комбинации из грузовиков и виселиц, а в районном Краснодоне — расстрел.
Все остальные советские процессы проходили уже после окончания войны, и на всех из них обвиняемыми были исключительно немецкие офицеры и рядовые. Три из них стартовали еще в 1945 году, в сроки проведения Международного военного трибунала — в Смоленске (15–19 декабря), Брянске (26–30 декабря) и Ленинграде (28 декабря 1945 — 4 января 1946 года). Еще пять процессов состоялись в январе 1946 года — в Николаеве, Минске, Киеве, Великих Луках и Риге (26 января — 2 февраля). И еще 10 процессов — в 1947 году, в октябре-декабре: в Сталино (Донецке), Бобруйске, Севастополе, Чернигове, Полтаве, Витебске, Кишиневе, Новгороде и Гомеле (см. сноску 2).
К двум десяткам публичных процессов примыкало множество непубличных, проходивших в закрытом режиме и в самых разных местах. Упомянем здесь только два самых громких — при всей своей «тишине» — коллаборантских процесса (пресса о них глухо, но писала): процесс генерала Андрея Власова и «власовцев» в августе 1946 года (всего 12 человек) и процесс атамана Петра Краснова и «красновцев» в январе 1947 года (всего 6 человек). Как первых, так и вторых — всех повесили. Пепел «власовцев» сбросили в ров или «клумбу невостребованных прахов» в Донском монастыре. Фотографии судебного процесса по делу о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в Новгородской области. Декабрь 1947 года. Фото: ГАРФ.
Большинство осужденных в 1943–1946 гг. были приговорены к виселице, а большинство осужденных в 1947 году — к 25 годам каторжных работ. Причина в том, что 26 мая 1947 года смертная казнь в СССР была временно запрещена. И только 12 января 1950 года — и то лишь по отношению к изменникам родины, шпионам и подрывникам-диверсантам — смертную казнь восстановили, но и каторжный «четвертак» не отменили. Всего, по неполным подсчетам А.Е. Епифанова, за 1943–1951 гг. по Указу 1943 года было осуждено не менее 81 780 чел., в том числе не менее 24 069 немецких военнопленных и других иностранцев3.
Тут необходимо оговориться: неисчерпаемый резервуар немецких военных преступников содержал в себе как таковой «Архипелаг ГУПВИ» — Главное управление НКВД по делам военнопленных и интернированных. В советский плен в общей сложности попало 2,4 млн одних только немецких военнослужащих, и к выявлению среди них лиц, причастных к военным преступлениям (а многие, разумеется, скрывали это), приступили еще в 1944 году.
К 1 ноября 1946 года на оперативном учете в лагерях и спецгоспиталях состояли 6804 организатора и участника военных преступлений, среди которых 6030 — немецкие военнопленные, остальные — это румынские, венгерские и итальянские. К ним следует добавить около 15 тысяч эсэсовцев, выявленных на медосмотрах по татуировке на предплечье левой руки.
В феврале 1950 года МВД СССР приняло решение освободить и репатриировать 17 457 осужденных или подследственных военнопленных. Но на 1 июля 1953 года в СССР все еще оставалось 19 118 иностранцев, осужденных за воинские преступления, из них 17 528 военнопленных и 1590 интернированных.
И в более поздние советские годы органами КГБ, не затухая, велась работа по выявлению и разоблачению отдельных преступников-коллаборантов, нередко завершавшаяся процессами над ними и, как правило, с расстрельными приговорами. Наиболее громкие процессы такого рода — журналиста Александра Юхновского, или «Алекса Лютого» (Москва, 1976–1977), и Антонины Макаровой, она же «Тонька-пулеметчица» (Брянск, 1978).
Западная Европа
Первой, наверное, следует назвать Францию с ее судами над коллаборантами и их первыми казнями еще до завершения самой войны. В частности, Пьер Пюшё, занимавший в вишистском правительстве Франсуа Дарлана пост министра внутренних дел, уже в мае 1943 года был арестован, а 4 марта 1944-го предстал перед военным трибуналом голлистов. 11 марта он был приговорен к смертной казни, а 20 марта расстрелян, став первым западным коллаборационистом, казненным по судебному приговору. К расстрелу был приговорен и Пьер Лаваль, первый назначенный маршалом Филипом Петеном премьер-министр в правительстве Виши. Перед казнью он попытался отравиться, но яд в капсуле, видимо, ослаб, и он не умер; ему промыли желудок, спасли жизнь, после чего — 15 октября 1945 года и согласно приговору — аккуратно расстреляли. Пьер Пюшё на суде. Фото: архив.
Что касается собственно немецких преступлений, то, наверное, самое громкое из них — трагедия деревни Орадур-сюр-Глан. 10 июня 1944 года батальон 2-й танковой дивизии СС «Рейх» стер ее с лица земли и истребил — расстрелял или сжег живьем — ее жителей, всех 642. Между 12 января и 11 февраля 1953 года в Бордо проходил военный суд, где обвинения были выдвинуты против 65 остававшихся в живых эсэсовцев — из 200, участвовавших в акции. В зале суда из этих 65 набрался только 21 человек (в основном эльзасцы), все в голос заявлявшие, что в СС их призвали, разумеется, насильно, против воли (malgre-nous). В выдаче остальных, граждан ФРГ, Германия французскому суду отказала4. Виновными признали 20 человек, из них эльзасцев отпустили почти сразу (по амнистии), а нескольких осужденных немцев — в 1958 году.
Клаус Барбье, он же «Лионский мясник», начиная с 1942 года был шефом гестапо в оккупированном немцами Лионе. Французские суды четырежды — за разные преступления — судили его, причем трижды — в 1947, 1952 и 1954 гг. — заочно и с одинаковым приговором: смертная казнь. От смерти его тогда спас… корпус армейской контрразведки США, завербовавший Барбье в свои агенты. С помощью США он в 1951 году перебрался в Боливию, где стал Клаусом Альтманом, гражданином этой страны. Работал — консультантом различных боливийских правительств по вопросам борьбы с партизанами, в том числе и при поимке Че Гевары в 1967 году. Серж и Беата Кларсфельды вышли на его след в начале 1970-х годов. В 1983 году Боливия его арестовала и передала Франции. Судили Барбье в мае-июле 1987 года и на сей раз приговорили к пожизненному заключению. В тюрьме, в 1991 году, он и умер. Клаус Барбье. Фото: архив.
А вот Великобритания от преследования нацистских военных преступников на своей территории в постоккупационное время практически самоустранилась. И дело тут не в традиционной требовательности к качеству доказательств, а в фундаментальном принципе территориальности, предусматривавшем правомочие и ответственность лишь для преступлений, совершенных на британской земле и нигде больше. Соответствующие поправки в законодательство были внесены только в 1991 году, уже на спаде «охоты за нацистами». „

В Нидерландах под следствием из-за сотрудничества с немецкими оккупационными войсками в разные годы находилось 425 тыс. человек — от добровольцев вермахта до грайферов, искавших и выдававших нацистам евреев и участников Сопротивления.
В целом отношение послевоенных властей к «своим» коллаборантам и даже военным преступникам было весьма снисходительным, что однажды — в 1976 году — привело даже к правительственному кризису.
Поводом к нему послужил случай польско-нидерландского предпринимателя (до войны — импорт леса и антиквариата из Польши и др.) и экс-эсэсовца Питера Ментена. Он был ценителем живописи, но свою личную — уникальную — коллекцию формировал главным образом за счет мародерства коллекций поляков и евреев на оккупированных землях. Но обвиняли его не в фанатичной любви к искусству, а в соучастии в убийствах евреев и поляков во Львове и ряде окрестных сел. 16 мая 1945 года его арестовали, но вскоре освободили за «недостатком улик». В 1948 году его арестовали вновь и приговорили к трем годам тюрьмы, через год сокращенным до восьми месяцев. В 1950 году выдачи Ментена потребовала Польша, но Голландия отказала. Питер Ментен в ожидании суда, 1977. Фото: архив.
Бездействие или покрывательство голландских властей продолжалось еще долго. Но в 1976 году по телевидению был показан документальный фильм, в котором свидетели прямо обвиняли Ментена в убийствах. Опасаясь ареста, Ментен бежал в Швейцарию, но был выдан ею Нидерландам по запросу. В 1977 году суд в Амстердаме приговорил его к 15 годам тюрьмы за убийства в Подгородцах. Но в 1978 году Голландский верховный суд отменил приговор и отправил дело на новое рассмотрение. Новый процесс состоялся в Роттердаме в 1980 году: суд приговорил Ментена к 10 годам тюрьмы и штрафу в 100 тыс. гульденов. Но срок сократили, и на свободу он вышел уже в 1985 году. Он окончил свои дни в первоклассном доме для престарелых в Лоосдрехте. „

За коллаборационизм и службу в СС трибуналы Бельгии вынесли 4170 смертных приговоров валлонским и фламандским коллаборационистам, но только 230 из них были приведены в исполнение.
В первые годы после войны в Италии расследовалось множество дел немецких нацистских преступников, изредка проходили и суды над ними. Так, в 1948 году бывший начальник Римского гестапо оберштурмбаннфюрер СС Герберт Капплер был приговорен к пожизненному заключению (см. сноску 5).
Но стержнем варианта преследования нацистских преступников по-итальянски стал нарратив «компромисса с прошлым», так и норовивший перерасти в нарратив «Ну хватит, баста, подведем черту!». Такая политика была обусловлена холодной войной — как борьбой против мирового коммунизма, так и против внутреннего, итальянского, коммунизма тоже. А после приема в НАТО ФРГ в 1955 году Италия решила и вовсе перестать преследовать немцев, ответственных за массовые злодеяния в Италии.
Одной из «обеспечительных мер» этого компромисса стало принятое в 1960 году решение военного прокурора Италии Энрико Сантаросе о «временном архивировании» после завершения расследований — или попросту о сокрытии — самих следственных дел, а было их аж 2274 (см. сноску 6)! Физически они были складированы в подвале «Палаццо Чези» — здания Главной военной прокуратуры в Риме. Тем не менее 1300 таких дел были переданы в 1966 году Государственной прокуратуре Италии и еще 20 — следственным органам ФРГ. Только в 1994 году был обнаружен опечатанный шкаф с 695 такими делами, названный потом «Шкафом стыда» (см. сноску 7). Для находившихся в нем дел (по-видимому, самых важных) срок такой «архивации» растянулся на 34 года.
Военный прокурор Рима Антонино Интелисано обнаружил этот шкаф почти случайно — расследуя дело гауптштурм-фюрера СС Эриха Прибке, служившего под началом Капплера в Римском гестапо. Прибке, кроме депортации итальянских евреев в Аушвиц, инкриминировались подготовка и личное участие в расстреле 24 марта 1944 года в Ардеатинских пещерах 335 итальянцев-заложников, в том числе 75 римских евреев, — в качестве 10-кратного возмездия за убийство днем ранее 33 немецких полицейских в Риме. Эрих Прибке. Фото: архив.
После войны Прибке был арестован, обвинен в военных преступлениях и интернирован, но бежал из британского лагеря и вместе с семьей, «крысиными тропами», по фальшивой визе и с фальшивым паспортом переправился в перонистскую Аргентину. Осев в городке Сан-Карлос-де-Барилоче у подножия Анд, он около 50 лет прожил в Аргентине — свободным человеком, под своим именем и с действующим аргентинским паспортом (в 1952 году — и тоже на свое имя — он получил и германский паспорт).
В 1994 году журналист Сэм Доналдсон снял для американского канала ABC репортаж о Прибке, где тот открыто и без раскаяния рассказывал о своей роли в расстреле заложников. После чего Прибке был вновь арестован и 1,5 года жил под домашним арестом в ожидании экстрадиции в Италию (см. сноску 8), которая состоялась только в конце 1995 года. В августе 1996 года итальянский суд оправдал Прибке — за истечением срока давности. Но по ходу суда выяснилось, что Прибке лично застрелил двух итальянцев, после чего Кассационный суд аннулировал оправдательный приговор, а новый суд присудил Прибке 15 лет тюрьмы (ввиду заявленного слабого здоровья срок был снижен до 10 лет). В марте 1998 года апелляционный суд приговорил его к пожизненному заключению — с разрешением отбывания наказания, с учетом возраста, под домашним арестом. Умер он в Риме 11 октября 2013 года в возрасте 100 лет, похоронен в Италии, но в засекреченном месте.
Северная Европа
Первые лица немецкой оккупационной власти в Норвегии — рейхскомиссар Терховен и генерал-лейтенант Бёме покончили свои жизни самоубийствами. Норвежское правосудие практически ограничилось судом над Видкуном Квислингом — бывшим главой коллаборантского правительства Норвегии. Квислинга, арестованного 9 мая 1945 года, судили в Осло — с 20 августа по 10 сентября. Его приговорили к смертной казни и расстреляли 24 октября 1945 года. Само слово «квислинг» (с маленькой буквы) стало вселенским синонимом предательства и коллаборационизма. „

В Дании после 9 мая 1945 года за коллаборационизм, службу в вермахте и СС через суд прошло более 40 тысяч чел., из них около 13 тысяч были оштрафованы либо посажены в тюрьму, более 40 чел. приговорены к смертной казни.
С 15 ноября 1945 по февраль 1946 года в Финляндии, в Хельсинки, проходила серия судебных процессов над Вяйнё Таннером, Ристо Рюти и другими политиками, руководившими страной во время войны. Таннер, в частности, был осужден на 5,5 года. 26 сентября 1947 года, после вступления в силу Парижского мирного договора, Контрольная комиссия союзников (СССР и Великобритании) покинула Финляндию. После этого президент Паасикиви помиловал или освободил по условно-досрочному освобождению всех до одного фигурантов этих процессов.
Восточная Европа
Явный акцент на немецких преступлениях на своей земле сделала Польша. 18 февраля 1946 года был создан Верховный национальный трибунал, действовавший по 1948 год (см. сноску 9). Его решения и постановления были окончательными и обжалованию не подлежали, подсудимым только и оставалось просить о помиловании у президента Польской Народной Республики.
Всего этот трибунал провел семь процессов: 1) против Артура Грейзера (Познань, с 22 июня по 7 июля 1946 г.), приговор: смертная казнь; 2) против Амона Гёта (Краков, с 27 августа по 5 сентября 1946 г.), смертная казнь; 3) против Людвига Фишера, Людвига Лейста, Йозефа Мейзингера и Макса Дауме (Варшава, с 17 декабря по 24 февраля 1947 г.), приговор: Лейст — 8 лет заключения, остальные — смертная казнь; 4) против Рудольфа Хёсса (Варшава, с 11 марта по 29 марта 1947 г.), смертная казнь; 5) против 40 служащих концлагеря Аушвиц («Первый освенцимский процесс»: Краков, с 24 ноября по 16 декабря 1947 г.), приговоры: 23 человека — смертная казнь через повешение, из них двоим смягчено до пожизненного заключения, 6 человек — пожизненное заключение; 6) против Альберта Форстера (Гданьск, с 5 апреля по 29 апреля 1948 г.), смертная казнь; 7) против Йозефа Бюлера (Краков, с 17 июня по 5 июля 1948 г.), смертная казнь. Кроме этого, Верховный национальный трибунал признал руководство Генерал-губернаторства преступной организацией. Эрих Кох в суде. Фото: архив.
Все последующие — после 1948 года — процессы, касавшиеся военных преступлений, велись уже обычными гражданскими судами. Самый известный из них — процесс против Эриха Коха, экс-гауляйтера Восточной Пруссии и рейхскомиссара Украины. В мае 1949 года он был передан англичанами СССР, а тот передал его Польше. Суд над ним начался в Варшаве лишь 19 октября 1958 года и длился более четырех месяцев. 9 марта 1959 года Коха приговорили к смертной казни, но приговор исполнен не был, формально — из-за его слабого здоровья. В заключении Кох прожил еще свыше четверти века, пока не умер в тюрьме Барчево в 1986 году в возрасте 90 лет. Похоронен тайно, в безымянной могиле на местном тюремном кладбище.
Внесистемно, но все-таки перепадало и тем полякам, кто в военные годы совершал тяжкие гражданские преступления против своих же сограждан-евреев. В частности, на процессе против Болеслава Рамотовского и других, состоявшемся 16 и 17 мая 1949 года в Ломжинском окружном суде, главных палачей Едвабно, где соседи-поляки убили 10 июля 1941 года сотни своих соседей-евреев, в том числе и сожгли их в частном сарае, был вынесен один смертный приговор и десятки больших судебных сроков (см. сноску 10). Карл Герман Франк. Фото: архив.
В Чехословакии перед Чехословацкими чрезвычайными народными судами предстало около 22 тысяч военных преступников, было вынесено около 750 смертных приговоров. Самые лютые из подсудимых — обергруппенфюрер СС Карл Герман Франк, бывший статс-секретарь Имперского протектората Богемии и Моравии, и Курт Далюге, начальник нацистской полиции, который после покушения на Гейдриха стал исполняющим обязанности рейхспротектора Богемии и Моравии. Далюге был арестован американскими войсками в Любеке в июле 1945 года, а в январе 1946 года его экстрадировали в Чехословакию.
Судебный процесс над Франком начался в марте 1946 года, среди свидетелей — женщины из Лидице. Оба — Франк и Далюге — были повешены во дворе пражской тюрьмы Панкрац, соответственно, 22 мая и 23 октября 1946 года, причем казнь Франка была публичной.
В Венгрии вопрос наказания военных преступников возник еще до завершения войны. С 3 февраля 1945 года в стране функционировали народные суды, правомочные судить военных преступников. Они успели рассмотреть 58 953 дела, осудить по ним 26 286 человек, из них 476 к смертной казни (реально казнили 189 человек).
Одним из последних процессов был суд над 97-летним Шандором Кепиро, офицером венгерской жандармерии, которого обвиняли в убийстве в 1944 году его отрядом венгерской армии более чем 1200 евреев, сербов и цыган в сербском Нови-Саде в январе 1942 года. Процесс начался 5 мая 2011 года и закончился 18 июля… оправдательным приговором. 3 сентября Кепиро умер в больнице. Шандор Кепиро. Фото: Scanpix AFP.
Юго-Восточная Европа
Особенностью этого региона является то, что непосредственно ему, а точнее, территории Греции, Албании и Югославии, был посвящен отдельный сопутствующий Нюрнбергский процесс — седьмой по счету из 12 («США против Листа и др.» — см. «Горби», № 22). Он исследовал массовые убийства сотен тысяч мирных жителей в Греции, Албании и Югославии, взятых в заложники, грабежи и разрушение деревень и городов, убийство и жестокое обращение с военнопленными, убийства и отказ комбатантам в статусе военнопленных, убийство, пытки, депортации и отправка в концлагеря греческих, албанских и югославских гражданских лиц.
Этот процесс в значительной степени «разгрузил» соответствующую задачу для Греции, которой, впрочем, оставалось разобраться с собственными изменниками, совершившими 18 апреля 1941 года — в день самоубийства премьер-министра Коризиса — государственный переворот. Вопреки решимости и решению правительства продолжать линию «охи» (греч. «нет!»), то есть политику сопротивления итальянским и немецко-болгарским оккупантам, командиры армейских соединений отказались повиноваться и, сместив командующего армией Питцикаса, поставили на его место командира 3-го (Эпирского) армейского корпуса генерала Георгиса Цолакоглу. Уже 20 апреля — в день рождения Гитлера — Цолакоглу подписал в Лариссе с командиром 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» обергруппенфюрером СС Зеппом Дитрихом акт перемирия (де-факто капитуляции). После чего прозябал полтора года премьер-министром марионеточного правительства оккупированной Греции, доведя страну до голода, унесшего до 300 тыс. жизней, но так и не дождавшись ощущения равноправного с Германией союзничества, на которое почему-то рассчитывал. В 1945 году греческий суд счел все это изменой и приговорил Цолакоглу к смерти, но позднее заменил ее на пожизненное заключение, а умер он в мае 1948 года. Драголюб Михайлович. Фото: Getty Images.
Основными театрами военных действий генерал-фельдмаршала Эвальда фон Клейста во время Второй мировой войны были Югославия и СССР. 25 апреля 1945 года он был арестован американскими войсками и вывезен в Лондон, его привозили и в Нюрнберг в статусе свидетеля. В сентябре 1946 года, в соответствии с Законом № 10, он был передан Югославии, где в августе 1948 года был приговорен Югославским народным судом к 15 годам каторжных работ (см. сноску 11).
Но главной мишенью югославских властей были все же «свои» — но не свои-коллаборанты, а свои — соратники по борьбе с Гитлером, но конкуренты по борьбе за власть в стране. Так, на Белградском процессе 16–17 июля 1946 года судили Драголюба (Дражу) Михайловича — командира так называемого «Югославского войска в Отечестве» (четников). После поражения Югославии в апрельской войне 1941 года как четники, так и партизаны-коммунисты не признали капитуляцию и вплоть до ноября 1941 года действовали против немцев совместно. Однако уже в ноябре 1941 года временное сотрудничество двух антиоккупационных движений Сопротивления сменилось непримиримым вооруженным противостоянием. После окончания Второй мировой войны Михайлович продолжил борьбу против правящего режима Федеративной народной республики Югославия и был объявлен вне закона. В марте 1946 года он был схвачен в ходе спецоперации и по приговору суда в ночь с 16 на 17 июля 1946 года расстрелян (см. сноску 12).
То же и в Албании, где с 17 ноября 1944 года установилась диктатура компартии во главе с Энвером Ходжей. 15 декабря 1944-го был сформирован чрезвычайный трибунал — «Специальный суд над военными преступниками и врагами народа». Уже из названия трибунала ясно, что вместе с пронемецкими или проитальянскими коллаборантами на скамью подсудимых посадят всех «врагов народа», то есть врагов Ходжи и компартии. Заседания суда проходили в Тиране с 1 марта по 13 апреля 1945 года. Из 63 подсудимых 17 были приговорены к смертной казни, еще 9 — к пожизненному заключению. В 1945–1948 гг. последовало еще несколько показательных процессов со смертными приговорами.
В сентябре 1944 года власти Румынии передали советской стороне архивы разведки и Сигуранцы, раскрывавшие их кадры и агентуру. На основании этих данных СМЕРШ арестовал в Румынии к середине ноября 1944 года 794 человека, включая 546 агентов румынских спецслужб.
При этом в Румынии велось и самостоятельное преследование лиц, совершивших военные преступления, в том числе на оккупированной территории СССР. Казнь Антонеску. Фото: Википедия.
12 марта 1945 года был принят закон № 312 «О разоблачении и наказании виновных в разорении страны и военных преступлениях». Были созданы Народные трибуналы в Бухаресте (рассматривал дела о военных преступлениях на территории СССР) и в Клуже (рассматривал военные преступления со стороны преимущественно венгров в Северной Трансильвании), которые за период своего существования (до 28 июня 1946 года) рассмотрели дела в отношении 2700 обвиняемых, из которых 668 человек осудили (многих заочно). Оба трибунала вынесли 48 смертных приговоров, из которых в исполнение были приведены четыре.
31 августа 1945 года кондукэтор и маршал Йон Антонеску был передан представителям советского командования, но в апреле 1946 года его вернули румынскому правительству. С 10 по 17 мая 1946 года был созван Первый Румынский народный трибунал, судивший 25 человек, в том числе и Антонеску. К смертной казни — расстрелу были приговорены 14 человек, в том числе Антонеску и губернатор Транснистрии Георге Алексяну. 1 июня Антонеску был расстрелян в лесу недалеко от Жилавской тюрьмы.
Там, где не стреляли: США, Канада, Латинская Америка, Израиль
Среди стран-победительниц были, разумеется, и те, на чьей основной — материковой — территории непосредственных боевых действий не велось, как, например, США, Канада, Австралия (сюда б напрашивалась и Великобритания, когда б не Ковентри и прочие бомбардировки). А стало быть, не совершалось и военных преступлений.
Что вовсе не значит, что на их территории после войны не было военных преступников. Заметное число кандидатов в таковые из числа граждан довоенных изводов Польши и стран Балтии расселилось после войны по лагерям ДиПи (displaced persons — перемещенные лица) и, уклоняясь от репатриации в СССР, постепенно, под прикрытием холодной войны и с помощью переселенческих структур ООН, перетекало в Новый Свет.
Если вдруг обнаруживалось (чаще по доносу соседей, реже по запросу других стран на экстрадицию), что тот или иной иммигрант с видом на жительство в Канаде или США подозревается в военных преступлениях, его обязательно находили, судили и наказывали — но не тюрьмой за содеянное в годы войны (если только жертвами не были граждане США), а депортацией из страны — за сокрытие правдивых сведений о себе и прочие нарушения правил иммиграции и натурализации, являющихся административными правонарушениями (см. сноску 13). Долгие годы после окончания войны этот риск и был потолком возмездия для экс-коллаборантов. Родион Акульшин. Фото: архив.
Подлежал ему и бывший советский крестьянский поэт Родион Акульшин (1896–1988), сменивший в ДиПи-лагерях свою фамилию на Березов, а гражданство на липово-польское. В 1951 году, вскоре после прибытия в Штаты, он отклонился от стандарта тишайшего иммигрантского поведения и опубликовал статью «Здравствуй, Америка», в которой сообщил властям свою настоящую фамилию и рассказал о своем прошлом, опустив только факты сотрудничества с нацистами (см. сноску 14).
Что ж, его — за ложь консулу и за то, что, назвавшись поляком, он лишил настоящего, нелипового поляка американской визы — судили. И подозревали: а раз ты русский, то не агент ли КГБ? Приговор — вон из США в двухнедельный срок!
Но за Березова вступились в том числе высокопоставленные американцы. Появился даже термин — «Березовская болезнь», и само его дело растянулось на шесть лет (с 1952 по 1957 г.), получив большую огласку в русских эмигрантских и американских политических кругах.
Лишь в 1979 году министерство юстиции США создало Отдел специальных расследований с мандатом преследования нацистских преступников, оказавшихся на территории США. Еще позднее — аналогичные органы создали Канада (1987), Великобритания (1991) и Австралия.
Согласно докладу Департамента социального обеспечения США, подготовленному по запросу палаты представителей Конгресса, за период с 1962 по 2015 год было выявлено 133 человека — легальных резидентов США, приговоренных к депортации из-за обвинений в совершении военных преступлений. Из них 38 были действительно депортированы, а остальные — после разоблачения — либо уехали сами, либо умерли раньше намеченного срока депортации. Ивана (Джон) Демьянюк. Фото: архив.
Самое, наверное, громкое — дело Ивана (Джона) Демьянюка (1920–2012, в США — с 1952 г.). В конце 1970-х гг. его обвинили в том, что он и есть тот самый «Иван Грозный» — надзиратель-садист в бывшем концлагере Треблинка. В 1986 году его экстрадировали в Израиль: несколько узников опознали «Ивана Грозного» прямо в зале суда, приговорившего Демьянюка — в 1988 году — к смертной казни. Но стать вторым, после Эйхмана, казненным в истории Израиля ему не привелось: в 1993 году Верховный суд Израиля отменил приговор за недостаточностью доказательств.
Демьянюк вернулся в США, где ему вернули гражданство. Но в 2001 году начался новый процесс. Суд установил, что во время войны он служил охранником как минимум в четырех лагерях — Собиборе, Майданеке, Флоссенбурге и Травниках. В 2004 году его вновь лишили американского гражданства, а в 2005-м — решили депортировать на Украину, но потом отказались от этой идеи — из-за сформировавшегося там политического движения в его защиту. В 2009 году иммиграционное ведомство США объявило о новом запросе — на этот раз немецком, с обвинением в соучастии в убийстве около 29 тысяч евреев в Собиборе. Новый суд продолжался 18 месяцев и закончился в мае 2011 года: приговор — 5 лет заключения. Однако приговор так и не вступил в силу, поскольку апелляционный суд не успел вынести свой вердикт до смерти Демьянюка: он умер в немецком доме для престарелых — так и не осужденным.
Список этот пополнялся и после 2015 года. Самым последним, возможно, был кейс Карла Бергера из штата Теннесси — бывшего охранника Меппенского филиала концлагеря Нойенгамме. В 1959 году он, соврав, переселился в США, а спустя 60 с лишним лет спокойной жизни — в 2021 году — 95-летнего Бергера депортировали в Германию. Дело его, впрочем, ограничилось допросом, а не судом: для осуждения имевшихся улик оказалось недостаточно. Адольф Эйхман. Фото: архив.
Сильная украинская диаспора в довоенной Канаде была причиной того, что среди перемещенных лиц, устремившихся после войны в Канаду, значительную долю составляли украинцы. Родственные связи при этом переплетались с политическими. В 1946 и 1947 годах Комитет украинцев Канады обратился в парламент страны с просьбами принять в страну ветеранов как Организации украинских националистов (ОУН) и Украинской повстанческой армии (УПА), так и дивизии Ваффен-СС «Галичина», созданной 28 апреля 1943 года на Западной Украине и укомплектованной этническими украинцами.
В 1948 году канадское правительство начало массово принимать украинских иммигрантов из лагерей для перемещенных лиц. Большинство из них были членами или сторонниками ОУН и УПА. Был среди них и Михаил Хомяк, редактор украинской ежедневной газеты «Краковские вести». К 1950 году отделения ОУН открылись буквально по всей Канаде, была создана Канадская лига освобождения Украины, которая в течение десятилетия, до 1959 года, существовала отдельно от Комитета украинцев Канады из-за своей открытой поддержки Степана Бандеры.
Среди иммигрантов был и Ярослав Хунка (Гунько), ветеран «Галичины». Представляя его, 98-летнего, 22 сентября 2023 года в канадском парламенте как «участника героической борьбы с русскими с 80-летним стажем», Энтони Рот, спикер парламента, породил серьезный скандал и подставил себя (пришлось уйти в отставку), да и президента Украины Владимира Зеленского тоже.
В феврале 1985 года, после упорных слухов о том, что доктор Йозеф Менгеле, возможно, находится в Канаде, указом премьер-министра Брайана Малруни было начато расследование присутствия нацистских военных преступников в стране. Была создана Комиссия по запросу о военных преступниках в Канаде во главе с судьей Верховного суда Квебека Жюлем Дешеном. Комиссия представила свой доклад в декабре 1986 года. Ее работа резко обострила отношения между еврейской общиной, с одной стороны, и украинской и прибалтийской — с другой. Последние протестовали против использования любых доказательств, происходящих из СССР и стран Восточной Европы, в чем преуспели.
Комиссия рассмотрела материалы на 883 военных преступников, находящихся, возможно, в Канаде. Очевидный состав преступления она нашла лишь у 20 подозреваемых, еще 97 попадали бы под подозрение, если брать на веру и документы из Восточной Европы. До суда дошли лишь считанные единицы, что вызвало международную критику канадского правительства за отсутствие ответственного подхода к делам нацистских преступников.
Зато существенные изменения произошли в канадском законодательстве. В июне 1987 года его подтянули к американскому. Военные преступления, совершенные за границей, стало возможно рассматривать и в канадских судах. Изменен был и иммиграционный закон, сделав возможными лишение гражданства и депортацию военных преступников. „

Случаи непосредственного преследования нацистских преступников в странах Латинской Америки и Австралии были, как и в Канаде, единичными.
Совершенно особое место в этом контексте занимает Израиль как государство, возникшее — по решению ООН — только в мае 1948 года. Как еврейское государство он стал местом сосредоточения многочисленных жертв Холокоста.
В 1961 году в Иерусалиме состоялся процесс над похищенным из Аргентины оберштурмбаннфюрером СС Адольфом Эйхманом (1906–1962) — одним из главных планировщиков Холокоста в целом. Этому процессу суждено было стать поворотным в восприятии и осмыслении Холокоста. На послевоенных судебных процессах по большей части не уделялось особого внимания преступлениям против евреев (единственное исключение — разве что Польша), и в первые годы после войны знание мировой общественности о Холокосте было слабым. Все изменилось в 1961 году благодаря процессу над Эйхманом. Характер и степень его подготовки и документации были поистине выдающимися, задавшими столь высокий уровень историко-научной проработки, что повлияло на подготовку процессов в других странах, в особенности в Германии.
* Признаны экстремистскими организациями и запрещены в РФ.]]> Thu, 14 Aug 2025 21:21:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/14/tretii-put-v-tupik https://gorby.media/articles/2025/08/14/tretii-put-v-tupik Тема упадка социал-демократии давно стала притчей во языцех. Мейнстримные левые партии, десятилетиями игравшие ключевую роль в электоральной политике, теряют поддержку избирателей — этот процесс длится уже около сорока лет и особенно обострился в последние два десятилетия. Средняя доля голосов, отданных за социал-демократов в странах Европы, сократилась более чем на 10% с момента Великой рецессии (2008–2013) — и тенденция к снижению сохраняется. Нынешней лидер британской оппозиции — правый популист Найджел Фарадж — на акции фермеров. Фото: NEIL HALL / EPA / TASS.
Самая короткая история социал-демократии
Даже в тех случаях, когда социал-демократы сохраняют видимое присутствие в парламенте, это все чаще сопровождается институциональной слабостью и зависимостью от нестабильных коалиций. В Германии СДПГ в 2021 году получила 25,7%, но смогла сформировать правительство только в альянсе с «зелеными» и либералами. Этот союз стал политически неустойчивым и в значительной мере был парализован внутренними противоречиями. Во Франции Социалистическая партия фактически потеряла статус общенациональной силы, набрав меньше 10% на предпоследних выборах в парламент, а сейчас действует в рамках дисфункциональной левой коалиции. В центре Европы, в Австрии, одна из самых исторически сильных социал-демократических партий показала худший результат с 1918 года. „

В Польше и Чехии социал-демократические партии исчезают с политической карты: в первом случае — с 8,6% на последних выборах, во втором — не преодолев парламентский барьер.
Даже в Скандинавии, долго служившей моделью для всей европейской социал-демократии, наблюдается устойчивая тенденция к снижению поддержки, несмотря на относительный успех местных социал-демократов на общеевропейском фоне.
Чтобы понять, как европейская социал-демократия пришла к современному кризису, необходимо очертить основные этапы ее развития — периоды подъемов, трансформаций и политической адаптации в последние сто лет. Канцлер ФРГ и кандидат на пост канцлера Германии от Социал-демократической партии (СДПГ) Олаф Шольц на пресс-конференции по итогам парламентских выборов. Фото: AP / TASS.
Первая волна изменений приходится на период между Первой и Второй мировыми войнами. Тогда социал-демократические партии приняли парадигму мирного перехода к социализму парламентским путем. Их основной социальной опорой стали индустриальные рабочие, чьи интересы эти партии представляли напрямую. В крупных европейских странах социал-демократы могли претендовать на 30–40% голосов и играть ведущую роль в коалиционных правительствах. В этот период окончательно закрепился стратегический раскол между социал-демократическим и коммунистическим движениями: второе — вдохновленное идеей революции — избрало путь радикального разрыва с буржуазными институтами и ставило целью строительство «рабочего государства» с отменой частной собственности.
После Второй мировой войны начинается следующая волна — эпоха зрелой социал-демократии. В условиях послевоенного консенсуса социал-демократические партии смогли расширить свою электоральную базу за пределы рабочего класса, апеллируя к новым слоям городского среднего класса и профессионалам. Их проектом стало «государство всеобщего благоденствия», основанное на кейнсианском макроэкономическом регулировании, активной фискальной политике, национализации ключевых отраслей, полной занятости и всеобщем доступе к здравоохранению, образованию и социальной инфраструктуре. Таким образом, экономическая политика получала прямую и обратную связь — социал-демократы помогали создавать новые сектора экономики с достойными условиями труда, а профессионалы в этих индустриях становились новой, расширенной базой поддержки для мейнстримных левых.
Кейнсианская экономическая политика стала в тот период доминирующей идеей, и схожие экономические меры были приняты всем политическим спектром. Экономист Джон Мейнард Кейнс. Фото: Getty Images.
Нефтяной кризис 1970-х и стагфляция привели к неожиданной и резкой смене парадигмы политэкономического мышления. На смену кейнсианской экономике спроса пришла монетаристская экономика предложения. Монетаристы утверждали, что инфляция всегда является монетарным явлением и должна пресекаться через контроль денежной массы, а не стимулирования спроса. В западном мире началась эра стимулирования предложения, с фокусом на дерегулирование, снижение налогов, сокращение государственного вмешательства в экономику, глобализацию торговли и финансов. Кризис 1970-х годов обозначил подъем неолиберального экономического мышления, которое в целом доминирует в мире по сей день.
Как на это реагировали социал-демократы? Европейская социал-демократия постепенно адаптировалась к неолиберальному сдвигу, вырабатывая новый консенсус — политику «третьего пути». Падение Берлинской стены и Восточного блока ускорило эти процессы. Перед социал-демократическими лидерами встал вопрос: как сохранить в своих программах пафос социального прогресса, но уже при доминировании либеральной политики и глобальной экономики?
Здесь можно сделать монтажную склейку и переместиться в XXI век. Общеевропейский электоральный провал социал-демократов сегодня очевиден для всех, но именно здесь открывается пространство для конкурирующих интерпретаций.
Что пошло не так?
C какими социальными, культурными и экономическими противоречиями сталкиваются мейнстримные левые и почему они не могут дать на них убедительный ответ?
Согласно одной версии, реальность «пост­индустриального общества» является безальтернативной. В рамках этой логики упадок европейского рабочего класса и перенос промышленности в страны Глобального Юга — неизбежное следствие современной экономики как таковой. В новых условиях действуют иные стимулы, формы занятости, механизмы роста. Все политические силы, включая социал-демократов, должны изменить свои программы и следовать общим фундаментальным рыночным принципам. Ключевая особенность анализа этого типа — восприятие электоральной демократии как одного из рынков, где политические силы конкурируют за избирателя. В аналитическом языке используются понятия спроса (предпочтений) со стороны избирателей и предложения (программ) со стороны партий. Сами партии рассматриваются как большие электоральные машины, которые способны оперативно адаптироваться к новым обстоятельствам, чтобы максимизировать число голосов. В анализе такого типа чаще всего используют количественные методы, кроме результатов выборов работая с массивами опросных данных. Берлинская стена. Фото: picture-alliance / dpa.
В логике анализа «дилемм постиндустриального общества» новые социал-демократы сталкиваются с большим экономическим компромиссом — это когда нужно выбирать между приоритетами профессиональных групп среднего класса, ориентированных на глобальную экономику, и традиционным электоратом в общественных секторах экономики.
Глобализация может сталкивать эти группы лбами, так было, например, в период Брексита, когда лейбористы обнаружили среди значительной части своих избирателей сторонников опции «выхода». Для этих социальных групп преимущества жизни внутри ЕС оказались куда менее очевидными, чем для мобильных (и в смысле социальной мобильности, и в смысле пространственной) профессионалов из больших городов.
Другая группа компромиссов связана с культурной и социальной политикой. По этой оси социал-демократам гораздо проще удовлетворить запросы образованных городских профессионалов, которым близки либеральные индивидуальные свободы. Кроме гендерного равенства, прав ЛГБТ-персон*, миграционных вопросов к ним часто относят и экологическую политику. Остается только догадываться, почему экологическая повестка выносится как вопрос «культурных и социальных предпочтений», ведь она самым непосредственным образом связана с нуждами энергетики, экономики и рынка труда. Так или иначе, „

каждый следующий общеевропейский кризис в последние 20 лет усугублял одну или все дилеммы социал-демократов разом: так было с глобальной рецессией, миграционным кризисом, энергетическим кризисом, *** в Украине.
Если суммировать рекомендации сторонников концепции постиндустриальных дилемм, то социал-демократия может выйти из кризиса, только научившись эффективнее работать с разными социальными группами, усилив связи с «посредниками» — профсоюзами и общественными движениями, выстраивая более четкую и привлекательную коммуникацию.
Но за этим обтекаемым рецептом может скрываться гораздо более глубокая идеологическая проблема. Например, некоторые авторы прямо утверждают, что рост общественного запроса на инвестиции в экономике мог бы стать объединяющим пунктом для левого и центристского электората, но — парадоксально — реализации этой политики «мешают» сильные и централизованные профсоюзы, которые якобы защищают «потребление» в ущерб «инвестициям».
«Предатели». Европейская версия
Конкурирующая парадигма описания недавней истории социал-демократии во многом сводится к критике решений, которые принимают лидеры мейнстримных левых партий. Сама формулировка проблемы задает иную рамку: не объективные потребности глобальной, постиндустриальной экономики заставили «соц-демов» измениться; скорее социал-демократы сами сдвинулись вправо в сторону монетаризма и неолиберального консенсуса, при этом впитав вместе с духом времени прогрессивную «культурную» повестку.
Именно на это обращает внимание исследовательница европейской социал-демократии Шери Берман, когда описывает изменения в левой европейской политике. На ее взгляд, основное изменение в идеях и политике социал-демократических партий после 1980-х годов заключается в том, что экономическая и культурная политики с тех пор движутся принципиально разными путями. Партийные программы по-прежнему отсылают к ценностям равенства, инклюзии и разнообразия: поддержка мигрантов, ЛГБТ-персон, уважение к труду и социальная поддержка тех, кому в рыночном обществе повезло меньше, но экономическая политика резко сдвинулась в центр, в пользу рыночных решений социальных проблем.
С выводами Берман трудно спорить. Пожалуй, самым ярким примером доктрины социал-демократического третьего пути стали британские лейбористы периода Гордона Брауна и Тони Блэра.
Интеллектуальные основы «третьего пути» во многом сформулированы в фундаментальной работе британского социолога Энтони Гидденса с таким же названием. Гидденс выступал за «обновление социал-демократии», которое выходило бы как за рамки старой кейнсианской политики, так и за рамки рыночного фундаментализма. Это нашло отражение в новой политической повестке социал-демократических партий, которые теперь стремились сочетать социальную справедливость с «экономической эффективностью». Резко возросла роль рыночных механизмов, а государство уступило свою роль поставщика и производителя везде, где это было возможно, выполняя скорее роль посредника в предоставлении благ. Социал-демократы по всей Европе постепенно принимали новые принципы, значительно изменив экономический профиль своих стран. Тони Блэр. Фото: AP / TASS.
Новые социал-демократы взяли на вооружение специфическую концепцию инвестиций — через так называемые государственно-частные партнерства (PFI в Великобритании). Идея заключается в том, чтобы использовать капитал частного сектора для проектов в общественном секторе, прежде всего — в строительстве инфраструктуры.
Правительства «новых лейбористов» в Британии широко использовали эту схему для строительства школ, больниц, транспортных объектов. Публичные отчеты и журналистские расследования, оценивающие наследие PFI в Великобритании, содержат красноречивые цифры.
Парламентский комитет по государственным счетам установил, что с начала 1990-х годов государственный сектор использовал PFI для строительства более 700 объектов общественной инфраструктуры. Общий капитал этих схем в Великобритании составил примерно 60 миллиардов фунтов стерлингов, но государственные органы будут обязаны выплачивать долги по этим проектам на суммы, значительно превышающие потраченный частный капитал. В 2020 году Audit Scotland сообщил, что к 2047–2048 годам шотландские налогоплательщики суммарно заплатят более 40 миллиардов фунтов за активы PFI стоимостью всего 9 миллиардов фунтов стерлингов. „

Частные компании-подрядчики делают баснословные прибыли на «общественных» проектах.
Как сообщает команда исследователей из JPMedia Investigation в своем анализе таких отчетов, школе могут выставить счет в 25 000 фунтов за три зонтика, больница может заплатить 5500 фунтов за новую раковину, а отделение полиции 884 фунта за один стул.
Независимые отчеты в рамках волны PFI периода правления Блэра сообщали, что в построенных больницах политика оптимизации превысила все разумные пределы. Сами больницы уменьшились в размерах, что особенно сильно отразилось на рабочих пространствах и коридорах, а коек для пациентов стало в среднем на 25% меньше. В британских медиа регулярно выходят материалы о наследии PFI, которые показывают в буквальном смысле разрушающуюся инфраструктуру. 17 шотландских школ, построенных в рамках такой программы, уже были закрыты, после того как в одной из них произошло обрушение несущей стены.
Многочисленные исследования, в том числе проведенные Национальным аудиторским управлением (NAO), показали, что контракты PFI обходятся налогоплательщикам гораздо дороже, чем сопоставимые программы, финансируемые из государственного бюджета, при этом зачастую принося лишь незначительные выгоды в плане эффективности или скорости реализации. Хотя схемы PFI «продавались» как модель эффективности и передачи рисков частникам, на практике многие риски оставались за государственным сектором. Если поставщик терпел неудачу или не выполнял свои обязательства, то именно государственные органы должны были вмешаться и устранить последствия за счет бюджетных средств.
Настойчивое стремление лейбористов к использованию PFI в таких секторах, как здравоохранение и образование, несмотря на растущие доказательства его неэффективности, подвергалось критике как догматичное и продиктованное скорее политическими соображениями, чем здравым экономическим смыслом. „

Пожалуй, самый характерный пример сдвига социал-демократов вправо — это толерантность к мерам жесткой экономии бюджета.
В период глобальной рецессии после финансового кризиса 2007–2008 годов многие развитые страны приняли меры жесткой экономии в ответ на кризис. Эти меры, как правило, включали значительное сокращение государственных расходов, урезание социальных программ, пенсионную реформу, ограничение заработной платы государственных служащих, а в некоторых случаях — повышение налогов, например НДС. Дело не только в том, что эти меры вопиюще противоречат базовым социал-демократическим принципам, а в том, что они зачастую усугубляли экономические трудности, замедляли восстановление и усиливали социальное неравенство, ложась особо тяжелым бременем на самые незащищенные группы населения.
Яркой иллюстрацией провала мер жесткой экономии стали признания экспертов и представителей крупных институций, которые сначала настаивали на необходимости введения мер жесткой экономии для борьбы с кризисом. Например, Оливье Бланшар, бывший главный экономист МВФ, в 2013 году признал, что Фонд недо­оценил негативное влияние жесткой экономии на рост. Вместе с коллегой в 2013 году он опубликовал статью, в которой показал, что меры привели к более сильному, чем ожидалось, снижению роста, ухудшив показатели государственного долга вместо их улучшения.
Новый этап социал-демократии?
История социал-демократии новой волны показывает: сдвиг в сторону «третьего пути» дал возможность партиям получить голоса «нового среднего класса» — прогрессивно мыслящих жителей больших городов, молодых профессионалов, часто задействованных в новых секторах экономики. Они смогли затормозить негативный исторический тренд на падение популярности социал-демократов. Но ненадолго. В долгосрочной же перспективе это привело к потере социал-демократами значительной части своей традиционной базы — людей наемного труда в профессиях, которые теперь стали незащищенными, в отличие от «золотого века» государства всеобщего благоденствия.
В ответ на то, что традиционный электорат социал-демократов лишился привычного способа жизни и заработка, лидеры партий перешли не к разработке политики в интересах этих социальных групп, а скорее решили сдвинуть свои приоритеты и найти новых избирателей среди городского среднего класса.
Баланс экономической власти резко меняется от труда к капиталу, прежде всего — из-за потери профсоюзами их реальной переговорной силы на рынке труда. Как уже отмечалось, на смену экономике поддержки совокупного спроса и скоординированных мер в области производства пришла экономика предложения — теперь государство отдает приоритет «свободному» бизнесу как двигателю экономического роста.
Эту политику социал-демократов называют проблематичной по нескольким причинам.
Одна очевидная политическая проблема состоит в том, что сдвиг левых в центр не может быть стабильным, ведь электорат в центре не является ядром социал-демократов, он может проявлять значительную гибкость и колебаться в своих предпочтениях. Сегодня они выбрали левоцентристов, а завтра проголосуют за правоцентристов, «зеленых», новых левых или христианских демократов — это привычный паттерн поведения избирателей в Европе.
Другая проблема в том, что электорат социал-демократов из бывшего рабочего класса и другие социальные группы оценивают эту ситуацию как предательство левыми своих принципов, что ускоряет движение этих групп в сторону правых популистов. В британской политике прямо сейчас правопопулистская партия Reform UK под руководством Найджела Фараджа становится главной оппозиционной лейбористам силой, что показали как последние муниципальные выборы, где Reform разгромили остальные силы, так и опросы, фиксирующие предпочтения избирателей.
Академические исследователи прогнозируют несколько вариантов будущего для социал-демократии и, конечно, спорят о количестве возможных сценариев, будь это «окончательный упадок», необходимость дрейфа в сторону более прогрессивной экономической политики или переосмысление «третьего пути» с минимальными изменениями. Исходя из исторической логики европейской электоральной политики, сам вопрос о возможности трансформации лево- и правоцентристских партий больше не зависит от них. Электоральные машины построены для того, чтобы удовлетворять текущие запросы избирателей и воспроизводить политический класс, а не для того, чтобы сдвигать политические парадигмы. Скорее всего, пустующее пространство займут другие силы, а социал-демократы продолжат реактивную политику.
Владимир Метелкин
* Движение ЛГБТ признано в России экстремистским и запрещено.]]> Wed, 13 Aug 2025 13:58:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/13/chestnaia-torgovlia-ugodna-bogu https://gorby.media/articles/2025/08/13/chestnaia-torgovlia-ugodna-bogu Старообрядцы в Российской империи, 1897 год. Фото: Максим Дмитриев /Фотохроника ТАСС.
Способен ли российский человек на «экономическое чудо», на быстрый рост хозяйства и состоятельности семей? Есть масса желающих отказать ему в этом. «Нет, никогда, ни при каких обстоятельствах». Они глубоко ошибаются. Есть практика, даже очень старая практика в России, когда вдруг проявляются чудеса изобретательности, честности и динамики, когда имущество семей — и страны — начинает быстро расти в силу одного только стремления народа, никак не из-под палки.
Доказательства? 150–200 лет тому назад малая группа людей, 30–40 тысяч человек, отстроила и подмяла под себя 45–55% легкой промышленности Москвы и центра России. Губерния за губернией вокруг двух столиц, на Волге, на землях Урала и Алтая и т.д. сообщали, что староверы верховодят в хлебном хозяйстве, торговле, судоходстве, на золотых приисках, в местных промыслах, что их семьи — богатейшие, а их состояния — сотни тысяч, миллионы рублей. Фарфор Кузнецова? Гучков, председатель III Государственной Думы? Савва Морозов? Частная опера Мамонтова? Да, те же корни.
Сколько их было, старообрядцев? В Москве — более 15% среди купеческого сословия. А среди «людей с улицы»? Только 5% (1850) (см. сноску 1). Рябушинские, Морозовы, Щукины, Гучковы, Кузнецовы, Кокоревы, Бугровы, да мало ли кто еще — старообрядческие династии десятилетиями двигались «наверх», получая во вторых-третьих поколениях самое лучшее образование, международный опыт, распространяя свою деятельность на искусство, науку, меценатство, политику. Казалось, их ничто не может остановить.
В чем же причины? Что в староверах было такого? Почему бы им не остаться где-нибудь на дне, в бедности, как подавляющему большинству населения Российской империи? С какой стати такой энтузиазм?
Для нас — это важно. Есть те, кто уверен, что российский человек — по сути раб, стелется под власть, бежит от рисков, страстно желает прилепиться к кому-то великому, желая от него кормиться. Любит жить толпой, быть при большом стечении народа, существовать как все. И это — вековая колея, из которой не выскочить. Подчиняться, бить поклоны, растворяться, быть чьим-то. На этом стоял, стоит и якобы будет стоять московский мир.
Это — не так. Веками российский народ испытывал сильнейшие стрессы «сверху», веками — то войны, то отъемы, то реквизиции с конфискациями, то наказания всех и вся по всей строгости изобретенных сверху законов. А что в ответ? „

Народ всегда стремился действовать рационально. Отвечал на стрессы именно так, как нужно отвечать: «Беги–замри–сражайся». И как только ему давали чуть свободней вздохнуть, совершал чудеса.
Что это за чудеса?
Староверов было немного, до 2,5–5 млн человек среди 125-миллионного населения России (не считая Финляндии) на переломе XIX–XX веков (см. сноску 2). Выделились как ветвь православия в середине XVII века. Были все время на грани выживания. Гонения — бесчисленные, духовные и физические, с жестокостью необыкновенной. И — выжили. Нужно было выжить.
А как? Как выжить любой малой группе людей, которая испытывает сильнейшее давление извне, идея которого — умаление, а лучше всего — уничтожение.
Ответы следующие. Не растворяться, оставаться самими собой. Для этого должно быть не только единство веры, но и правил, практик жизни. Семья, устройство дома, книги, правила добычи хлеба и тепла — все должно быть схоже. Строгость правил — иначе быстро уйдешь на сторону. И, конечно, надзор каждого за каждым: ты свой или чужой. Купцы-старообрядцы. Фото: Государственный музей истории религии.
Что еще? Сильнейшие коллективистские начала. Помощь друг другу — любая, по максимуму. Доверие — своим. Если расти — то совместно, в общине. Но не растворяясь, быть личностью. Лично ты должен сделать как можно больше, в этом твое предназначение, и для себя, и для всех. «Вера едина без дел мертва есть». «Не спи, не спи сном лености» (Аввакум). «Делать для Бога свое дело» (см. сноску 3).
А еще? Если ты не можешь быть во власти, если все закрыто в большинстве видов деятельности — значит, нужно экономически быть среди первых. Деньги — это тоже власть. Собственность — это и власть, и сила. Деньги и собственность замещают то, что тебе запрещено в обществе. Расти в капиталах, чтобы быть защищенным. Быть быстрее всех там, где можно (и тебе позволено) заработать. Если ущемлен в правах — можешь компенсировать их деньгами.
И последнее. Укрепился сам — помоги встать на ноги своим. Дай им шанс, пусть сделают пробу. Окажи им доверие, считай, что они честны — заведомо честны, они — свои. Одолжи им, помоги, когда будут падать, поддержи новые замыслы — они все вернут сполна, они — свои. И когда у тебя настанет черный день, они тоже вытащат тебя. Вся община будет за тебя, если упадешь. Все тебе помогут подняться. Только не подведи, будь честен, умен, оборотист — и работай со всей энергией, пока не упадешь.
Если так все устроено, то честной и работящей семье, стремящейся к достатку, подняться наверх гораздо легче. А какие ценности? Честность, справедливость, обязательность, жить по закону, почтительность, доброжелательность. Книжный, разбирающийся в словах, идеях и цифирях человек — это почетно. Быть трезвым — куда от этого деться? Между своими — нет ста тысяч согласований, нет иерархий до неба. Большинство решений — очень быстро, по горизонтали или через одну ступеньку. Да здравствует «ты мне, я тебе»!
Как это бывает?
170–180 лет тому назад в Нижнем Новгороде старовер, знаменитый Бугров, «миллионщик», должен был проиграть строительный подряд, так как у него не хватало денег для залога. Нет живой наличности — и баста. За полчаса «до переторжки» «Бугров опрометью бросается на Нижний Базар и там, сказав торговцам: «Братцы, давайте денег скорее», — снял перед ними свой малахай. Через четверть часа в малахай было накидано 20 тыс. рублей серебром». И он — успел (Мельников-Печерский П. Отчет о современном положении раскола).
При этом — самый незамысловатый образ жизни. Долой роскошь! Долой избыточное потребление! Значит, больше средств, чтобы наращивать капитал.

«П.Е. Бугров, будучи уже многократным миллионером, продолжал прежний простой образ жизни… На пароходах брал место в третьем классе, возил с собой ржаной каравай с огурцами или луком и довольствовался подобною пищей, не прибегая к услугам пароходного буфета. И его одежда, порядочно поношенная, соответствовала такому образу жизни» (Мельников-Печерский. Цит. соч.).
Правда, внук, тоже Бугров, уже приобретал во Франции картины в коллекцию (Горький М. Н.А. Бугров), возводил в Нижнем Новгороде замысловатые дома. Ампир с модерном вместе с псевдорусским стилем. Его летняя дача — терем в три яруса. У третьих поколений радостей бытия всегда гораздо больше, чем у первых, почти монашеских.
Что еще? Самые высокие требования к самому себе. Быть профи. Обязанность жить, работая день-деньской. Быть рациональным, расчетливым, способным слушать, легко договариваться, адаптивным, когда «свой среди чужих». Не имеешь права нищать. Должен наращивать свое имущество, свои капиталы. Но никогда не забывать, что «один в поле не воин», что «свой» — не сам по себе.
Когда кто-то женится или выходит замуж, первый вопрос — он или она «свои»? Или — нет?
Механика доверия
Знаменитый в будущем промышленник, Сергей Иванович Четвериков, после смерти отца был вынужден в 21 год принять на себя «все заботы о семье и деле» (Городищенская суконная фабрика в трех десятках километров от Москвы), «с ужасом» скоро убедившись, что «дело стоит на краю гибели. Касса была совершенно пуста». «Фабричное дело оказалось совершенно разрушенным… и на мои юношеские плечи легла задача восстановления дела и содержания семьи, в которой я был единственным добытчиком» (см. сноску 4).
А как спастись? Деньги дали родственники. Кредиторы на своем собрании решили ждать. «Я поставил себе твердую жизненную задачу, не покладая рук работать до тех пор, пока последняя копейка долга отца не будет заплачена». Через 36 лет — все вернул. Все восстановил — и кратно прирастил — умной, беззаветной работой собственника (см. сноску 5). Всю дорогу его сопровождали родственники — деньгами, вкладами в капиталы, участием в правлениях, спокойно, с полным уважением, но так, чтобы и приглядеть, что и как, да и прибыль в новых делах (их было много) не упустить. Сергей Иванович Четвериков в Сибирском хозяйстве. Фото: архив.
Кто же они, эти благотворители? «Муж моей старшей сестры — Степан Алексеевич Протопопов и Торговый дом «Владимир Алексеев» в лице своих представителей, Александра и Семена Владимировичей Алексеевых». Со стороны мужа сестры — «большая денежная помощь», со стороны Алексеевых — «большой кредит». К тому же Сергей Четвериков «женился на старшей дочери Александра Владимировича Алексеева… Марии Александровне» (см. сноску 6).
Вот теперь все встает на свои места. Алексеевы — старинная династия предпринимателей из староверов. Нам ее никогда не забыть — Константин Станиславский (Алексеев) из того же гнезда.
Староверческие семьи могли переходить в официальное православие, чтобы облегчить себе условия существования (таким было российское право), они могли приобретать светскую оболочку, но сохранять корни, самые глубокие корни — староверческие.
Из грязи — в князи
Что имеем в итоге? В XVII веке — раскольникам жить нельзя, преследования, вычеркивание их из общества, беги, куда глаза глядят. При Петре I — «гетто» в обществе, особое платье (должны носить), налоги вдвойне. Бороды должны быть платными! Кто не бородат, тот — не старовер!
При Екатерине II староверам чуть проще, они чуть заметнее, пробуют быть значимыми в обществе. Торгуют не как одиночки — семьями, кланами, общинами. Выделяются в ремеслах. При Александре I — так-сяк, как-то можно жить. Пришел Николай I — и придавил староверов. Жизнь «из-под асфальта». Чтобы вырасти, нужно было перейти в официальное православие.
Но зато потом в каждом поколении российских императоров у староверов все больше прав, восходит солнце. Это время миллионщиков, ассимиляции, дымят фабричные корпуса, они проникают в политику, медицину, искусство. 1840–1870-е — расцвет, они на пике в российском хозяйстве. Их еще не отжали бельгийцы, французы и т.п. Еще не начался бум иностранных инвестиций в России. Именно это время — чтобы благодетельствовать, строить больницы, собирать коллекции себе, чтобы оставить их всем. Щукины, знаменитые коллекционеры, — из староверов. Семейство Четвериковых с гостями. Рекламное объявление Тов-ва Четверикова, начало ХХ века.
Бог в помощь
Любая вера — это личная философия жизни. Что дает староверие? К чему побуждает?
«Праздность — училище злых» (см. сноску 7). Как «устроить жизнь «по-Божьи»? Это значит — «с довольством и достатком, с благами земными, с «благоденственным и мирным житием» (см. сноску 8). Благословен тот, кто наживает богатство и кормит других. «Честная торговля угодна Богу». Но должна быть аскеза, рациональность. И еще — обрядность, со всей страстью и истовостью. Жестко следуй правилам, живи, как предписано, трудись со всей силой, не щади себя, зарабатывай — так говорит вера. Именно так ты — благословен.
Речь не только о миллионщиках. Они — лишь вершина пирамиды. За ними сотни тысяч семей в достатке, в сытости, талантливых профи — в торговле, промыслах, ремеслах. Отличные мастера, а потом, в младших поколениях, — люди науки, искусства, инженерии. „

Все они — прямое доказательство того, как много может сделать российский человек, обычный, уличный, если ему подарены доверие, хорошее отношение и легкий кредит.
Если не ждать от него только темной стороны. Если не держать на железном поводке. Если государству жить не столько для наказаний, расписывая их в миллионах правил, не столько для надзора с железками, сколько для помощи, стимулов. Когда порядочность, достоинство, прямая спина — вместо неограниченного служения — прививаются сызмальства. Городищенская фабрика Четвериковых. Фото: архив.
Как нам быть
Российский человек имеет огромную ценность. Он — не пыль на ветру, не расходуемый по дешевке ресурс. После того как его веками держали в бедности, толкали в нее, ему нужны: засилье стимулов, а не наказаний, «экономика стимулов» и правильное направление в идеях. А какие идеи? Самые обычные.
Быть состоятельным — для себя и для всех. Зажиточность — не порок. Душа, высокий дух и зажиточность — не враги. Если быть — то для себя и для всех. Быть в личном интересе, соблюдая общий. Делая себе, думай и работай для всех. Долой времянки, на которых веками стоит российская жизнь! Строить лучшее, прочное, на несколько поколений вперед.
Что это значит на практике? Глубокие перемены в сознании общества, в его обыденной философии, и еще — в официальной идеологии, идущей от государства. Кипящий котел идей, проектов, инноваций. Резкое удлинение инвестиционных горизонтов, переход к быстрым темпам роста, как сказал бы экономист. Несколько шагов к социальной рыночной экономике — в одной из моделей, существующих в Европе (немецкая — Австрия, Германия, Чехия, средиземноморская — Испания во многом по судьбе близка нам или даже скандинавская).
Таким переменам нужно 25–30 лет. Техника такого перехода, опирающаяся на глубокие изменения в экономике без социальных взрывов, хорошо известна в международной практике. Это — так называемое «государство развития» (тема, требующая отдельной статьи). „

Ценность человека (не на словах, а на деле), состоятельность, свобода дыхания, труд для себя, с полным учетом интересов всех, презумпция доверия к каждому плюс помощь, стимулы для каждого — все эти идеи должны стать поводырями общества.
Будет ли принуждение? Конечно. Будет ли кнут, не только пряник? Безусловно, еще какой. Нужна ли сильнейшая защита интересов общества от внешних неприятностей? Кто с этим спорит, все это — не утопия.
Но нужна золотая середина в балансе между свободой каждого, свободой семей и принуждением, надзором и кнутом. Сейчас ее нет. Нужна золотая середина в балансе между «духом возвышенным» и состоятельностью как целью и основой жизни семей. Сейчас ее нет. Есть огромный дисбаланс в философии жизни, которой придерживается общество. Зато есть много бедности и очень низкой ожидаемой продолжительности жизни (Россия на 110-м+ месте в мире (ООН, 2023)). Мы обязаны меняться, чтобы сохранить самих себя.
Яков Миркин]]> Mon, 11 Aug 2025 16:39:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/11/subkomandante-tramp https://gorby.media/articles/2025/08/11/subkomandante-tramp Накануне 79-го дня рождения Дональда Трампа в Сиэтле запускали фейерверки. Правда, запускали не в небо, а в полицейских. Полиция охлаждала протест и подожженные мусорные баки водометами, но как будто подливала масло в огонь протеста. То, что в Лос-Анджелесе начиналось как стихийный бунт против миграционной политики Белого дома, в итоге сперва дошло до Сиэтла, а позже переросло в общенациональный день неповиновения No Kings. Фото: EPA.
«От городских кварталов до маленьких городков, от ступеней судов до общественных парков — мы действуем, чтобы отвергнуть авторитаризм и показать миру, как выглядит настоящая демократия, — заявили протестующие. — Они бросили вызов нашим судам, депортировали американцев, зачистили людей с улиц, напали на наши гражданские права и урезали наши услуги. Коррупция тоже зашла далеко. Нет престолам! Нет коронам! Нет королям!»
На этот словесный демарш Дональд Трамп не ответил: не королевское это дело.
«Ситуация в мировой политике с приходом Трампа качественно меняется, — вдохновенно комментировал последнюю инаугурацию Дональда Трампа модный в консервативных кругах идеолог «новой России» Александр Дугин. — США отвергают глобализм и переходят к национализму».
Когда кто о чем, а Дугин о национализме, это еще объяснимо. Вот только «антиглобалистом» Трампа и без Дугина кто только не называл. Конечно, это тоже имеет под собой резон, причем не один. Трамп уже с самого начала своего прихода во «взрослую» политику объявил о выходе из Транстихоокеанского партнерства, о пересмотре статуса США в региональном соглашении о свободной торговле, а еще о желании избавить страну от нефтяной зависимости от ОПЕК, о стремлении вернуть производственные мощности в Америку, ввел запретительные пошлины и так далее. Не говоря уж про последовавшее за этим сворачивание международных гуманитарных программ и выход Штатов из Совета ООН по правам человека. Сначала сделаем Америку снова великой, и пусть весь мир подождет. „

«Будущее не принадлежит глобалистам, — заявлял Трамп с трибуны Генассамблеи ООН в 2019 году. — Будущее принадлежит патриотам».
При этом, несмотря на внешнюю схожесть лозунгов, всего каких-то тридцать лет назад антиглобализм представлял собой борьбу именно с такими, как Трамп. Как же все так радикально изменилось? Если изменилось вообще. Или Трамп не вполне тот, за кого себя выдает? Точнее, за кого его считают? Однажды в Испании
Так случилось, что я стоял не то чтобы у самых истоков того, что сейчас принято называть антиглобалистским движением, но точно проходил где-то неподалеку. В том числе проходил буквально.
Это было 1 августа 1997 года. Около 23.00 по мадридскому времени. Правда, не в самом Мадриде, а гораздо южнее, в небольшом, на 6000 человек, городке Пуэрто-Серрано между Севильей и Кадисом. Тогда я оставил свой рюкзак на школьном дворе, где располагался штаб участников Второй Межконтинентальной встречи за Человечество против Неолиберализма, и слился с карнавальной толпой, которая заполнила прилегавшие улицы. Крики «Sapata viva-viva! La lucha sigue-sigue» (см. сноску 1) сперва метались в лабиринте из побеленных домов, окрашенных всполохами гибискуса, и, не найдя другого выхода, улетали в черное андалузское небо. „

Стучали барабаны, гудели дудки разных форм и тембров, местные дети танцевали у дверей, а их родители кричали «Viva!» в окна. В тот день население Пуэрто-Серрано увеличилось ровно вдвое, чего здесь не бывало, наверное, никогда.
Это был праздник и для жителей, и для приезжих.
У площади с зелеными еще мандаринами колонна разделилась по идеологическому признаку. Анархисты из Барселоны (не очень многочисленные, человек 200, но более шумные) стали в кричалках заменять мексиканского революционера Сапату (см. сноску 2) более родным для них Дуррути (см. сноску 3) и завернули налево, куда же еще. Следом откололись французы, на мотив «По долинам и по взгорьям» затянувшие «Makhnovtchina, Makhnovtchina! Tes drapeaux sont noirs dans le vent» (см. сноску 4), разумеется, на французском. Итальянские феминистки стали что-то кричать про «воинствующие клиторы», что бы это ни значило. Своя «обедня» началась у веганов, затем у сквоттеров… Но в конце концов, город-то небольшой, все снова сошлись у местного стадиона, слившись с главным шествием с марионеткой дяди Сэма во главе. И тут Америка всех сплотила.
Праздник на стадионе продолжался до двух ночи. Фламенко, регги, крики мэра «Viva la revolucion!», холодная вода и теплое пиво, музыка, танцы, снова «Viva». Антиглобализм тогда был именно таким — на всех языках, без границ и запретов. Субкоманданте Маркос раскурил трубку войны против глобализации капитала. Фото: Иллюстрация Carlos LATUF.
На следующий день была уже основная встреча — за городом, на ферме Эль Индиано. Там состоялось закрытие большого мероприятия, которое предыдущие несколько дней проходило в разных провинциях Испании и которое собрало 6000 человек. Из России на встречу приехало всего шестеро, на закрытии был только я. Кроме товарища Лелика из Беларуси компанию мне составляла девушка из Ирландской республиканской армии — у нее сидел друг за подрыв английской военной машины. Уже слегка седая женщина из РАФ (см. сноску 5), которая сама успела отсидеть за участие в покушении на командующего войсками НАТО в Европе. Европейский представитель перуанского Революционного движения имени Тупака Амару, того, что за несколько месяцев до встречи захватило резиденцию японского посла в Лиме.
В нушительная группа басков, которые составили петицию за освобождение арестованных боевиков ЭТА (см. сноску 6). Марокканские берберы, бывшие турецкие политзэки, троцкисты из ЮАР… Особенно запомнился всклокоченный итальянец: в Красных бригадах (см. сноску 7) он занимался подделкой документов для участников подполья, видимо, настолько хорошо, что со временем сам стал походить не на себя, а на Карла Маркса, копия просто. Сам я неожиданно оказался популярен у палестинцев из ООП (см. сноску 8), то ли потому, что почти так же хорошо, как они, говорил по-русски, то ли из-за палестинского платка вокруг моей шеи.
Но главными звездами встречи были компаньера (см. сноску 9) Далия и компаньеро Фелипе, милые мексиканские пенсионеры из потомков майя. Обычные старички, бедно одетые, молчаливые или говорящие между собой о чем-то своем, индейском (конечно, если компаньеро Фелипе не дремал, как обычно, на раскладном стульчике в тени огромного, на несколько тысяч человек, тента). Но когда они с трудом и под руку сопровождающих поднимались на сцену, на их лицах непременно появлялся палиакате — красный платок. Символ равенства. И символ сопротивления. Далия и Фелипе были не просто крестьянами из мексиканского штата Чьяпас, а представителями Сапатистской армии национального освобождения (САНО). На встречу в Испанию их делегировал лично субкоманданте (см. сноску 10) Маркос, лидер восстания мексиканских индейцев. Тот самый человек, который в 1994 году, задолго до Дональда Трампа, спрятав лицо под балаклавой, начал антиглобалистский крестовый поход.
Однажды в Мексике
Мексиканские власти заявили тогда, что под маской Маркоса скрывается леворадикальный писатель и философ Рафаэль Себастьян Гийен Висенте, но сам субкоманданте всегда это отрицал: «Маркос родился 1 января 1994 года». Если так, то роды оказались неожиданными для всех.
1 января 1994 года из джунглей Чьяпаса вышли тысячи бойцов с оружием и в пассамотаньях, черных балаклавах (см. сноску 11). Черный — цвет отверженных, цвет земли, цвет борьбы за социальную справедливость, говорили повстанцы. Выйдя утром из тумана, они захватили несколько муниципальных центров штата, включая туристический Сан-Кристобаль-де-лас-Касас. Захватили без единого выстрела: сапатисты, так они себя назвали, несмотря на мачете и винтовки, сделали ставку на ненасилие. Оружие им было нужно лишь для того, чтобы позировать перед СМИ, фотографироваться с туристами или красоваться на символических баррикадах, перегородивших главные дороги. «Извините за неудобства, но это революция», — обезоруживал претензии Маркос. „

Как только возникла угроза столкновения с армией, повстанцы исчезли так же тихо, как и появились. Повстанцы субкоманданте Маркоса. Фото: архив.
И так повторялось несколько раз, только раз за разом их становилось все больше, а ореол появлений — все шире. Апофеозом стал мирный марш на Мехико, центр которого президент страны для проведения митинга САНО был вынужден сдать без боя: на площади Сокало сапатистов встречали полтора миллиона сочувствующих.
Начало восстания назначили на 1 января 1994 года не случайно. В этот день вступало в силу Североамериканское соглашение о свободной торговле. Для авторов соглашения его целью было устранение барьеров в сфере торговли и инвестиций. Для Маркоса — создание барьера между людьми; как говорил он сам, «договор о Североамериканской зоне свободной торговли (NAFTA, согласно английской аббревиатуре) между Канадой, Соединенными Штатами и Мексикой — не более чем прелюдия к исполнению давней мечты захватчиков из США: «Америка для американцев».
Начатое в 1994 году как выступление против NAFTA, два года спустя местечковый крестьянский бунт в бедном штате перерос в глобальное движение против глобализации в целом. 1 января 1996 года субкоманданте Маркос анонсировал Первую Межконтинентальную встречу за Человечество против Неолиберализма в мексиканском местечке Ла-Реалидад:
«Переименованное в «неолиберализм», историческое преступление концентрации привилегий, богатств и безнаказанностей демократизирует нищету и отчаяние. Идет новая мировая война, и на этот раз — против всего человечества. Как и во всех войнах, ее цель — новое распределение мира. Словом «глобализация» называют эту современную войну, убивающую и забывающую… Против интернационала ужаса, представляемого неолиберализмом, нам необходимо создать интернационал надежды. Единство, поверх границ, языков, цветов, культур, половой принадлежности, стратегий и образов мысли, всех тех, кто предпочитает видеть человечество живым».
Однажды в Швейцарии
Итогом встречи в Ла-Реалидаде стала декларация о необходимости создания «межконтинентальной сети сопротивления неолиберализму ради человечества»:
«Глобализация рынков влечет за собой стирание границ лишь для спекуляции и преступности, для людей границы только умножаются. Страны вынуждены стирать свои внешние границы для циркуляции денег, но при этом они умножают границы внутренние. Неолиберализм не превращает все страны в одну, он делит каждую из них на части». „

Колумб открыл для Европы индейцев, пять веков спустя индейцы открыли для Европы (и не только) антиглобализм.
На Второй объявленной сапатистами Межконтинентальной встрече в Испании, где был я, уже не только принимали различные резолюции вроде «Об образовании» и «О земле». На ее закрытии Далия и Фелипе, запинаясь, зачитали новое обращение САНО к компаньерос и компаньерас пяти континентов:
«Мы продолжим бороться за достижение нового мира. Мы хотим попросить вас продолжать быть стойкими, бороться вместе».
Так в Эль Индиано было принято решение о начале скоординированных выступлений против Всемирной торговой организации (ВТО) и создании той самой межконтинентальной сети сопротивления глобализации. На съезде в Женеве полгода спустя эта сеть получит название Глобальное Действие Народов. Там же, в Женеве, это первое действие и состоялось. В мае 1998 года, одновременно с очередной министерской конференцией ВТО, в городе прошли первые антиглобалистские протесты. А потом одной большой Женевой протеста на какое-то время стал весь мир.
Спустя год и несколько демонстраций и карнавалов в разных уголках планеты в Америке случилось то, что позднее назвали «битвой в Сиэтле». Именно после Сиэтла об антиглобализме, как о новом явлении в глобальной политике, заговорили все ведущие мировые СМИ. После «Битвы в Сиэтле» об антиглобализме заговорил весь мир. Фото: архив.
В 1999-м министры стран — членов ВТО хотели собраться в Торгово-выставочном центре штата Вашингтон, чтобы решить, на каких правилах строить глобальную экономику в новом веке. Но собрались в Сиэтле не только они. В день открытия саммита с разных концов города к центру стали стекаться многотысячные колонны: с севера шли студенты, с юга подтягивались выходцы из развивающихся стран, Шестую авеню громили анархисты из Черного блока, неподалеку начали шествие профсоюзы… Мэр Пол Шелл объявил чрезвычайное положение и ввел комендантский час. На следующий день в город вошли подразделения Национальной гвардии, но столкновения продолжились с новой силой. Саммит был сорван. Ответом на глобализацию капитала стала глобализация протеста.
П отом были новые саммиты и новые беспорядки. Была Прага, улицы которой, перекрытые баррикадами, раздербанили на булыжники. Был Гетеборг, где в ходе протестов появились погибшие с обеих сторон. Была окутанная дымом Генуя, где одного из протестующих убили выстрелом в голову, а еще одну демонстрантку переехал полицейский фургон. Были водометы, газ, резиновые пули. Был раскаленный котел со сплавом людей разных воззрений и рас. А потом… Потом из этого котла вышли антиглобалисты из совсем другого идеологического и социального теста.
Однажды в России
В 2000 году, когда в московских протестных гостиных смотрели присланные мне Глобальным Действием Народов видеозаписи акций прямого действия против глобализации и ВТО из Сиэтла, новый президент РФ Владимир Путин вовсю разрабатывал меры по вхождению России в эту самую ВТО и готовился принять участие в 26-м саммите «Большой восьмерки» в Окинаве. Четверть века спустя, когда в Сиэтле бунтуют уже против «антиглобалиста» Трампа, бывший член «Восьмерки» Путин заявляет о деструктивности неолиберальных ценностей, навязанных Западом, и призывает к ломке международных отношений в масштабах планеты: «На смену прежней модели глобализации приходит многополярная модель».
«Либеральная идеология и западная демократия исчерпали себя. Эпоха либерал-глобализма и однополярности подходит к концу. На смену ей приходит новый полицентричный мир. Наступает эпоха нового «концерта великих держав», время жесткого соперничества империй XXI века, — образ то ли утопии, то ли антиутопии на ближайшие четверть века от организаторов «Форума будущего 2050», прошедшего в Москве в начале июня 2025 года. — Начавшийся в мире антилиберальный разворот означает вступление человечества в эпоху постлиберализма, а также возвращение к нормальности. Инициатором и лидером данного процесса в рамках мирового большинства является Россия». Форум будущего — 2050 в Москве. Фото: Алена Бжахова / ТАСС.
Субкоманданте Маркос, который выступал за «единство поверх границ», культур, половой принадлежности и образов мысли, был бы удивлен столь вольной трансформацией своих идей: легким движением языка российский антиглобализм стал синонимом антиамериканизма. У истоков появившегося в Москве «Антиглобалистского сопротивления» (АГС) оказались КПРФ, Союз православных граждан, Патриотический женский союз и т.п. Они провели несколько собственных форумов, конференций и даже митингов — разумеется, не против ввода российских танков в Грузию и тем более против СВО, а против исключительно империализма янки и, бонусом, против чипирования, Гаагского трибунала, ЕГЭ. Среди последних публикаций на сайте АГС — стихи, посвященные «антиглобалисту» Слободану Милошевичу и Татьяне Монтян, бежавшей в Россию украинской блогерше, которая сейчас занимается сбором денег для борьбы с ВСУ.
Кроме этого, в начале 2010-х годов в стране появилось еще и «Антиглобалистское движение» (АД). На государственные гранты оно несколько раз собирало международные мероприятия с участием представителей сепаратистских движений. Наиболее тесные связи в российском АДу налажены с чиновниками или оппозиционерами таких стран, как Ливия, Ирак, Палестина, Ливан, Судан, Иран, Венесуэла… В АДу оказался даже бывший президент Сирии Башар Асад, который стал почетным членом движения. Куда Асада привела дорога в АД, уже известно.
Теперь противником глобализации в России объявляет себя даже Александр Дугин: «В далекой перспективе вхождение в этот процесс приведет к упразднению России как великой страны и ядра особой православной цивилизации… В краткосрочной перспективе соучастие в глобализации подорвет остатки суверенитета РФ, вызовет всплеск серьезного социального протеста, осложнит ситуацию с ближайшими геополитическими соседями — включая Европу и некоторые страны Азии. Гораздо предпочтительней для России встать на антиглобалистскую позицию». Ну вот она и встала. Тем более что „

антиглобализм в трактовке Дугина — синоним национализма.
В полном соответствии с этим постулатом оказались оформлены и футуристические фантазии участников «Форума будущего 2050»: «Начав специальную военную операцию и бросив открытый вызов гегемонии Запада, Россия вступила в борьбу не только за свой суверенитет, но и за право каждой страны на собственное развитие, культуру и религию».
При этом, с позиции «футурологов», на те страны, которые не признают ведущую роль России и Путина в антиглобалистском процессе, права на собственное развитие не распространяются. Только Россия является «суверенной державой» (одной из немногих в мире), проводящей по-настоящему независимую внутреннюю и внешнюю политику. Без оглядки на суверенитет более слабых государств. «Все территории бывших Российской империи и Советского Союза входят в зону жизненно важных интересов и исключительного влияния России. Существование на этих территориях русофобских, враждебных России и ее народу политических режимов полностью исключено. Помимо стран бывшего СССР в созданный Россией макрорегион входят часть стран Центральной и Восточной Европы, Ближнего Востока, а также отдельные страны Африки и Латинской Америки». Александр Дугин на Форуме будущего — 2050. Фото: Александр Патрин / ТАСС.
Критикуя однополярный мир и отстаивая принцип невмешательства во внутренние дела других государств, на деле Путин выступает не столько против глобализации как таковой, сколько за усиление влияния России в создающемся многополярье, за ее право самой вмешиваться в дела соседних стран. Подготовленный «Царьградом» доклад «Россия?2050. Образ будущего» оказался лишь интерпретацией
той самой концепции многополярного мира, которую еще в Мюнхене выдвинул Владимир Путин и которую в Вашингтоне поддержал Дональд Трамп. Только изложенное в докладе — не столько антиглобализм, сколько несколько региональных глобализмов, отягощенных традиционалистским пренебрежением к правам людей и суверенитетам территорий.
Идейное наследие субкоманданте Маркоса, для которого антиглобализм был шагом к всеобщему равенству, оказалось отброшено. Место красных платков и черной балаклавы заняли другие, совсем другие маски и Маски.
Однажды в Америке
«Символом антилиберального разворота на Западе являются революция Трампа и трампизм. Трампизм означает коренной пересмотр стратегии и идеологии США, — еще одна цитата из упомянутого доклада «Царьграда». — Окончательная победа трампистов приведет к укреплению президентской власти и трансформации политического режима США в автократию».
На беглый взгляд Дональд Трамп, и правда, кажется чуть ли не преемником Маркоса в борьбе с неолиберализмом. В январе 2017 года, едва впервые вступив в должность, новый президент США решил сделать то, за что сражались сапатисты более 20 лет, — отменить NAFTA, с чего началось восстание в Мексике. Но вскоре оказалось, что к такому решению Трамп пришел не из-за солидарности с индейцами, а потому что это соглашение хоть и было выгодно США, но Мексике и Канаде оно давало больше. В итоге на смену NAFTA пришла его еще более глобалистская вариация — USMCA. А позже к ней добавились борьба с миграцией, меньшинствами, правами человека…
Все это напрямую расходилось с тем, что изложено в сапатистской Декларации интеллектуалов мира, которую подписали Ноам Хомский, Тарик Али, Том Хейден, Эдуардо Галеано, Арундати Рой, Говард Зинн и Ко: «Я поддерживаю идеи демократии и автономии. Считаю, что ни Соединенные Штаты, ни какая другая страна не должны ни игнорировать волеизъявление народа, ни нарушать или подтачивать принципы международного права… Я поддерживаю идеи свободы. Я являюсь противником жестоких режимов в Ираке и любой другой стране… Я являюсь сторонником разнообразия. Я хочу, чтобы был положен конец расизму, направленному на иммигрантов и людей, у которых отличный от моего цвет кожи…» „

Международное право, идеи свободы — это точно не про нынешнего президента США. И когда российские сторонники Трампа говорят, что его политика — это «антилиберальный разворот» в направлении «постлиберализма», они забывают, что разворот назад — это совсем не «пост», а «протолиберализм».
Со всем присущим ему национализмом, империализмом и авторитарно-диктаторскими замашками, уже приведшими к двум мировым войнам. Все это мы уже наблюдаем сегодня.
Мария из Мехико, с которой я познакомился в Эль Индиано, принимала участие в Первой встрече за Человечество, ездила в Чьяпас, встречалась с субкоманданте: «Понимаешь, антиглобализм — это не против глобализации. Просто глобализации капитала и насилия мы должны противопоставить глобализацию равенства и солидарности простых людей. Без этого антиглобализм превращается в национализм и фашизм». Дональд Трамп. Фото: Zuma \ TASS.
По сути, постмодернистский антиглобализм Маркоса — это не столько собственно антиглобализм, сколько высшая стадия глобализации — альтерглобализм, эволюция глобализма, основанная на интересах не транснациональных корпораций (ТНК), а на стремлении к равноправному сотрудничеству разных народов разных стран.
С этих позиций государственный антиглобализм в США, Венесуэле, Венгрии, России и пр. — лишь эмуляция, пытающаяся реанимировать общественно-политические системы прошлого и даже позапрошлого века (недаром в последнее время и обострился фетиш на истории и традициях) — империализм, национализм, авторитарность. Это не образ будущего — 2050. Это образ прошлого. „

Антиглобализм Маркоса — единство, чтобы быть свободным и равным. Антиглобализм Трампа — это стены и разделение, чтобы усилить власть.
Слово вроде одно, но нынешняя консервативная революция на практике оборачивается все той же борьбой за мировое господство, только с новым идеологическим наполнением.
Лозунг «Америка прежде всего», демонстративный выход из международных соглашений вроде Парижского соглашения по климату и заявленные торговые войны не отменяют того факта, что ни от многочисленных военных баз по всему миру, ни от преобладающей в мировой торговле роли доллара, ни от других притязаний на миссионерскую роль Штаты при Трампе отказываться всерьез не намерены (большинство соглашений не просто отменяются, а пересматриваются с учетом возросших требований Вашингтона, как в случае с NAFTA).
Просто, поглотив почти весь мир (Пхеньян с Тегераном не в счет), глобализация достигла предела своего экстенсивного развития, а на столь же активное интенсивное развитие в резко возросших масштабах мир оказался уже не способен, споткнувшись на Ближнем Востоке, в России, а теперь и в самих США. В пределах национальных государств развиваться интенсивно гораздо эффективнее. Развиваться, чтобы вскоре начать претендовать на то самое мировое господство, против которого мировые политики сейчас на словах выступают.
В итоге про сапатистов сейчас почти ничего не слышно. САНО еще выпускает манифесты и декларации, но Маркос снял балаклаву и слился с толпой. Вместо боев в сельве нынешние «антиглобалисты» бьют друг друга в коридорах Белого дома и угрожают бить по тем странам, которые им не по нраву. Можно ли из-за этого называть антиглобалистом того же Трампа? Навряд ли. На голове у него — пролетарская бейсболка, но костюм все-таки от Brioni.
Однажды в мире
Как же все так изменилось за какие-то 30 лет? За целые 30 лет.
«Не доверяйте тем, кому за 30!» — один из лозунгов Красного мая (см. сноску 12) в Париже. В 90-е годы антиглобалистские выступления напоминали студенческие протесты конца 60-х, такие же дерзкие, с такой же верой в «невозможное». Только вместо «тысячи маленьких вьетнамов» образом для подражания стала тысяча маленьких чьяпасов, а Герберта Маркузе в качестве идеолога потеснил Ноам Хомский. В 60-е в Западном Берлине и Гамбурге шли на баррикады, протестуя против тех, кто был их ровесником 30 лет назад, во время расцвета тоталитаризма в 30-х; в культурную оппозицию к бывшим сталинистам уходили шестидесятники в СССР, даже хунвейбины открывали огонь по китайским штабам (хотя это немного другое)… Сменилось поколение. В 90-е бывшие бутовщики сами стали властью, и к протестам подключились их дети, захотевшие изменить будущее под себя.
И вот сейчас, очередные 30 лет спустя, ситуация повторяется вновь. Историю творят уже не дети, хотя и с детским желанием разломать механизм, чтобы посмотреть, что у него там внутри. И борьба на авеню Сиэтла разгорается вновь — и вновь с сомнительным результатом.
С самого начала антиглобализм был низовой реакцией на негативные последствия глобализации и неолиберализма, реакцией джунглей, реакцией улицы. Рост неравенства, приватизация госуслуг и сокращение социальных программ, ухудшение экологической ситуации, агрессивная политика ТНК — недовольство этим выражали совершенно разные силы: от крайне левых до наоборот. В конце концов это не могло не оказаться в арсенале популистов, стоящих у власти или стремящихся к ней.
На фоне разочарования в уличных формах протеста, где эта форма порой заменяла собой содержание, критика международных институтов, продвижение протекционистской политики и поддержка национальных производителей все активнее стали превращаться из абстрактных понятий в элементы предвыборных программ. В результате к 2010-м годам площадной антиглобализм окончательно уступил место более эффективному государственному. Можно сказать, антиглобализм оказался институализирован в формате государственного национализма, став очередным расхожим инструментом в геополитической борьбе.
«Мы прожили 30 лет в рамках программ свободной торговли, составляющих набор четко определенных политических и экономических действий, нацеленных на сосредоточение капитала у минимального сектора населения, что привело большую часть среднего класса в упадок или в состояние стагнации, ослабляя общество, уменьшая финансирование в образовании и угрожая демократии, — объяснял Ноам Хомский правый реванш. — Это привело также к усилению расизма, антииммиграционной истерии и, главное, ощущению брошенности на произвол судьбы».
Субкоманданте Маркос предупреждал, что национализм как ложная альтернатива глобализации может быть использован державами для разделения и покорения других народов. Те же мысли с позиций неортодоксального марксизма развил впоследствии Антонио Негри, утверждавший, что национальные государства просто продвигают интересы своего капитала для эксплуатации других стран под видом борьбы за всеобщую справедливость и борьбы с неолиберальными институтами.
Так что Фрэнсис Фукуяма явно поспешил, провозгласив «Конец истории». Историю даже не поставили на паузу, а лихо отмотали назад от неолиберализма до предлиберализма, а потом на развилке свернули в неоимпериализм, обнулив не только минусы глобализации, но и ее многие плюсы.
Заявление Трампа о том, что США «снова будут считать себя растущей нацией — той, что увеличивает свое богатство и расширяет территорию», как раз из этой неоимпериалистической мифологемы, ставшей популярной в ряде стран. Вот только к антиглобализму, несмотря на расхожие штампы, это уже отношения не имеет.
Мы живем в информационном мире постправды, когда реальные факты при формировании общественного мнения подменяются эмоциями. Раскритикованная декларация Владимира Мединского, в которой этот «историк» уравнивает реальные исторические события и мифы о них, — как раз об этом. Так что зря смеялись. „

Мы и в самом деле живем сегодня во времена больших мифов. Важно, во что люди верят.
С появлением интернета возник переизбыток информации и, соответственно, произошла ее девальвация. Факты стали неотличимы от фейков, а искусственный интеллект стал замещать подаренный природой. Национализм стал называться антиглобализмом, террористы — хорошими парнями, а нацистами те, у кого кровь грязная — не от отца.
В итоге мы пришли к тому, что имеем в выпусках новостей. Маск вместо балаклавы, и Трамп вместо Маркоса. Мечтатель уступил место прагматичному цинику — хотя разве не всегда так было: Горбачев — Ельцину, Ельцин — Путину. «Вино переходит в уксус, Мюнхгаузен — в Феофила»… Феофил, кстати, весьма говорящее имя, — был такой христианский священник из Аданы, который заключил сделку с дьяволом, чтобы тот даровал ему сан епископа. В Германии Феофил стал прообразом Фауста, которого искусил Мефистофель. В Америке уже начинают складывать легенды о Трампе, которого искусил сам Путин.]]> Fri, 08 Aug 2025 13:05:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/08/udushliv-smrad-zlodeistva-moego https://gorby.media/articles/2025/08/08/udushliv-smrad-zlodeistva-moego Поэт и писатель Елена Скульская размышляет о том, может ли человек порядочный избавиться от раскаяния за содеянное зло. Сцена из спектакля «Гамлет» Юрия Любимова.
Страх возмездия, мне кажется, первый признак того, что человек не хочет быть больше зверем. Даже в первобытных племенах приговоренного к смерти убивали в обстановке сложного театрального действия, получалось, что убивает не человек человека, но дикий зверь совершает кровавую казнь. Назначенного на роль палача одевали в шкуру леопарда и давали в руки нож. С помощью шамана человек верил в то, что превращается в животное и во­оружается не ножом, нет, его лапы утыканы острыми когтями. И приговоренный знал, что ночью у него отнимет жизнь именно леопард, а не соплеменник. Палач рычал, вонзая нож в тело жертвы, потом скидывал шкуру и превращался в обычного мирного человека, не обремененного угрызениями совести. Совесть — призрак, преследующий человека с незапамятных времен и вселяющий один из самых ужасных страхов. .
В романе Александра Дюма «Три мушкетера», которым зачитывались подростки, есть странная, утомительная, затянутая сцена: мушкетеры разыскивают палача из Лилля, чтобы он, а не они сами, казнил Миледи, совершившую множество преступлений и виновную во множестве смертей. Ни один из доблестных мужчин не хочет быть убийцей (убийства на дуэлях не считаются — тоже театральная условность времени), а палач, убивая, как говорит он сам, выполняет свой долг, но ни в коем случае не становится убийцей. Спустя много времени Атос, философствуя, говорит д’Артаньяну, что хоть они и перепоручили казнь профессионалу, а все-таки были инициаторами убийства и, вполне вероятно, им еще предстоит понести наказание за свое преступление, как заплатила свой долг преступница Миледи.
Человеку не всегда удается найти заместителя для исполнения приговора, и тогда он несет груз страха и ужаса сам. В «Ричарде Третьем» Шекспира убийцы, пришедшие в Тауэр расправиться с Кларенсом, рассуждают о совести, которая вмешивается во все начинания и не дает ни украсть, ни переспать с женой соседа, ни вот сейчас — спокойно убить. Один из киллеров особенно волнуется: если они убьют спящего Кларенса, то он ведь потом скажет, что его лишили жизни во сне. Второй заверяет, что Кларенс ничего не скажет, поскольку будет убит. А первый возражает: а на Страшном суде, когда восстанут все мертвые?! И наконец, оба решают, что убивают они по приказу, а не по собственному желанию, то есть как бы и не будут виноваты и всегда смогут предъявить бумагу с печатью и монаршей подписью.
Роль совести у Шекспира обычно исполняют тени: Макбет, убивший своего ближайшего друга Банко, видит его призрак, да еще с такой реалистичной бытовой доказательностью: Макбет не может сесть в кресло, его уже занял Банко!
Призрак Гамлета-отца появляется перед сыном, чтобы воззвать к мести за подлое убийство, в котором повинен его родной брат! Но и сам Клавдий, взошедший на трон, совершив братоубийство, не знает покоя. Он пытается молиться и восклицает: «Удушлив смрад злодейства моего». Сцена «Мышеловки», устроенная Гамлетом-сыном, просто лишний раз напомнила Клавдию о том, что он и так не забывал ни на секунду. Отважиться на убийство можно, но вступить в заведомо проигрышную борьбу с совестью — немыслимо.
У Пушкина в «Борисе Годунове»:
Как молотком стучит в ушах упрек, И все тошнит, и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах… И рад бежать, да некуда… ужасно! Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.
По версии Пушкина, Борис Годунов, чтобы сесть на трон, отдал приказ умертвить ребенка — несчастного царевича Димитрия, законного наследника престола…
В «Пиковой даме» Пушкина к Германну является мертвая старуха-графиня, чтобы назвать ему три выигрышные карты (она умерла, напуганная Германном, пробравшимся к ней ночью за ответом). Но призрак графини обманул убийцу: тройка и семерка выиграли, а последняя карта — туз — обернулась пиковой дамой и превратила Германна в нищего, а потом и в сумасшедшего.
Так примерно три ведьмы издевались над Макбетом, обещая ему трон и благополучие, и добавляли, что никто, рожденный женщиной, не сможет причинить ему вреда; а Макдуф, погубивший Макбета, и не был рожден женщиной, он был извлечен из ее чрева до срока. „

В одном из интервью Иосиф Бродский сказал: «…я думаю, что если имеет смысл вернуться на место преступления, то на место любви возвращаться особого смысла нет».
Как можно понять эти слова? Ну не имел же Бродский в виду, что человек возвращается на место преступления из прагматичных соображений: пойду-ка я посмотрю, не осталось ли там каких-нибудь улик.
Конечно, на место преступления возвращаются в поисках призраков, теней, возвращаются из страха, ведь лучший способ преодолеть страх — пойти на встречу с тем, чего ты больше всего боишься. Есть бессмысленная версия, согласно которой в глазах убитого сохраняется портрет убийцы; киллеры заставляют жертву отвернуться или стреляют по очереди в оба глаза… Кадр из фильма «Затворники Альтоны».
В пьесе Жана-Поля Сартра «Затворники Альтоны» Франц фон Герлах, гонимый муками совести, отгораживается от мира, навсегда запирается в комнате, лишает себя света, свежего воздуха, пишет послания загадочному будущему. Совесть саднит и терзает: во время Второй мировой войны Франц был готов противиться ужасу фашизма, но его сломили первые же испытания, он подчинился молоху бойни. И чем больше страдал он от раскаяния, тем страшнее становились его собственные преступления. В конце концов именно совесть заставила его покончить с собой.
Каждый человек, я полагаю, делит других людей на определенные категории. Я делю на тех, кто способен к раскаянию, и тех, кто убежден всегда в своей правоте, всегда самыми загадочными и невероятными путями, словно червь в рокфоре, приходит к оправданию любого своего поступка. Есть люди, не способные не только раскаяться, но даже просто попросить прощения в случае, когда их вина совершенно очевидна. Я же иногда просыпаюсь в ужасе, вспоминая ситуации, в которых вела себя неблагородно, неправильно по своей же собственной оценке, но уже ничего не могу вернуть. Однажды я не заступилась за своего отца на собрании крохотной секции русских писателей, когда-то существовавшей при Союзе писателей Эстонии. Входило в эту секцию человек восемь-десять, мой отец много лет ее возглавлял. Практически всех, кто в эту секцию входил, именно мой отец ввел в литературу. Там не было профессиональных литераторов — бывшие моряки, бывшие инженеры, шоферы; они приходили к отцу за консультациями, предисловиями к своим первым книгам, были своими людьми в нашем доме. И вдруг замыслили они снять отца с председательствующего места в организации, лишенной смысла; не было в секции ни талантливых людей, ни порядочных, как потом оказалось, ни достойных минимального снисхождения. И вот эти «питомцы» нашего дома затеяли перевыборное собрание, обвинили отца в недостаточной работе с молодежью и, главное, в том, что он способствовал проникновению в Союз советских писателей явной антисоветчицы и диссидентки — меня.
Меня и правда, минуя эту самую русскую секцию, приняли в Союз писателей, то есть через голову шоферов и моряков, главным литературным достоинством которых была верность и преданность коммунистической партии. И все собрание я молчала! Не от страха, бояться мне было нечего, но с детства в меня вбивали советское правило: никогда не разводи семейственность, не вздумай заступаться за «своих», суди одинаково строго и друзей и врагов, не вмешивайся, если будут осуждать кого-то из твоих близких…
Прошло сорок пять лет, и нет мне покоя. Тысячу раз я переигрывала эту сцену, тысячу раз произносила едкие и уничтожительные слова обидчикам моего отца, но прошлое остается твердокаменно-неизменным. Я думаю, что „

люди сбиваются в стаю, толпу, чтобы разделить угрызения совести на всех, тогда на твою долю выпадет лишь малая часть, да и ту можно будет спихнуть на обстоятельства, некую коллективную вину, которой на самом ведь деле не существует.
Я бы хотела знать, преследует ли чувство вины, мучает ли совесть тех, кто 7 октября 2023 года вспарывал животы беременным женщинам, казнил детей на глазах их родителей, насиловал девушек, продолжая насилие после смерти несчастных, тех, кто играл отрубленными головами в футбол, ликуя и крича в телефон отцу: «Я убил четырнадцать евреев, обрадуй маму!»
Я люблю пацифистов. Я не верю в благородную ярость. Ярость не может быть благородной. Благородной может быть только жалость. Я люблю писательскую профессию, потому что она мстит недругам только на бумаге, чаще всего изменяя реальные фамилии своих персонажей и сводя с ними счеты жалким оружием текста. У Чехова в «Дуэли» Кирилин несколько раз повторяет: «…смею вас уверить, я человек порядочный и сомневаться в этом никому не позволю. Мной играть нельзя!» При этом он отъявленный негодяй, шантажирующий легкомысленную женщину. И он наверняка не испытывает угрызений совести именно потому, что уверен в своей порядочности. Кто присудил ему этот титул, это звание? Никто. Это ворованное звание, а вокруг стоят скупщики краденого и, близоруко щурясь, принимают поддельную купюру за настоящую. Кадр из фильма «Затворники Альтоны».
Да, таких людей не терзают угрызения совести. Но их наверняка терзает страх расплаты. Они ходят, оглядываясь, они ищут примирения с теми, кого оскорбили, они порой даже кончают жизнь самоубийством. В рассказе Стефана Цвейга «Амок» врач, униженный богатой пациенткой, отказывается сделать ей тайный аборт, она обращается к неумелой знахарке и умирает, взяв с врача клятву, что он сохранит ее тайну любой ценой — она была беременна от любовника, а муж был в отъезде пять месяцев — ее ждал скандал и позор. И вот этот врач, гонимый жалящими эриниями совести, спасает честь погибшей по его вине женщины ценой собственной жизни. Муж везет цинковый гроб в Англию, чтобы сделать вскрытие и узнать истинную причину смерти жены (поставлен сомнительный диагноз «паралич сердца»); в порту, когда выгружают гроб, врач бросается на него и увлекает вместе с собой в морскую бездну.
Я, конечно, выбираю случаи крайние, максимального градуса, но не менее страшна и ситуация, описанная Чеховым в рассказе «Казак», где «Торчаков ехал и думал о том, что нет лучше и веселее праздника, как Христово Воскресение. Женат он был недавно и теперь справлял с женой первую Пасху. На что бы он ни взглянул, о чем бы ни подумал, все представлялось ему светлым, радостным и счастливым. Думал он о своем хозяйстве и находил, что все у него исправно, домашнее убранство такое, что лучше и не надо, всего довольно и все хорошо; глядел он на жену — и она казалась ему красивой, доброй и кроткой. Радовала его и заря на востоке, и молодая травка, и его тряская визгливая бричка, нравился даже коршун, тяжело взмахивавший крыльями. А когда он по пути забежал в кабак закурить папиросу и выпил стаканчик, ему стало еще веселее…» И надо же было встретить им на дороге человека, внезапно заболевшего, у которого не было сил добраться до церкви, и он попросил у них кусочек паски — разговеться в праздник.
Торчаков, пожалев больного, собрался тут же его угостить пасхой, но жена запретила: «Жена взяла из рук мужа кулич, завернутый в белую салфетку, и сказала: — Не дам! Надо порядок знать. Это не булка, а свяченая паска, и грех ее без толку кромсать». Вроде бы весело поехали дальше, но героя рассказа уже в дороге начинает мучить совесть, праздник перестает его радовать, он присматривается к молодой жене, казавшейся ему и милой, и доброй, и вдруг понимает, что она совсем и не мила, и не добра, дома он не находит себе места, возвращается на дорогу, чтобы извиниться перед казаком, но там уже никого нет. И вся жизнь Торчакова летит под откос, все ему становится постыло, думает он только о дурном, отвратительном своем поступке. Он начал пить, хозяйство стало гибнуть, а он все ходил по степи в надеж­де встретить казака. .
Мелкие уколы совести, словно китайская пытка каплями воды, падающими в одну точку и пробивающими в конце концов голову, могут свести с ума, как и «мальчики кровавые в глазах». Самый же убедительный портрет совести нарисован, на мой взгляд, Маркесом в романе «Сто лет одиночества», где Хосе Аркадио Буэндиа убил за неосторожное слово Пруденсио Агиляра, вонзив ему в горло копье, и убитый стал являться убийце. Он ни в чем не упрекал Хосе Аркадио, он только обмакивал в воду кусок пакли, чтобы заткнуть ею дыру в горле. И убийце с женой пришлось покинуть родные места, поскольку справиться с угрызениями совести они не смогли… „

Бойтесь совести, рано или поздно она приходит за каждым из нас. Пока мы остаемся людьми. ]]> Thu, 07 Aug 2025 08:42:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/07/kamen-bezumiia-i-drugie-radosti-zhizni https://gorby.media/articles/2025/08/07/kamen-bezumiia-i-drugie-radosti-zhizni .
. Бенхамин Лабатут
«Камень безумия» Перевод с английского Полины Казанковой. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. «Во-первых, порой сойти с ума — значит дать адекватный ответ реальности; Во-вторых, правда и безумие могут быть симптомами одной болезни, и В-третьих, утрата понимания — это цена, которую мы платим за знание».
Или так: почему наш мир становится все страньше и страньше, что с этим делать, как противостоять и надо ли?..
Или так: безумие может быть не просто побочным эффектом гениальности, а ее необходимым условием или даже источником. Самые революционные идеи — в науке, искусстве или философии — зарождаются в ментальном пространстве, которое общество считает ненормальным и опасным.
Все это — вызывающие дискомфорт и протест неудобные вопросы чилийского писателя, автора «романа нон-фикшн» «Когда мы перестали понимать мир». В новой книге — развитие темы в максимально концентрированном виде: два эссе о безумии как способе понимать современный мир.
Почти полвека назад, в 1977-м, с трибуны Международного фестиваля научной фантастики в Меце главный фантаст конца ХХ века Филипп К. Дик кинул камень сомнения в рациональное понимание окружающего человека материального мира. Смысл того, что он сказал (как утверждали очевидцы, с выражением легкого злорадства на лице), сводится к предположению, что наш мир, «твердая планета, населенная людьми, на самом деле никакая не осязаемая, и гораздо правильнее воспринимать ее как симулякр». Тогда это восприняли как паранойю писателя, витающего в выдуманных мирах, хотя Дик был абсолютно серьезен. Теперь это практически мейнстрим, любимый мотив масскульта, а с развитием ИИ-технологий — уже активная составляющая современной реальности.
Да, мир усложняется в геометрической прогрессии. Точнее, не сам мир, а наши знания и представления о нем. Времена простых и понятных причинно-следственных связей миновали. Наука, открывая нам тайны мироздания, отбивая у непознанного плацдарм за плацдармом, предлагает пугающе запутанную картину реальности. Человеческому мозгу, тысячелетиями стремившемуся к постоянству и стабильности, привыкшему во всем искать — и находить — стройную систему координат, привыкшему планировать и контролировать, как минимум — ориентироваться в жизни, непредсказуемость, порожденная сложностью и изменчивостью, нестерпима. И он, мозг, выдает неожиданные реакции.
«Человечество всегда боялось хаоса, — пишет Лабатут, — а сейчас он стал таким привычным, таким распространенным, что кажется, пора бы нам задуматься: а не превратить ли его в краеугольный камень нового мировосприятия? В прошлом веке наука подарила нам множество метафор, но мы охотнее всего ухватились за хаос, потому что он, видимо, описывает современную ситуацию лучше, чем любой, даже самый идеально сбалансированный порядок, каким бы прекрасным и многообещающим он ни был».
Камень безумия — мощная метафора, но какая связь? «Камень безумия» — La piedra de la locura — древняя вера в то, что в голове сумасшедшего образуется — мифический для нас, для них вполне реальный — чужеродный объект. Если его извлечь, удалить, вырвать, человек вернется к норме. У Босха есть картина с этим редким сюжетом, Лабатут этот экзотический образ переворачивает. В его трактовке «камень безумия» не чужероден, а, возможно, является неким внутренним элементом, неотделимым от самой способности к глубокому прозрению или радикальному творчеству. Искрой, порождающей гениальность. Возможно, только благодаря «камню безумия» современный человек сможет понять этот безумный, безумный, безумный мир.
«Какими бы ни были наши убеждения, мы начинаем с подозрением относиться к порядку — к любому порядку, — и даже верующие начинают подозревать, что Бог, может быть, вовсе не всемогущий, всеведущий и всепрощающий дедушка, какого нам обещали в детстве, а безумный старик, злой на собственное творение, неспособный ни направить, ни понять его. Этот другой бог, как демиург гностицизма — неполноценный бог, бог-неудачник, — срывает злобу на своем создании, как ребенок, который еще совсем недавно не выпускал игрушку из рук, а теперь в ярости ломает ее, потому что ему стало с ней скучно, она кажется старой и вся состоит из горькой ностальгии, невыносимо напоминает о былых временах и утраченной радости; она лишилась того особенного волшебства, которое придавало ей красоту, значение и смысл. Жалкое зрелище, абсолютная власть без понимания — вот во что мы превратились в XXI веке».
Провокация? Конечно! Иначе как разбудить, прервать сон сытого, пребывающего в комфорте разума?
В том и состоит миссия публициста — раздражать, будоражить, ошарашивать убийственными аргументами. Иначе говоря, задавать неудобные вопросы, владеть материалом настолько, чтобы каждый факт — в десятку…
Бенхамин Лабатут по этой части — виртуоз. . Наталия Лебина
«Хрущёвка: советское и несоветское в пространстве повседневности» М.: Новое литературное обозрение, 2024.
В поединке сталинки vs. хрущевки по всем статьям вроде бы побеждают первые — у них все выше, мощнее, пышнее, затейливей. Но, как всегда у нас, все не так однозначно. Незатейливые коробки, если разбираться честно и непредвзято, стали ярким и значимым социально-культурным феноменом, который не только породил свою особую эстетику, но и сформировал стиль общения, новый для советского общества. Чего стоят хотя бы «кухонные посиделки» — когда в тесноте, да не в обиде, на своей личной кухне, со своими, с единомышленниками, без посторонних глаз и ушей. Много чего породил, порой неожиданного и неочевидного. Воистину жилье определяет сознание, особенно общественное.
Для ясности — стишок. «Отходная-архитектурная» называется.
Архитекторы-мышки
Позабыли про вышки,
Эркера, парапеты,
Про шпили-силуэты,
Позабыли фасады
Украшать для парада,
И под звон похоронный
Обдирают колонны,
Обдирают излишки
Архитекторы-мышки.
Их дома, точно доски,
Безотрадны и плоски…
Эх, пришла, видно, крышка
Архитекторам-мышкам!
Так выразительно-горестно описал свои чувства зодчий Владимир Овчинников, человек, непосредственно соприкасавшийся с разгромом архитектуры сталинского неоклассицизма.
Его можно понять.
Как можно понять людей, уже не способных ждать повсеместного возведения монументальных сталинок, авторов сотен обращений, направленных москвичами в 1955 году в адрес II?Всесоюзного съезда советских архитекторов: «Товарищи делегаты съезда! Разрешите вас поприветствовать и передать пожелание как можно скорее перейти к строительству жилищ для людей, для простых людей…» К сожалению, никто из делегатов не прислушался к голосам тех, кто живет в старых деревянных домах, ходит за водой в соседний переулок, затыкает стенные щели тряпками… Тех, у кого во дворах по пять-шесть выгребных ям и помоек… Но и это не самое главное.
Эстеты-архитекторы не очень-то хотели вникать в заботы людей, которые даже не мечтают о местах для велосипедов и сезонной одежды — а лишь о месте, где поставить кровать ребенку… «Эти товарищи, — как писали в одной из статей, — могут быть служащими, инженерами, а большей частью рабочими, бывают на улицах, где строят высокие разукрашенные дома, любуются ими, а потом приходят в свои жалкие обиталища, где негде толком отдохнуть… Вот с такими москвичами делегатам съезда следовало поговорить. Так бы они поняли, что реконструкцию Москвы следовало начинать не с гостиниц-миллионеров, а с простого человеческого жилья».
В стране, которая подхватила громкий лозунг французских революционеров — «мир хижинам — война дворцам». Которая знала кроме изб и усадеб только доходные дома, особняки, казармы, бараки, а потом неистребимые коммуналки. В стране, где «квартирный вопрос» испортил не только москвичей — всех испортил. Где устраивали многолетний холивар за спорные полтора квадратных метра.
В начале 1970-х годов в беседе с писателем Феликсом Чуевым Вячеслав Молотов говорил: «Хрущев сыграл на обывателе, на мещанине… похуже да подешевле. Домов понастроили с низкими потолками, скопировали за границей у капиталистов, но те-то заинтересованы лишь бы как-нибудь впихнуть побольше рабочих». Сталинский нарком как будто понимал, что непривычное для СССР жилье потребует иных правил жизни, которые уже существовали на Западе.
Противоречия, однако, какие-то непримиримые противоречия. Разбираемся со всем этим в новой книге замечательной серии «Культура повседневности».
Наталия Лебина — серьезный ученый, за достоверность и матчасть отвечает репутацией: источники выверены, ссылки актуальны. Бояться наукообразия не стоит, по жанру это увлекательные научно-популярные очерки. Для полноценного раскрытия темы расцвечены веселыми картинками из «Крокодила»: оказывается, на интересующую нас тему — сотни карикатур! — анекдотами, байками, стихами, фельетонами, газетными статьями, воспоминаниями — ностальгическими и не очень. Как лейтмотив и самая выразительная иллюстрация — знаменитая на рубеже 50–60-х, почти забытая сейчас оперетта «Москва, Черемушки». Музыку Дмитрия Шостаковича можно включать параллельно чтению, зато слова авторов либретто Владимира Масса и Михаила Червинского будут сопровождать погружение в этот мир от начала до финала.
«Физиологическая» составляющая подкреплена всевозможными документами эпохи: свидетельствами проектировщиков и строителей, обитателей и наблюдателей, ГОСТами, нормативными материалами. И даже мнением ироничного песика Фафика, который добавляет соли и перца повествованию. Дадим напоследок высказаться и ему: «Аскетический экстерьер хрущевок предотвращал развитие гиподинамии у жильцов из-за отсутствия лифтов, а скромный внешний декор предохранял от травм в результате падения штукатурки, покрывавшей архитектурные излишества».
А что, в чем-то Фафик прав. . Манон Стеффан Рос
«Грета» Роман / Перевод с английского Кирилла Красника. — СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2025.
Кто убил Лору Палмер (зачеркнуто) Грету Пью?
Ее тело нашли в карьере. Нет, не изнасиловали, не глумились — одежда в порядке. Очень сильно ударили камнем по голове и оставили лежать. Ни телефона, ни сумочки. Мертвая девочка — отличница, самая красивая в школе, добрая, милая, ее, как говорят в таких случаях, все любили… У кого могла подняться рука? За что? Точнее, почему?
Неизбежные ассоциации с фильмом Линча. Только тут вам не Америка, а Северный Уэльс. Не вымышленная сонная община Твин Пикс в пяти милях к югу от канадской границы и в двенадцати милях к западу от границы штата Вашингтон, а реальный городок Бетесда, расположенный в пяти милях (какое совпадение!) к юго-западу от Бангора. Когда-то тут добывали редкий фиолетовый сланец, была работа, жили сносно. Теперь — дыра дырой, жителей и пяти тысяч не наберется. (Специально посмотрела в Сети: даже на рекламных фотографиях опрятно, тоскливо, невзрачные дома из местного серого сланца.) В остальном — все как везде. Разве что в школе кроме обычных предметов учат валлийский.
И шестнадцатилетние, как везде, живут своей скрытой жизнью. От них пахнет фруктовыми леденцами и сигаретами. Они знают про секс больше, чем взрослые, кое-что и сами попробовали. На дни рождения кроме кроссовок и наушников все еще получают в подарок печенье, которое обожали в три года и тайно любят до сих пор. Формально они все еще дети, особенно когда родители приходят на родительские собрания и узнают о своих чадах что-то неприятное — сами отпрыски ни за что не расскажут. А еще родительские собрания — своего рода ярмарка тщеславия, тут можно улыбаться в глаза и за спиной громким шепотом говорить гадости. Это все тоже дело житейское, рутина. Пока не происходит убийство.
Понаехали журналисты с телекамерами, прибыла специальная бригада следователей во главе с неприятной теткой, которая прикидывается доброжелательной, лезет с расспросами-допросами, а на самом деле подозревает всех. В финале будет суд, приговор, гада посадят, и жизнь его семьи разрушится навсегда. Так этой сволочи и надо.
Но облегчения не наступит — ни для читателей, ни для главного героя.
Что с Гретой не так, что с ней было не так?
Пока она была жива, вопросы никто не задавал. А какие у милой благополучной Греты могли быть проблемы? Ее семья — самая богатая в округе, ее мама — самая элегантная дама в округе, ее папа — гурман, душа компании, радушный хозяин. Грете уготована легкая стезя — престижный университет, пробиваться вверх по карьерной лестнице не придется, скорее всего, ей найдут достойного состоятельного мужа…
Никто, почти никто не поинтересовался, почему, например, когда за несколько недель до трагедии фотографировали их класс, все девчонки усиленно прихорашивались, а Грета тщательно стерла макияж, вынула из ушей эффектные длинные серьги и вдела невзрачные «гвоздики» с крохотными бриллиантиками, которые обычно дарят маленьким девочкам. (Конечно, упоминание этих «гвоздиков» не случайно, как ружье на стене, которое неизбежно стрельнет.) Потом именно этот трогательный портрет — невинный взгляд, скромная полуулыбка, будто девочке не шестнадцать, а не больше двенадцати, — будет постоянно появляться во всех новостных выпусках. Почему девочка из самого роскошного в округе дома редко приглашает подруг в гости? Почему в тайном месте собирает рюкзачок для побега? Почему, почему…
Ответы на эти вопросы знает только один человек — ее одноклассник и тайный друг Шейн. Тайный? Грета не хотела, чтобы окружающие, особенно взрослые, знали про их дружбу; Шейн — сын женщины, которая убирает их особняк: дочь хозяев и сын уборщицы — не комильфо. Да, Шейн знает все ответы, только он никогда никому ничего не скажет. Именно он, наблюдатель и участник событий, рассказывает нам эту историю, после которой стал окончательно взрослым.
«Грета» не так проста, как кажется, тут двойное дно, подтекст. На самом деле это социальный роман воспитания в лучших английских традициях. Вот только социалку в чистом виде сейчас публике не скормишь, поэтому Манон Стеффан Рос вполне профессионально упаковала острый критический пафос в привычную детективную коллизию.
К финалу почти всех жалко. Остается проговорить не слишком оригинальный, слегка назидательный, но всегда актуальный посыл.
Если совсем плохо и кажется, что нет выхода, — просите помощи. Найдутся люди, которые отзовутся. Богатые родители не захотели научить бедную Грету, что так можно. . Максим Жегалин
«Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века» М.: Individuum, 2025.
Предуведомление.
Ассоциативные ряды, возникающие в голове читателей, обусловлены исключительно знанием предмета, широтой кругозора, фантазией и полностью остаются на их совести…
11 апреля 1908 года. Петровская и Ауслендер плывут на остров Капри, где уже пару лет живет самый популярный пролетарский писатель Максим Горький. Горький встречает гостей на просторной вилле: горный воздух, вид на море, нагретые солнцем камни и прекрасные цветы. Петровская, Ауслендер и Горький сидят на террасе и разговаривают о литературе.
— Да, люблю я Россию и русскую литературу, — грустно замечает Горький.
— А вы не чувствуете какой-то общей усталости от России? Бегут из нее за границу. Вот Бальмонт, Мережковский и многие другие, — спрашивает Петровская.
— Да, но ведь это не по своей воле. Я бы вернулся через год, да посадят или вышлют, — продолжает Горький.
И так месяц за месяцем, год за годом — любови, разрывы, ревности, интеллектуальные оргии, возлияния, путешествия, рефлексия по поводу происходящих событий, письма, встречи, знакомства, стихи, карнавалы, пиры во время чумы и странные поступки странных людей.
…8 мая 1906 года проходит второе заседание кружка «Гафиз». Единственная женщина этого тайного общества — Зиновьева-Аннибал, она же Диотима. Она любит своего мужа Иванова и, кажется, влюблена в Сомова. Кузмин в том мае не влюблен ни в кого и этим мучается…Собравшиеся играют на флейтах, пахнет розовым маслом. В конце все целуются…
20 мая в петербургском окружном суде рассматривается дело редактора сатирического журнала «Маски» Плеханова, который позволил разместить в журнале рисунок с изображением казаков, вешающих людей. Окружной суд не находит в этом оскорбления армии и оправдывает подсудимого.
На следующий день вовсе не уставшие от эротической экзальтации завсегдатаи «Башни» спорят о вопросах пола. Мыслитель Бердяев по этому поводу ложится на пол: ему кажется, что логично говорить о вопросах пола, лежа на полу…
Остроумный, хоть и не вполне оригинальный ход: попытаться нарисовать картину известного своими словами. Впасть в неслыханную простоту — повествование без выкрутасов, вензелей, цветистости и прочих финтифлюшек. Не исследовать, а рассказывать. Не анализировать, а наблюдать. Не копаться в мотивах, не додумывать, не предполагать, а старательно бесстрастно фиксировать. Своих страстей там достаточно. Свести линейно и посмотреть, что откроется.
Осень 1912 года. Петербуржцы ждут наводнения. Мережковский ждет суда. Цветаева ждет ребенка. Ахматова ждет ребенка. Все ждут чуда.
Фокус удался!
Уже слегка забронзовелые, местами покрывшиеся патиной героини и герои светских и богемных сплетен, скандалов, легенд вековой давности, а потом любимые персонажи мемуаров, диссертаций и научных дискуссий оказались живыми, смешными, жутковатыми, нелепыми, трогательными.
Самое ценное в книге — интонация: свобода, легкость, изящество, никакой пошлости, никакого новояза. Тщательно выстроен­ные мизансцены, паузы, умение «держать читателя» выдают человека театра. Очень молодого человека. Максиму Жегалину — тридцать, и он актер Театра у Никитских ворот. Отправная точка «Бражников…» — 9 января 1905 года, когда на одном поезде в Санкт-Петербург из Москвы приехали 24-летний Борис Бугаев (будущий Андрей Белый) и 27-летний Максимилиан Волошин. И разминулись. В городе слышны выстрелы, люди не понимают, что происходит. Паника.
— Ну и денек вы выбрали, — скажет Белому через несколько часов Зинаида Гиппиус, протягивая руку для поцелуя.
И понеслось. Сквозь войны, революции, временные разломы и личные катастрофы.
Точка невозврата — вторая половина 1921 года. Болезнь и смерть Блока, арест и расстрел Гумилева… Конец блистательной игры, которую потом назовут Серебряным веком.
Двери закрываются, эпоха завершается, начинается новое время. Опускается занавес — не свинцовый, даже не железный — занавес из плотного тумана, и сквозь него мерцает неведомое. Последняя отмеченная веха принадлежит уже совсем другому времени.
30 декабря Даниилу Ювачеву исполняется шестнадцать, он много смеется, пишет что-то и подумывает над псевдонимом. Может, Хармс?..
Отличный финал для этой книги, но у нас с вами будет иной.
Открутим временную шкалу на 110 лет. 1915 год, май.
«А сознания у народа ни проблеска нет, — пишет в своем дневнике Зинаида Гиппиус, — то, что говорят ему, к сознанию не ведет. Царь приказывает — они идут, не слыша сопроводительных казенно-патриотических слов. Общество, интеллигенция говорят в унисон, те же и такие же патриотически казенные слова; т.е. «принявшие войну», а не «принявшие» физически — молчат, с начала до конца, и считаются «пораженцами»… да, кажется, растерялись бы, испугались бы, дай им вдруг возможность говорить громко. «Вдруг» нужных слов не найдешь, особенно если привык к молчанию».
Гиппиус волнует вопрос: возможна ли революция в такое время? Она всматривается в «темно-красный туман войны» и понимает: возможно все. ]]> Tue, 05 Aug 2025 14:47:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/05/oborotni-v-pogonakh-i-bez-pogon https://gorby.media/articles/2025/08/05/oborotni-v-pogonakh-i-bez-pogon Кадр из сериала «Рожденная революцией».
Сериал «Рожденная революцией» с подзаголовком «Комиссар милиции рассказывает», снятый по мотивам книги Алексея Нагорного и Гелия Рябова «Повесть об уголовном розыске», советские телезрители увидели полвека назад. Десятисерийный фильм выполнял социальный заказ — представить обществу «официальную историю» советской милиции начиная с осени 1917 года и заканчивая «рубежом семидесятых».
Это, кстати, тот случай, когда экранизация оказалась сильнее книги: большинство персонажей повести выглядят довольно плоско — так, манекены для милицейской формы, разговаривающие таким же картонно-тряпичным языком. Зато фильм хорош — яркие образы, отличные актеры и в главных, и во вспомогательных ролях. Евгений Жариков и Наталья Гвоздикова стали не только необыкновенно популярны, но и получили Государственные премии СССР. Живые диалоги и эффектные, по меркам советского телевидения, «боевые сцены» — перестрелки, драки и погони.
Плюс главный герой — обаятельный Николай Кондратьев (Евгений Жариков) за полвека, начав рядовым оперативником угрозыска, дослужился до генерал-лейтенанта милиции. И был «человеком с идеями». В фильме есть даже такой его диалог с преступником, решившим сдаться властям: «Почему вы обратились именно ко мне? — Извините, гражданин начальник, но среди нас, ну блатных, вас считают в УгРо самым порядочным человеком!»
Кондратьев показан в фильме человеком не только порядочным, но и безупречно храбрым — он с оружием в руках сражается не только с преступниками, но и с немецкими диверсантами (в октябре 1941-го). И всегда, при всех обстоятельствах остается верен собственному слову. И сам сериал, и его герои понравились зрителям настолько, что, по сведениям тогдашнего МВД, в дни его показа даже уменьшалось количество разного рода правонарушений. „

На «Рожденную революцией» имеет смысл посмотреть и сегодня — потому что создатели сериала, может быть, неожиданно для самих себя, показали не столько развитие советской милиции, сколько трансформацию советского общества. Кадр из сериала «Рожденная революцией».
И вот с этой точки зрения фильм поразительно интересен.
По форме «Рожденная революцией» — классический полицейский процедурал: каждая серия представляет собой самостоятельный фильм, объединенный общими героями. Но одновременно каждая серия помещена в исторический и политический контекст, привязана к конкретным событиям, дополнена документальной хроникой. И еще продемонстрированы не только «полицейские и преступники», но и широкие народные массы — причем очень неоднозначно. Кроме того, в фильме показан не только преступник — в фильме показано зло, этим преступником персонифицируемое.
Фильм старается ответить еще и на вопрос — а откуда вообще в советском обществе берутся преступники (ну не может же простой советский человек сам по себе стать мародером и убийцей — не иначе как его классовый враг подучил!). Поэтому показывают нам не только преступников — но и политических врагов, хитрых, коварных и многообразных. И эволюция этих врагов — тоже исключительно интересна.
1-я серия — «Трудная осень»
Осень семнадцатого года, псковский крестьянин Николай Кондратьев уезжает из деревни в Петроград. Там он знакомится с рабочим Путиловского завода Бушмакиным, записавшимся в рабоче-крестьянскую милицию, и следователем «царской» сыскной полиции Колычевым, которому Кондратьев спасает жизнь во время нападения бандитов. Тут нет детективной интриги, преступники показаны сразу.
Кто преступники? Те же самые бандиты и воры, которые грабили и убивали ДО революции — они занимаются своим делом и ПОСЛЕ революции.
И именно это обстоятельство приводит к милиционерам надворного советника Колычева (кстати, это не просто Колычев, это «тот самый Колычев», столбовой дворянин, дальний потомок святого митрополита Филиппа, убитого по приказу грозного царя Ивана). Он ненавидит воров и бандитов, собственно, об этом милиционерам и говорит: «Есть и другая полиция. Она очищает мир от подонков. От уголовников. От мрази всякой. Я пошел служить в эту полицию по глубокому убеждению, милостивый государь!» Два ключевых персонажа — Николай Кондратьев и Колычев, представитель старой школы. Кадр из сериала.
И вот тут происходит очень важный — ключевой — диалог фильма.
Сыскная работа, объясняет Колычев, должна вестись на строго научной основе. Во-первых, картотека преступников и преступлений, мы должны знать о них всё. Во-вторых — агентурная сеть, мы должны искать и вербовать агентуру даже среди преступников, а точнее, среди них в первую очередь. Обыватель — подлец, обыватель не будет вам помогать.
Ну как же, возражают ему Бушмакин и Кондратьев, — это же не обыватель, а гражданин Республики Советов. Это вашей сыскной полиции он не помогал, а нашей родной милиции — еще как будет помогать.
Ну-ну, пожимает плечами Колычев. Поживем — увидим.
Важный момент: кто показан как политический враг? Как ни удивительно — Керенский, последний глава Временного правительства! Именно «амнистия Керенского», по версии авторов картины, и выпустила на улицы Петрограда воров и бандитов, с которыми предстоит бороться рабочему Бушмакину, крестьянину Кондратьеву и старому русскому интеллигенту Колычеву, решившему примкнуть к революции.
2-я серия — «Нападение»
Действие фильма переносится в Москву, куда Кондратьева направляют в командировку. А в Москве он сталкивается с бандой грабителей. И здесь тоже нет детективной интриги, бандиты появляются прямо в первом кадре, и это те же самые дореволюционные воры в законе, профессиональные преступники, блатари. Которые грабят как государственное имущество (убивают инкассатора), так и бывших — тех, кого революция лишила их социального положения. Кадр из сериала «Рожденная революцией».
Собственно, сюжет и строится вокруг выбора между красными и белыми: одни бывшие переходят на сторону красных — как будущая жена Кондратьева Мария, выпускница Смольного института благородных девиц, другие бывшие становятся на сторону врагов — и с ними поступают, руководствуясь революционным правосознанием. А те, кто пытается остаться в стороне, становятся жертвами.
Главный посыл серии: бывают ситуации, когда надо выбирать, на чьей ты стороне, и кто не с нами — тот оказывается против нас. И политические враги — это те, кто колеблется в выборе.
3-я серия — «В огне»
Это классический экшн, фильм-погоня, который строится вокруг преследования бандита и убийцы Леонида Пантелеева, наводившего страх на петроградских нэпманов в начале 1920-х.
Пантелеев — личность историческая и весьма примечательная. Основные повороты пантелеевской криминальной дороги в фильме воспроизведены вполне достоверно (так и было, да!), но за единственным исключением — не упоминается, что он был сотрудником ЧК. А после увольнения собрал банду и занялся грабежами. В фильме этого нет, но есть «агентурная работа», эффектные перестрелки на городских улицах и арест Пантелеева. И вот тут происходит очень важный эпизод: на помощь приговоренному к расстрелу уголовнику Пантелееву приходит политический враг. Пантелеева выпускает из тюрьмы (выводит за ворота!) действующий чекист — сотрудник органов, бывший член партии социалистов-революционеров. А на допросе он заявляет: вы продали революцию, вернули капитализм, устроив НЭП, и Пантелеев — объективно — враг нэпманам, а значит, враг и вам! Леонид Пантелеев — личность историческая. Кадр из сериала.
Пантелеев на свободе. Однако на помощь милиции впервые приходят советские люди, но не простые — это Мария, жена Кондратьева, и ее подруга по Смольному институту. Они опознают Пантелеева и, рискуя жизнью, предупреждают оперативников. Рискуют по-настоящему — Пантелеев, прежде чем его застрелят милиционеры, убивает подругу Кондратьевой. 4-я серия — «Мы поможем тебе»
Конец двадцатых годов. На Псковщине, в родной деревне Кондратьева, куда он приезжает с Марией, идет коллективизация. Оперативнику УгРо придется столкнуться с крестьянами, которые никаких колхозов не хотят и восстают — и даже не очень понятно, кто здесь власть. Вернее, понятно — советская власть на Псковщине есть днем, и то с большими оговорками, а ночью хозяйничают те, кто против и колхозов, и власти.
Но крестьяне — послушные днем и безжалостные к активистам ночью — почти неуязвимы. И справиться с восстанием можно только с помощью провокации — Кондратьев по согласованию с местным ГПУ (т.е. тайной политической полицией) представляется в деревне ни много ни мало «эмиссаром» ленинградского преступного мира, который якобы прислан с задачей объединить крестьянские отряды и… не то чтобы свергнуть власть, но чтобы как минимум заявить себя важной силой. Крестьяне верят Кондратьеву как своему земляку, и он справляется с задачей — собирает участников восстания в одном месте, чтобы отряды ГПУ могли их окружить и уничтожить.
Интересно, что повстанцы здесь показаны вовсе не маргиналами — нет, они хорошо вооружены, организованы, у них есть и «штаб», и разведка с контрразведкой, и против них действуют не просто группы милиционеров и чекистов — а войсковые части. И на провокации чекистов и милиционеров крестьяне отвечают такими же провокациями. „

Но кто же главный враг? А это — совершенно в духе эпохи — сельский священник отец Серафим, он же и лидер бандподполья. Отец Серафим — главный враг Советской власти в 4-й серии. Кадр из сериала.
Характерный момент: в фильме показывают существование «троек», особых совещаний и практику заочных расстрельных приговоров. Кондратьев организовывает убийство священника именно как исполнитель такого тайного приговора. И делает это через провокацию: он представляет крестьянам отца Серафима осведомителем ОГПУ, и те его убивают.
Правда, другие участники подполья поначалу сомневаются — что-то здесь нечисто, уж больно много крови на отце Серафиме. Но тут в дело вмешивается бывший офицер царской охранки, который поддерживает Кондратьева: «Я знал Серафима еще до того, как он надел рясу, по моей службе — это на него похоже».
5-я серия — «Шесть дней»
Это первая по-настоящему детективная серия — классическая история о «запертой комнате», в которой происходит убийство. Но…
Ленинград, начало тридцатых годов, крупный завод. На завод привозят зарплату рабочим (мешок с деньгами!), а через несколько минут в закрытом помещении кассы находят четыре трупа — кассира, его помощника, инкассатора и вахтера. И никаких денег. Причем понятно, что похититель денег — кто-то из заводских: он точно знал, когда деньги будут в кассе, но как он вынес большой мешок?!
Рабочие, что называется, встают стеной — на пятнадцатом году «рабочей власти» они живут от получки до получки (в фильме, кстати, очень точно показана бедность и скудость быта людей того времени). И оказывается, что денег нет никаких и нигде, вышестоящие инстанции находят средства только на выплату шестидневного аванса — и за эти шесть дней деньги на зарплату должны быть найдены. Кадр из сериала «Рожденная революцией».
Преступников находят. Вычисляют благодаря следственному эксперименту. Подозрение падает на заводского бухгалтера, опять же бывшего офицера и мастера стрельбы из револьвера. А дальше, что называется, дело техники, то есть провокации (Кондратьев даже пишет научную статью о технике провокации — он называет это «психологической атакой», и старый полицейский сыскарь Колычев высоко ее оценивает).
Но каковы мотивы, ведь убийца даже не смог вынести этих денег с завода? Тут чистая политика, а точнее — «вредительство» (да, то самое, из 58-й статьи УК РСФСР): бухгалтер и его сообщники хотели не просто украсть деньги — это было бы слишком просто; они рассчитывали спровоцировать забастовку рабочих и сорвать выполнение крупного заказа, от которого зависело выполнение плана. „

И да, враги советской власти — это «бывшие люди», бывшие офицеры, бывшие предприниматели, бывшие… Совсем скоро, весной 1935 года, «кировский поток», массовая высылка вынесет их всех из Ленинграда…
6-я серия — «Экзамен»
1937 год. На ленинградской улице убит известный инженер-изобретатель Слайковский, только что получивший большую денежную премию. На месте преступления задержан убийца, некий Родькин, сосед-забулдыга, давший признательные показания. Но денег при нем не находят, да и показания его выглядят сомнительно. И начальник бригады уголовного розыска Кондратьев начинает разбираться…
Это один из самых сложных фильмов серии, и дело тут не только в том, что это тоже «настоящий детектив». В фильме показан новый преступник — это уже не отщепенец, не блатной, не бывший. Это вполне социализированный советский человек, швейцар ресторана, который «знает жизнь» и как тут все устроено — и спокойно организует кровавое преступление, причем использует его участников втемную. Он не убивает инженера, нет. Он становится любовником красавицы — спортивного инструктора во Дворце культуры, которая когда-то жила с бандитом и знает криминальный мир. Дальше через свою подругу он наводит бандита на Слайковского, а потом убивает и самого бандита, когда тот приходит с добычей к бывшей сожительнице. А Родькина, в одиночку воспитывающего дочь, он заставляет взять на себя убийство, угрожая расправиться с ребенком. Кадр из сериала «Рожденная революцией».
Н о и это еще не все. В фильме показан и милиционер-карьерист, который, пусть косвенно, но помогает швейцару реализовать его жуткий план — а именно тем, что легко «закрывает дело» на основе «признаний Родькина» (это 37-й год, не забудем).
План бы и сработал, если бы не настойчивость Кондратьева и не глупая жадность спортсменки — любовницы швейцара. И если бы не вмешательство тех самых простых советских людей, которые в финале задерживают этого швейцара, только что расстрелявшего сотрудника милиции, задерживают, буквально бросаясь под пули.
Но Кондратьев понимает: да, швейцара могут посадить надолго и даже расстрелять — за убийство милиционера, но прямых доказательств его соучастия в убийстве инженера нет. Если швейцар будет молчать, то этих доказательств и не появится. Свидетелей нет, спортсменка тоже убита. И Кондратьев везет преступника в тихое место на набережной Невы.
И дальше происходит такой диалог:
«— Выходи из машины.
— Для чего это?
— Выходи, выходи.
— Ты чего это надумал, а? Никуда не пойду! Ты чего собираешься делать?
— Сейчас ты будешь убит при попытке к бегству.
— Нет, нет, я буду кричать!
— Кричи, все равно никто не услышит.
— Нет, ты не имеешь права, есть закон, есть закон, нет, нет, нет, нет!
— Что?! Ты — вспомнил про закон? А как же те люди, которых ты убивал?»
И швейцар (под дулом пистолета) сознается в преступлении, его показаний достаточно, чтобы Родькина отпустили.
Родькин объясняет Кондратьеву мотивы своего признания в убийстве:
«Мне следователь сказал — тебе так и так стенка, но признаешься — может, выживешь. А швейцар сказал — не признаешься — дочку убью. Вы бы что выбрали?»
«Я бы… — задумывается Кондратьев, — истину».
7-я серия — «В ночь на 20-е»
Москва, октябрь 1941-го. Кондратьев уже в столице, он полковник. Интересно, что и авторами фильма, и его консультантами была допущена ошибка — в 1941 году в милиции не было полковников, не было и знаков различия, таких, как носят Кондратьев и его сотрудники, но по какой-то причине — скорее всего, для простоты восприятия зрителями, эта деталь была опущена.
Это, насколько мне известно, единственный фильм, в котором звучат отголоски знаменитых событий 16 октября 1941 года, когда на фоне известия о прорыве Западного фронта в столице вспыхнула паника и город захлестнула волна погромов и грабежей. 19 октября сталинским приказом Москва была объявлена на особом положении, на улицы города вышли отряды милиции, войск НКВД, армии и народного ополчения с приказом расстреливать на месте мародеров, погромщиков и распространителей слухов. Одним из таких отрядов «в ночь на 20-е» и командует Кондратьев. Мандат Государственного комитета обороны вручает ему полную военную, гражданскую и судебную власть над всеми гражданами СССР в «квадрате номер три» (в центре столицы). И Кондратьев идет по ночным московским улицам. Кадр из сериала «Рожденная революцией».
И вот тут советский народ оборачивается к нему совсем другой стороной.
И оказывается, что управлять этим народом не так-то просто. Толпа женщин грабит магазин — и, оказавшись лицом к лицу с разъяренными бабами, Кондратьев опускает оружие. Нет, конечно, он останавливает разграбление, задерживает мужичков, оказавшихся рядом, даже предлагает расстрелять одного из таких задержанных своему помощнику, «и когда лейтенант сказал «я не могу», я испытал облегчение», слышим мы закадровый голос. А женщины спокойно расходятся по домам, пробормотав что-то вроде извинений — «так получилось».
Дальше — больше. Двое бандитов грабят женщину и убивают сотрудника милиции, услышавшего ее крики. Преступники бегут, но и спасенная милиционером женщина тоже бежит — она прячется, вовсе не торопясь сообщить о преступлении. „

Город, который Кондратьев защищает, если и не враждебен Кондратьеву, то, во всяком случае, и не на его стороне.
Кондратьев никого не расстреливает: даже столкнувшись с немецкими диверсантами — настоящими (!), он предлагает врагам сдаться под гарантии сохранения жизни. Те сдаются, а Кондратьев выполняет свое обещание. Он задерживает директора завода, бегущего из Москвы на персональной машине, и ограничивается тем, что возвращает его на рабочее место.
И только когда ему в конце фильма удается выйти на след убийц милиционера (а для этого надо найти ограбленную ими женщину, что тоже оказывается непросто) и задержать обоих, полковник пользуется властью, данной ему сталинским мандатом ГКО. Он обращается к мрачным обывателям, столпившимся во дворе, с такими словами:
«Эти лю… Эти двое занимались грабежом. Они убили сторожа магазина. Они убили лейтенанта милиции. Они готовили смерть многим людям. Для них — не будет суда! Для них — и им подобных! Огонь!»
И милиционеры стреляют.
Народ безмолвствует.
8-я серия — «Оборотни»
Послевоенная Москва, Кондратьев — комиссар милиции с генеральской звездой на погонах — сталкивается со странным делом: около железнодорожных путей находят трупы ограбленных людей, явно выброшенных из подмосковных электричек. Но поиск свидетелей на станциях и в самих электричках не дает никакого результата — никто ничего не видел, не слышал и ни о чем не догадывается.
Дело идет ни шатко ни валко, потому что грабители в электричках одеты в полную милицейскую форму — они просто «задерживают» намеченную жертву, вытаскивают человека в тамбур, грабят, убивают и выбрасывают труп. Никто не видит в действиях милиции ничего странного — ну уволокли человека, а потом он куда-то исчез? А что такого?
Все работает, пока в электричке, где орудует банда, не оказывается жена генерала Кондратьева, которая замечает, что «милиционеры» ведут себя не совсем так, как им положено, даже при аресте подозреваемого. И вмешивается. И ее убивают.
Вот тут — убита жена комиссара — машина сталинской милиции работает со скоростью и точностью гильотины. Моментально находятся свидетели, у свидетелей открываются глаза, проясняется память и развязываются языки. Банда задержана, ускользнуть удается только одному из «оборотней».
Что здесь важно: в фильме, конечно же, убивают не настоящие милиционеры, а бандиты, одетые в милицейскую форму. Но. Всего через несколько лет после выхода сериала в Москве судят весь личный состав линейного отделения милиции № 5, четверых приговаривают к расстрелу, а остальных к длительным срокам заключения — за убийство офицера КГБ с целью ограбления. Добычей убийц стала бутылка коньяка и палка колбасы. В ходе следствия выяснилось, что сотрудники милиции совершили десятки ограблений и несколько убийств — но все сходило им с рук, пока они не подняли эти самые руки на высокопоставленного чекиста.
9-я и 10-я серии — «Последняя встреча»
Генерал-лейтенант Кондратьев уже не занимается розыском сам — оперативной работой в МУРе руководит его сын. Дело происходит на рубеже 1970-х — из одного из московских ювелирных магазинов похищена крупная партия украшений с бриллиантами.
В этих сериях показано советское общество через полвека после революции — и это совсем не такое общество будущего, каким оно представлялось Кондратьеву осенью 1917 года. Это глубоко меркантильное, жесткое, хищное общество, где каждый сам за себя. А если за других, то в силу личного интереса или крайней необходимости. В начале фильма характерный эпизод: пьяные хулиганы куражатся в вагоне электрички, а отпор им дает единственный человек — спортсмен, со, скажем так, криминальным бэкграундом (он и ограбит потом ювелирный магазин). Кадр из сериала «Рожденная революцией».
А почему ограбит: его невеста — московская красавица, привыкшая жить хорошо на папины деньги. Хочешь войти в семью — покажи себя. Причем папа-то оказывается бандит со стажем, это тот самый «оборотень» из предыдущей серии, избежавший ареста в 1940-е, но не оставивший преступных промыслов и ни разу не попавшийся. Он и подсказывает будущему зятю путь к успеху. Кстати, дочка не интересуется, чем заняты папа и жених и откуда берутся деньги.
Криминальный мир, он не на обочине общества, «воровской душок» буквально его пронизывает — дефицитная «ювелирка» идет из-под прилавка со свистом, за драгоценностями стоят очереди, существует подпольный рынок золота и бриллиантов, купить и продать можно всё: ключ от сейфа — не вопрос, в нужный момент щелкнуть тумблером отключения электричества (чтобы не сработала сигнализация в магазине) — пожалуйста. За деньги? Да все что угодно. Ограбление ювелирного магазина — это только эпизод в работе колоссального черного рынка, генерирующего и спрос на краденое, и предложение мастеров воровства и убийства.
Никакой помощи общества Кондратьев и его оперативники так и не дожидаются — они работают научными методами, так, как учил Кондратьева старый следователь сыскной полиции Колычев. Картотека преступлений и преступников, агентура в криминальном мире плюс искусство Кондратьева в организации «психологического давления» — то есть той же старой доброй провокации.
Ключевой эпизод серии: после того как преступники схвачены, московская красавица (ради которой в общем-то криминальный спортсмен и идет на особо тяжкое преступление) интересуется — а что, собственно, будет потом?
Да как бы вам сказать, осторожно объясняет следователь, хищение государственного имущества в особо крупных размерах, организация преступного сообщества, убийства, ну там спекуляция золотом и бриллиантами, это уж так… Вообще-то за такое суд может вынести и высшую меру…
Непередаваемое выражение лица в ответ. «Даааа?! За что?»
Собственно, на этом можно и закончить. P.S.

Но в конце фильма старый «оборотень» говорит Кондратьеву:
«Эх, комиссар, немного нам с тобой осталось… Я-то за свою жизнь погулял вдоволь, а ты что видел? Кроме таких, как я? Санаторий в Сочи? Хороший паек в голодное время? Казенную шинель?»
«Я защищал людей от таких, как ты», — отвечает комиссар милиции.
Семен Чердынцев]]> Mon, 04 Aug 2025 21:47:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/04/oreol-shestidesiatykh-skoree-mif-chem-realnost https://gorby.media/articles/2025/08/04/oreol-shestidesiatykh-skoree-mif-chem-realnost Замечательный киносценарист, автор почти четырех десятков сценариев, по которым были сняты фильмы «Объяснение в любви», «26 дней из жизни Достоевского», «Леди Макбет Мценского уезда», «Тайны дворцовых переворотов», «Смерть Таирова», «Роль» — о концентрации уникальных дарований в одном месте и в одной отдельной эпохе. Павел Финн. Фото: Photoagency Interpress Global Look Press.
— …Сегодня кинематограф не похож на тот, которым было очаровано мое послевоенное поколение.
— Очарованные странники в кинематографе «кратковременного и противоречивого Ренессанса».
— Увлеченность начиналась с детства, когда мы прогуливали школу в кинотеатрах и клубах, где крутили «трофейное кино». Потом у меня был «золотой век» ВГИКа.
— Но во ВГИК его золотой поры пришли люди разных поколений.
— Конечно. Нельзя сравнивать, например, приход алтайского колхозника Шукшина и сына офицера царской армии тбилисца Отара Иоселиани, ради ВГИКа бросившего мехмат МГУ.
— Примерно тогда учились Тарковский, Митта. Я имею в виду звездный курс Михаила Ромма.
— Митта пришел позже, он поначалу был в мастерской Довженко. Как и Отар Иоселиани, Георгий Шенгелая, Баадур Цуладзе, Джемма Фирсова, Лариса Шепитько, Ира Поволоцкая. И конечно, на актерском отделении — удивительная Софико Чиаурели. После смерти Довженко в 1956-м они позвали в мастера Михаила Чиаурели.
— Неужели того самого, который снял «Падение Берлина», где Сталин мудро руководит советскими войсками, а в финале подлетает к Рейхстагу и его приветствуют освобожденные народы Европы?
— Ну он же был мужем Верико Анджапаридзе, отцом Софико. После смерти Сталина его сослали в Свердловск. Потом в Тбилиси он снял несколько картин. Он владел профессией и мог учить.
— Смешно, что Отар Иоселиани — один из самых свободных режиссеров, выходец из мастерской Чиаурели.
— Вообще-то он, если можно так сказать, «выходец из самого себя»… Золотой век! Фантастический операторский курс Бориса Волчека: Саша Княжинский, Юра Ильенко, Гоша Рерберг, Ходжакули Нарлиев, Юра Белянкин, отличный документалист. Следующий за ними курс Александра Гальперина. Митя Долинин, Толя Мукасей, Володя Нахабцев… Художники — Валерий Левенталь, Миша Ромадин, Коля Двигубский, Алик Бойм. Актеры… Я еще не всех называю. А сценаристы! Наташа Рязанцева, Гена Шпаликов, Володя Валуцкий…
— Ого, как же случилась такая концентрация уникальных талантов?
— Время нас всех меняло. После смерти Сталина в 53-м.
— Все вы дети страшной войны. После всемирной трагедии возникла необходимость в непарадной правде. Считается, что оттепель началась примерно в 1956-м.
— Я поступил во ВГИК в 1957-м, был самый младший на курсе. Вгиковская жизнь была довольно бурной. На третьем сценарном курсе, где мастером был Евгений Иосифович Габрилович, учились Наташа Рязанцева, Володя Валуцкий, Володя Трифонов, Дима Иванов. Они и придумали «капустник» — безобидную пародию на ленинское кино. Кто об этом донес, до сих пор не известно. После фельетона Шатуновского в «Комсомольской правде» начался страшный скандал, расследование, репрессии. Было знаменитое комсомольское собрание во ВГИКе. Началось голосование — за исключение «виновников». Некомсомольцев попросили покинуть зал. Из переполненного актового зала вышли двое: Валера Левенталь, будущий народный художник СССР, и я.
— Вы не были комсомольцем?
— Меня не приняли в восьмом классе за плохое поведение.
— И чем закончилось голосование?
— Пятеро молодых людей, которые через год готовились получить дипломы, были исключены из комсомола и отчислены из института. А я до сих пор помню, кто был «за» и кто — «против». ВГИК. После защиты диплома. Фото: Юрий Ильенко.
— Шестидесятые для вас уже не оттепель?
— Ореол 60-х и шестидесятники — скорее миф, чем реальность.
— Потрясающее заявление…
— Не было такого «организованного» идейного движения. Было общее настроение у некоторой части молодежи и стремление к свободе. Творчества. В центре были поэты, их публичные выступления. Помните эпизод в «Заставе Ильича»? Политехнический музей! Кстати, потом этот эпизод заставили частично переснять.
— Но не только в поэзии — в кинематограф, в театр, литературу пришли люди со своей системой ценностей, с вниманием к отдельному человеку.
— Конечно. В кино пришли фронтовики… Я видел в детстве, в сорок пятом, по Арбату едут верхом кавалеристы, с войны возвращаются. Счастливые, молодые, победители. И для фильма «Объяснение в любви» написал такой эпизод. За кавалеристами едет машина, в ней наш герой Филиппок и полковник. «Ты понимаешь, что все кончилось? — говорит полковник. — Теперь все будет по-другому!» Но снять это мы не смогли, к сожалению. 1977 год, годовщина Октября, в Москве введен режим, тем более на Арбате. Мы не знали, что делать, сидели у Ильи Авербаха. Он сказал: «Давай позвоним Леше Герману, что он посоветует». Герман попросил пять минут подумать. Он, как фокусник, войну вынимал из карманов. И действительно, звонит. Готово! И возник точный эпизод в фильме. Тогда пришли в кино фронтовики, которые тоже думали, что будет по-другому. И те, кто на фронте не был, как Хуциев, Кулиджанов, у которых отцы были репрессированы, Швейцер, Венгеров, тоже так думали. Это была одна волна, «новая волна» советского кино. Мы подружились с ними. Они много значили для нас. Мы уважали их как настоящих фронтовиков, без «понтов», и как настоящих талантливых людей. Почему такая невероятная тяга была у Гены Шпаликова к Виктору Некрасову? Почему у меня был такой счастливый месяц в Ялте, когда я дружил с Борисом Балтером, автором повести «До свидания, мальчики», который старше меня на 20 лет! Но и они относились к нам с интересом. Шпаликова вообще обожали все. Возможно, эта «преемственность поколений», дружба и единомыслие во многом позволили нашему кино не только выжить в то время, но и не скурвиться. А такая возможность была.
— Что отличало в этом поколении Шпаликова?
— Талант. В профессии и в жизни. И огромное обаяние. Я пришел во ВГИК, его второй курс был на практике, но ВГИК был полон разговоров о Шпаликове: что и как он написал. Мне это надоело: я-то считал, что я — самый талантливый. Дали прочитать его отчет о практике, смешно написанный. И вот едем из ВГИКа: на остановке 2-го троллейбуса целой компанией садились, всегда сзади. Ко мне подходит парень в кепке-лондонке и говорит: «Как я рад, что вы поступили». «Ну спасибо», — не понимаю, кто это. Сели в троллейбус, пауза, говорить вроде не о чем. Ну раз все о Шпаликове, и я тоже. И своей однокурснице Соне Давыдовой говорю: „

«Слушай, прочитал этого вашего Шпаликова, по-моему, это полное…» Наступает трагическая пауза. Мы выходим с этим парнем… Но не расстаемся. Часа четыре ходили, ездили, разговаривали. Так до последних его дней оставались вместе. Геннадий Шпаликов — студент ВГИКа. Фото: Кинопоиск.
— Как вам кажется, кинематограф конца 50-х — 60-х так взлетел «на крыльях художников» — благодаря или вопреки?
— Благодаря. Прежде всего, благодаря одной картине, «Летят журавли». Нет, не только. Тогда две картины возникли, абсолютно антагонистические по стилю.
— «Летят журавли» и «Баллада о солдате»?
— Нет. «Баллада о солдате» — это, в общем, романс, хотя и хороший. А вот «Дом, в котором я живу» Кулиджанова и Сегеля — это абсолютно противоположное кино: в нем нет особых эффектов, но когда его смотрят, плачут. А когда смотрят «Летят журавли» не плачут, но…
— Но сердце замирает. И когда Вероника, опаздывая, бежит на призывной пункт, и когда Борис взлетает вверх по лестнице…
— Обе картины, заметьте, это война, хотя никаких военных действий на экране нет. Главное — ощущение войны. Это было «кино лейтенантов». Все-таки они смерть видели, понимали, что лгать нельзя. И само кино не о войне, скорее о поиске правды. Картина Швейцера, которую погубили, «Тугой узел» по повести Тендрякова — тоже была такой попыткой. Над ней цензоры издевались больше, чем над «Заставой Ильича». Все это было чрезвычайно важно для нас. Мы как-то раз сидели с Наташей Рязанцевой в ресторане ВТО, мы же очень с ней дружили, и появился Евтушенко, увидев Наташу, попросился к нам за столик. Сразу распустил перья. Сидели, выпивали, потом он сказал: «Поехали ко мне. Галя будет в восторге». Он поймал какую-то развалюху, «Москвич». Пока ехали до «Аэропорта», он разливался соловьем. А когда стал расплачиваться с водителем, тот сказал: «Я с автора «Бабьего Яра» денег не возьму». Многое можно простить Евгению Александровичу за «Бабий Яр»… Но вот тогда же Евтушенко и заявил: «Что вы все вокруг этой «Заставы Ильича» носитесь? Это же конформистское кино». Кадр из фильма «Летят журавли».
— Аргументы?
— Я тогда не понял. Дело в том, что и со стороны Марлена, и его соавтора Гены Шпаликова, разумеется, это не конформизм… они были искренни в своем… советизме.
— Марлен Мартынович вообще был очень советским человеком.
— И Гена. Я даже такой термин придумал — «трагический советизм».
— Как вы его расшифровываете? Романтика? Комиссары в пыльных шлемах?
— Мне ближе формула Лидии Гинзбург — «специфическое мироощущение советского человека»… Под конец жизни в Болшеве, нашем Доме творчества, Гена приходил ко мне в номер и со мной вместе задумчиво слушал «Голос Америки» из желтой «Спидолы». Слушал-слушал, а потом написал свой сценарий «Девочка Надя, чего тебе надо?». Совершенно неожиданный. Где она, кандидат в депутаты Верховного совета, сжигает себя на груде мусора, чтобы привлечь внимание к несправедливости этой жизни. В послесловии к публикации я написал, что, собственно, это он себя сжег на груде мусора. Кадр из фильма «Я шагаю по Москве».
— То есть это был момент страшного разочарования?
— Разочарования и непонимания, что происходит.
— Может, это одна из причин и его почти осознанного медленного ухода? Завершившееся самоубийством само-уничтожение.
— За некоторое время до смерти — ему же негде было спать, жить — он приходил ко мне. Мама моя его очень любила. Она однажды записала под его диктовку: «Спасибо жизни, что она была».
— Да, в прошедшем времени. Но его же постоянно отменяли.
— Ничто, никакие сценарии не проходили, при самом хорошем к нему отношении, и на «Мосфильме», и на «Ленфильме». Как и эти два последних сценария — «Прыг-скок, обвалился потолок» и «Девочка Надя, чего тебе надо?». Кроме того, Гена же совершенно был болен космосом, какие-то фантасмагорические космические произведения писал, непроходимые абсолютно. „

С тех пор, как его не стало, мы каждое 1 ноября приходим на Ваганьковское кладбище. Сначала было много людей, потом меньше… совсем мало, а сейчас просто никого.
В один из таких походов мы с моей женой Ириной пришли, а возле могилы три пожилых человека. Выясняется, это суворовцы из его отряда. Выпивают, мы тоже достали, выпили вместе, обменялись телефонами. Потом они позвонили, сказали, что у них есть сценарий и письма Шпаликова. И я все это получил, и понял, что не знал об этом сценарии ничего. Это такая абсолютно шпаликовская история, как некий герой, вроде инженер, получает сообщение, что в его городе будет праздноваться юбилей Суворовского училища. Собирается ехать. По дороге забирает с собой девушку, с которой у них начинаются какие-то отношения. Исповедальный сценарий, который должен был ставить на студии Довженко Леонид Осыка, потом Михаил Ильенко… Никто так и не поставил. Геннадий Шпаликов на съемках «Долгой счастливой жизни». Фото: архив.
— Ну студия Довженко была все-таки очень консервативная.
— Конечно. Но я о том, что он всегда думал о той суворовской жизни, хотя никогда не говорил об этом.
— А вот это советское…
— Он из такой семьи. Его родной дядя Семен Переверткин — генерал-полковник, Герой Советского Союза, его дивизия брала Рейхстаг. Стал заместителем министра МВД, потом погиб — вертолет разбился. Он его и определил в Суворовское.
— Хоть убейте, совсем не похож Шпаликов на Homo soveticus по текстам. Даже самая беззаботная картина «Я шагаю по Москве», позаимствовавшая мотивы «Заставы Ильича», даже в ней нет и проблеска идеологии, объяснения в любви к «советскому».
— Все-таки в их с Марленом «Заставе» очень заметна «советская тема». И в его стихах. «Не верю ни в бога, ни в черта, / Ни в благо, ни в сатану, / А верю я безотчетно / В нелепую эту страну». Или его песни, которые он писал к фильмам друзей…
— Кажется, если хочешь что-то узнать про рубеж 50–60-х — смотри кино (Хуциева, Калатозова, Данелии, раннего Тарковского). Впечатление, что там другой воздух.
— Он и был другой.
— И экран нащупывал особую человеческую связь со своим зрителем. Они были нужны друг другу.
— До поры до времени.
— Даже в застойные 70-е. И ваша картина «Объяснение в любви» обращена к зрителю-единомышленнику, романтическая, по сути, она сплетает частную жизнь с историческими событиями.
— Там погубили одну сцену, очень для нас важную.
— Какую? Ведь осталась довольно страшная сцена свадьбы — сцена встречи интеллигенции и народа, в которой невеста Светланы Крючковой избивает радетеля за колхозы на глазах у замеревшего от ужаса литератора Филиппка — Юрия Богатырева.
— Заставили переснять — уже в павильоне — командировку героя в степь. Там у костра разговор Филиппка с передовой девушкой по фамилии Масленкина. Потом к костру прибивается чумазый бродяга, язвительно комментирует их беседу, читая Гете. А потом появляются на лошадях чекисты и его забирают, он вроде бы бежал из лагеря. Филиппок и Зиночка. Кадр из фильма «Объяснение в любви».
— Ее смыли?
— Нет, конечно, не смыли, что-то вырезали, что-то пересняли. Но «исходники» не удалось найти. В архив Белых Столбов вырезанный материал не сдавали. А события развивались так. Мы готовую картину показывали зампредседателя Госкино Павленку. Во время показа он встал и ушел. Свет зажгли. Мы понимаем: все провалилось. Проходит полтора часа, он молча возвращается и досматривает наше кино. Понуро идем в его кабинет — обсуждать, то есть, как мы понимаем, — хоронить. Там уже за столом все редакторы. Вдруг происходит странное. Павленок хвалит, не просто хвалит, он в восторге от картины. Мы выходим в абсолютнейшей эйфории, идем пешком с Илюшей в ресторан Дома кино. Он говорит: «Прокручивай дырочку на пиджаке, это Госпремия». В ресторане нас ждут за столиком Наташа Рязанцева и Володя Валуцкий, волнуясь за нас. Празднуем. Через несколько дней Илюша звонит из Ленинграда: «Нас ждут завтра утром у Павленка». Приходим. Та же мизансцена, но уже нас разносят в пух и прах. Главный редактор Даль Орлов, который потом посмел писать, что помогал кинематографистам, торжественно выдает нам — 45 поправок! Совершенно диких.
— Так что же произошло?
— Картины обычно принимали не только в Москве, но и в Ленинграде. Смотрел первый секретарь горкома, бывший счетовод колхоза «1 мая» Борис Аристов. Возмущенный увиденным, немедленно позвонил председателю Госкино Филиппу Ермашу. И все завертелось. Обидно, что тогда же у них там, в обкомах-горкомах, случился скандал, и Аристова буквально на следующий день отправили послом в Польшу. Если бы на день раньше, мы бы проскочили. Полгода с помощью нашего друга, режиссера Семена Арановича, делали «поправки». Илья Авербах и Павел Финн. Фото: архив.
— Ужас. А расскажите про Авербаха. Все-таки кинематографическая ленинградская вселенная с тремя центрами — Герман, Панфилов и Авербах — жила своей жизнью.
— «Ленфильм», конечно, частично, был гораздо «прогрессивнее», либеральнее «Мосфильма». Замечательная Фрижетта Гукасян! В Первом объединении, где она была главным редактором, тогда собрались сценаристы нового поколения: Рязанцева, Клепиков, Володарский, ваш покорный слуга. А какие режиссеры! Хейфец, Авербах, Герман, Мельников, Аранович, Динара Асанова…
— То есть получается, что киносообщество — передовое, продвинутое, внутри сосуществовало мирно. Не было, как сейчас, такой конкуренции страшной, не говоря уже про доносы.
— Думаю, всякое бывало, но Фрижетта до последнего боролась за наши работы и отстаивала перед начальством. За поддержку фильма «Мой друг Иван Лапшин» ее освободили от занимаемой должности, потом, правда, восстановили. И еще она очень мудро «сводила» сценаристов с режиссерами. Есть картина «Роль», которую лет десять назад поставил Константин Лопушанский, мы с ним за сценарий получили «Нику». Так вот, нас соединила Фрижа.
— А с Авербахом соединил кто?
— Жизнь. Он учился на Высших курсах. Мы, вгиковцы, особенно сценаристы, были ужасно недовольны появлением курсов. Я познакомился с Ильей случайно в гостях. Потом видел его как-то… в красном свитере…
— Модник был?
— Да нет, в одном и том же свитере ходил. Все мы нищие были. Считалось, что он похож на Бельмондо. Я придумал про него, что когда он пьянеет, то становится похож на Бельмондо в роли деда Щукаря. А однажды Наташа Рязанцева вызвала меня к памятнику Пушкину, чтобы сказать, что у нее роман. «С кем?» — «Ну ты, наверное, не знаешь, такой… Авербах, с Высших курсов». Я возмутился: «Курсы? Даже не думай об этом!» Ну, как известно, она меня не послушала. Потом мы стали с ним близкими людьми. Он старше все-таки на 6–7 лет, часто меня воспитывал. Порицал за пьянство. Я же был гуляка.
— А так не скажешь. А он?
— Илюша пил, но по-другому… Пьяницей не был, но смешно напивался.
— Как возникла общая работа?
— Он учился на Курсах у Евгения Габриловича. Потом сделал по его сценарию картину «Монолог». Габрилович дал ему прочитать рукопись книги «Четыре четверти». В ней Илюша и увидел историю интеллигента Филиппка, беззаветно влюбленного в решительную устроительницу жизни Зиночку, образ которой был, в общем, как бы списан с жены Габриловича — Нины Яковлевны. Автограф Ильи Авербаха. Из личного архива Павла Финна.
— Ее прекрасно играет Эва Шикульска. А Филиппок — это во многом сам Габрилович?
— Там, в прозе, была такая фраза: «А Филиппка она, хоть убей, не любила». Фраза — ключевая для понимания характеров и их судеб. У Ильи был дар режиссерского прозрения. После долгих поисков он неожиданно для меня поручил роль Филиппка актеру Юре Богатыреву, совершенно внешне не похожему на Габриловича. Этот выбор, в общем, решил все. И со мной тоже… Он понял, что писать сценарий должен я. Притом что рядом с ним — Рязанцева, на мой взгляд, она интереснее сценарист, чем я, но позвал меня. Потому что это была и моя жизнь. Семья Габриловичей не только мои соседи по дому на улице Фурманова, но и очень близкие люди. Между прочим, Нина Яковлевна и Алеша Габрилович меня и во ВГИК всунули, я всегда говорю, что по блату поступил.
— Но все-таки объясните, почему ваше поколение так пило? От отвращения к действительности?
— По поводу отношения к действительности. Были люди подполья и были люди застолья. Как ни странно, наши «застолья» тоже были формой протеста, конечно, не такой опасной. Но, собираясь и выпивая, мы были откровенны и свободны. И конечно, мы — скорее подсознательно, копировали прошлое. Когда видели в кафе «Националь» Юрия Олешу и Михаила Светлова…
— А кинематограф? Чем он был для вас? Способом выражения, диалогом со своим поколением, возможностью сказать что-то важное о себе или о стране?
— Это все слишком высоко. Вообще пафос был нам чужд, принципиально.
— То есть мессийности никакой не было? Даже у Тарковского?
— Он был просто очень талантлив, умен и сосредоточен на своем таланте, на своих возможностях. Я наблюдал за ним в течение месяца, когда мы снимались вместе…
— В той самой знаменитой сцене из «Заставы Ильича», в которой Хуциев собрал Тарковского, Кончаловского, Рязанцеву?
— Да. Мы хулиганили там страшно — целый месяц на съемках в такой компании!
— Помню, вы рассказывали, как Марлен Мартынович ездил рядом с Ритой Пилихиной на операторской тележке, выстраивая мизансцены.
— Вообще было весело. Шпаликов, написавший сценарий, сам был на каждой съемке в павильоне. Почему-то я вызвал интерес у Марлена, даже перешли на «ты», несмотря на разницу в возрасте.
В перерывах ходил со мной по коридору и делился своими идеями. Ему нужен был не я, нужен был слушатель.
— Ему нужна была атмосфера.
— Да, атмосфера и естественность. Он этого добился. „

Единственный человек, который во всей этой компании на съемках был абсолютно строг и дисциплинирован, — Тарковский. Он был абсолютно сосредоточен на кино. Андрей Тарковский в фильме «Застава Ильича».
— Все-таки кинематограф стремился быть искусством, решать художественные задачи. И почему-то был востребованным. Вас слышали, видели, было взаимообогащение: киноавторы и зрители. Почему все это исчезает? Много шумихи, «Оскар», развлечения, кассовые сборы, арт для узкой прослойки… А большой серьезный кинематограф словно эмигрировал, уехал от нас куда-то.
— Общее понижение культурного уровня. И еще. Мы были читателями. Несмотря на страсть к кино, я приходил домой — не важно когда — и читал, читал. А новые поколения в основном читают только то, что у них в телефоне.
— Но новое поколение — визуалы, может быть, они как-то иначе постигают мир?
— Интернет перевернул с ног на голову жизнь, цивилизацию, и это бесповоротно. Кинематограф поглупел. Глупейшие фильмы становятся лидерами проката, собирают премии. И никто по-настоящему не исследовал серьезное влияние визуального искусства на человеческую психику. Модели поверхностной компьютерной игры — на сознание.
Кроме того, существует еще один важный фактор роковых перемен — сериалы. Сериальное кино — агрессор, хотя само по себе бывает и вполне приличным и увлекательным. Сейчас взахлеб обсуждают как открытие английский «Переходный возраст», где каждая серия снята одним кадром. А я сорок с лишним лет назад для мосфильмовского объединения Юлия Райзмана написал сценарий «Деревенский футбол 49-го года», где все должно было быть непрерывным, без монтажа сцен, «одним кадром». Может, поэтому он так и не был поставлен, хотя всем нравился… „

Все изменения, которые мы переживаем сегодня, — уменьшение масштабов, задач, в том числе художественных. Другие люди, другие интересы, и ничего с этим сделать нельзя.
— Оптимистично заканчиваем.
— Но, может быть… как всегда неожиданно, явится новый гений. Как когда-то Сережа Параджанов. «Из ряда многих поколений / Выходит кто-нибудь вперед. / Предвестьем льгот приходит гений / И гнетом мстит за свой уход». Вот, пожалуй, единственная надежда. Кино требует лидеров. Появится лидер, быть может, что-то изменится.]]> Mon, 04 Aug 2025 15:59:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/04/zagolovok-etoi-zametki-budet-v-kontse https://gorby.media/articles/2025/08/04/zagolovok-etoi-zametki-budet-v-kontse Юрий Щекочихин. Фото: lgz.ru.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ МУРАТОВЫМ ДМИТРИЕМ АНДРЕЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА МУРАТОВА ДМИТРИЯ АНДРЕЕВИЧА.
Мой лучший друг* больше других любил слово «однажды».
Жизнь — как приключение.
Друзья — как семья.
Работа — радость.
Знаменитые стихи Аронова: «День пиши, вечер пей, ночь спи», — тоже посвящены моему ЮЩ. Но иногда мы с ним путали последовательность в предписании поэта.
Это ни разу не мешало Ю. быть жестким и точным депутатом.
Это он первый добился, чтобы журналистские расследования становились парламентскими.
Страшная Юрина смерть на рассвете
3 июля 2003 года была, конечно, результатом его работы.
Весной 2003 года он публикует в «Новой» серию расследований о новой мафии — полковники и генералы ФСБ отмывают деньги и завозят контрабанду, а в августе ему официально в Нью-Йорке для парламентских слушаний должны были на руки передать документы ФБР.
В этот промежуток — между публикацией в газете и слушаниями в российском парламенте — его и остановил яд, по-средневековому, без остатков, сняв кожу. „

Это ЮЩ первым после начала чеченской войны освободил раненого пленного. Это он рассказал, как за штурм Норд-Оста Звезды Героев получили генералы. Это он создал в «Новой газете» первый в стране отдел расследований, гордо именуя его «команда».
Юра любил Горби, а Горби любил Юру? За то, что было общее в их повадке.
Для Горби всегда важно развитие и свобода личности. Рискну предположить, что он и народ полагал личностью, которая сама определит свое будущее.
И ЮЩ в центр любого своего текста ставил не проблему, не глобус, а человека. Он и Явлинского, и «Яблоко» любил как людей, а не фракцию.
У Ю. было личное отношение и к героям, и к мерзавцам.
Про некоторых говорят: неразборчив в выборе друзей. Про него, про ЮЩ, — неразборчив в выборе врагов.
Господи, как же мне не хватает этих ночных звонков (в полном соответствии со светловским тезисом о том, что «дружба — понятие круглосуточное»).
Как не хватает быть с ним под дождем и снегом в списанных бушлатах на фанерной переделкинской казенной дачке…
Эти слова «однажды»… Про каждый случай можно снять кино.
Но уже пока не в моей стране. Юрий Щекочихин. Фото: архив.
Однажды он напечатал снимок колокола над резиденцией патриарха Алексия в Переделкине. С хорошо читаемой надписью: «От Солнцевской братии».
И почти мифический глава «солнцевских» запросил с ним встречу.
Юрин друг, автогонщик, на повороте отсек кортеж с охраняющей братвой, и встреча двух знаменитых солнцевских (Юра сам из Очакова) состоялась.
— Юра, примите от меня подарок.
И на стол — тяжелые, с золотым обрезом, в крокодиловой коже (не из обуви ли конкурентов?) — инициатор встречи выкладывает два тома Библии.
Друг мой Юра только и сказал:
— Н-ну, н-надо и автограф поставить…
— Какой? От кого? От Него?!
— Н-напишите: «От Издателя».
Глава «солнцевских» был не глуп. Пугать Юру не стал, на Библии не расписался. Но зауважал.
На этом история с «солнцевскими»
не закончилась…
Однажды по дороге в Переделкино, ближе к ночи, Юрину разгонную «Волгу» из гаража Госдумы подрезал модный тогда пришедший к концу 90-х на смену «девяткам с длинным крылом» «Опель Фронтера». Братки взялись быковать: «Ты чего дорогу не уступаешь, ключи от машины отдай, расписку на пять штук баксов пиши, завтра деньги привезешь».
Юра, опасаясь за водителя, расписку написал, но уже из дома сделал два звонка. Я приехал вторым. А первыми — джипы с сотрудниками службы собственной безопасности ФСБ. И на дороге у домика ЮЩ лоб в лоб уперлись джипы чекистов и «солнцевских», к ручкам которых были прикованы отморозки, которых «солнцевские» решили благополучно привезти с глубокими извинениями и искренним раскаянием. Бригадир «солнцевских» у ЮЩ спрашивает:
— Что с этими мудаками-то делать, Юрий Петрович?
— Т-только не б-бейте, от-отпустите. П-пусть они б-больше не будут. Юрий Щекочихин. Фото: архив.
Но и на этом история перевоспитания рэкетиров депутатом Госдумы II созыва заместителя главного редактора (ну меня то есть) «Новой газеты» не закончилась.
Через неделю утром стук в Юрину хлипкую дверь. Стоят оба унылых бандита. В руках фотографии жен и детей.
«Юрий Петрович, нас из мафии уволили… Дети малые… Может, устроите проводниками на поезд Москва–Варшава?»
— А ты что? — с подозрением спросил я. — Не вздумай!
— Да что ты, бог с тобой, нет, конечно!
…Как же я матерился, когда услышал случайно, как Юра кого-то мягко склонял к тому, чтобы на Белорусский вокзал взяли «на исправление!» двух уволенных из мафии бандюков.
Весь он в этом. Отдай последнее. Подставь плечо. Протяни руку, даже если ее только что не оторвали…
На могилу ЮЩ памятник сделал наш любимый друг, скульптор и художник из Тбилиси Нугзар Мгалоблишвили.
(Сейчас будет последнее на сегодня «однажды».) Фото: архив.
Памятник получился обаятельный, такой крест, похожий на зимнего человека в ушанке на Юрином пороге. Но Нугзару нужны были сверху по-газетному четкие, как подпись под текстом, красные буквы «Юрий Щекочихин».
Дальше все не поверят, но это чистейшая правда, как и все остальные «однажды», здесь рассказанные. Нугзар выпросил и выкупил у кого-то кусок доски с надписью «Сталин», той самой, снятой после выноса вождя из Мавзолея.
И из красного гранита, предназначенного вождю и палачу, получились четкие, как на печатной машинке набранные, буквы: «Юрий Щекочихин».
Здесь я поставлю троеточие. ЮЩ их очень любил…
И вот обещанный заголовок в конце: «Однажды он есть» Юрий Щекочихин. Фото: архив.
Признан властями РФ «иноагентом». * Юрий Щекочихин. ЮЩ. Щекоч. Щекочехов]]> Mon, 04 Aug 2025 15:57:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/04/shchekochu-75 https://gorby.media/articles/2025/08/04/shchekochu-75 Тем, кто знал Юрия Щекочихина, трудно в это поверить. В памяти близких, друзей и коллег он навсегда остался молодым человеком, сохранившим какую-то почти детскую, удивительную и беззаветную веру в то, что и каждый человек, и общество, и даже человечество в целом могут стать лучше.
Этой верой он умел заражать других, в том числе и совершенно незнакомых людей, читателей или зрителей, избирателей или президентов. За 53 года он успел стать легендой и депутатом парламентов двух стран, СССР и России, в обоих — в оппозиции (в Межрегиональной депутатской группе и в партии «Яблоко»), пере­именовать город Ворошиловград в Луганск, написать несколько пьес и киносценариев и десятки статей и очерков, многие из которых оказали реальное воздействие на жизнь, решили судьбы конкретных людей и повлияли в чем-то на судьбу страны… Открыл первую в советской прессе «горячую линию» для трудных подростков в «Алом парусе» «Комсомолки» и первую в российской печати — для стукачей…
Он был потрясающим товарищем, и узы дружбы ценил превыше всех иных. Для друзей он был — Щекоч. Незадолго до гибели он задумал необычный проект — отправить по морю корабль с детьми вою­ющих отцов, чтобы подростки нашли важные слова и сумели сделать так, чтобы в мире никогда не было бы войн, затеянных взрослыми. Такой международный «Алый парус»… Сегодня друзья и коллеги вспоминают своего Щекоча. Юрий Щекочихин. Фото: архив.
О Горбачеве
«Как вы относитесь к Горбачеву?» — этот вопрос мне задают постоянно, чаще всего даже не слушая ответа.
Как? А что отвечать?
Ведь каждому необходим свой, только ему подходящий ответ. Тому, кто ненавидел с самого начала его неожиданный взлет, и тому, кто поверил в него, а потом разочаровался, тому, кто вошел в политику с улицы, и тому, кто как на улице жил, так на улице и остался.
«Нет, ты никогда не жил при настоящем социализме. Горбачев — это не социализм», — помню, как вступил со мной в спор президент Португалии и председатель Социнтерна Марио Соареш, когда в Лиссабоне я вел с ним долгую беседу. „

«Как мне хочется увидеть перестройку, которую начал Горбачев! — с восторгом говорила мне американская бабушка, соседка по самолетному рейсу из Чикаго в Копенгаген; правда, тут же добавила: — Но до Москвы так далеко, и потому я решила посмотреть на перестройку в Копенгагене».
Вспоминаю почему-то реакцию Запада. Может быть, потому, что до Горбачева меня туда и не пускали. Запрещали пьесы. Не печатали книги. Правда, денег — что тогда, что теперь — не стало больше. Может быть, моя судьба не совсем исключение. Но когда меня спрашивают, как я отношусь к Горбачеву, я отвечаю: «Еще не вечер, посмотрим, что будет дальше…»
Хотя сам себе, когда один и никого нет близко, могу ответить: наши дети, мои сыновья, в том числе, живут сегодня в ином информационном пространстве и, надеюсь, уже не поверят в подвиг Павлика Морозова. Фото: из архива Фонда ЮЩ.
Юрий Щекочихин. Из книги «Горбачев в жизни».
Тот самый «Алый парус»
Время, совместно и плотно проведенное с Щекочом (мы в газете — ах, да, это была «Комсомолка», — только так его звали, когда он отсутствовал), насчитывало всего года четыре, но вместило в себя кучу любопытнейших лиц, разговоров и поступков.
Когда надо мной очень уже низко навис призыв в СА (Советская армия сокращенно), и это угрожало «Алому парусу», редактор школьного отдела Инна Павловна Руденко, царство ей небесное, задала мне прямой вопрос: «У тебя есть на примете парень, который тебя может заменить?» И я сказал: «Есть, и вы его знаете. Он ведет полосу «Сверстник» в «Московском комсомольце» и все уже умеет». „

Вот эти снимки как раз изображают его у телефона в ужасно прокуренной комнате редакции. Фото: из архива Фонда ЮЩ.
С ноября 1972 года Щекоч заступил на пост капитана «АП», а я вынужден был время от времени заступать на пост часового при продовольственном складе в учебной части СА. Он пришел в «Комсомолку» уже со своей кровной журналистской темой — второй частью пословицы, которую редко произносят полностью: старость — не радость, да и молодость — гадость. Он свято верил, что подростков можно спасти от многих опасностей возраста для чего-то хорошего. Ему это иногда удавалось, и поэтому он жил как классический субъективный идеалист, в том числе и в думские годы.
10 лет работал Юра в «Комсомолке», а в 80-м, когда главным редактором прислали в газету представителя так называемой русской партии Валерия Ганичева и многим ярким журналистам пришлось туго, Щекоча позвали в «Литературку», где любили и поощряли всякие расследования. И в «Литературке» он расцвел до широкой известности, даже популярности.
Сколько было выпито, сколько гитар забыто по разным пристанищам, сколько спето им под три аккорда таких песен, о которых мало кто знал. И стихов он наизусть знал столько, сколько не знали, наверное, даже члены гумилевского Цеха поэтов…
А начинаешь вспоминать Щекоча, и лезет в голову всякая чепуха вроде его манеры потрошить пачку с сигаретами, ломать спички и сразу совать в рот только что отрезанный от батона кусок колбасы. И его неизменное объятие со словами: «Слушай, старичок…»
Алексей Ивкин
Письма в АП
На каждый выпуск «Алого паруса» приходило пять-шесть тысяч откликов. Помню, девушка из отдела писем посреди редакционного коридора бросила на пол мешок с письмами и возмущалась: «Как же я ненавижу ваш отдел, вы пишете, а мне потом мешки таскать! Вот иностранный отдел, это приличные люди, два письма в неделю»
Неля Логинова
Значок
Уже 22 года, как нет на свете Юрки.
За это время его личность, если можно так сказать, изрядно легендизировали. Какие-то никому неведомые его «друзья» рассказывают и пишут про него небылицы. «Друзей» этих можно увидеть на каждом собрании, посвященном дню его рождения или дню смерти. И они все вспоминают, как однажды с ним пересеклись и что он им говорил. Ну да пусть их… „

На этом снимке мы на каком-то шествии в конце 80-х прошлого века. Случайно пошли и случайно встретили фотокора Володю Богданова, который и сделал этот снимок. Больше ничего не помню, память подводит. Фото: Владимир Богданов.
Но кое-что все же помню. Я в этот день вернул Юрке его депутатский значок. У меня был тогда маленький ребенок, и Юрка облегчал мне жизнь, давая свой депутатский значок, чтобы я мог сходить в химчистку, прачечную и, естественно, в магазин, не стоя часами в очередях. В то время депутаты могли везде проходить без очереди. Он не очень любил отдавать свой значок, но я все-таки брал его, чтобы облегчить себе жизнь. Юра же никогда не пользовался своими привилегиями. Кроме служебной машины. Но она была не закреплена за ним, так что ему приходилось звонить в гараж и порой долго ждать, пока служебная «Волга» приедет.
Вот такая короткая история к фотографии.
На снимке Юра с депутатским значком.
Леонид Загальский
Под дождем
…Он жил в Переделкине, мы тоже, часто из Дома творчества, приходили в его домик, он как-то обещал нас взять с собой в Москву, шел ливень, у него была машина как у депутата. Мы стоим, никто не приезжает. Вдруг появляется машина, и водитель спрашивает: где тут дача депутата, — и пытается произнести фамилию, трудную. Мы радостно садимся в машину и подъезжаем к его даче — там стоит Юра. Оказывается, водитель десять раз проезжал мимо. Во-первых, он не мог представить, что эта кривая избушка и есть дача депутата, зампредседателя комиссии, а самое главное — вот этот человек никак не похож на морды, которые мы обычно видим по телевизору. В плащике, под зонтиком… что это и есть депутат Щекочихин! Я много раз видел это изумление, и не только у водителей.
Евгений Бунимович
Американский брат
Впервые я встретился с Юрием вскоре после того, как начал работать шефом московского бюро журнала «Тайм», летом 1988 года. Готовя текст об организованной преступности в Советском Союзе, я наткнулся на статью в «Литературной газете». Статья называлась «Лев прыгнул», написал ее журналист по фамилии Щекочихин, и она произвела в Москве большой шум.
Я связался с Юрием, и он согласился на интервью. Я был очень доволен нашей беседой, тщательно проверил все факты и отредактировал. Затем, к своему ужасу, увидел то, что вышло в журнале. Прекрасная цитата из Юрия в заключительном абзаце была приписана Михаилу Горбачеву затуманенными глазами ночного нью-йоркского дежурного, который сократил верстку. Я немедленно позвонил Юрию — объясниться, сказать, что это, наверное, самая грубая моя ошибка. В своей обычной манере Юрий начал хихикать, и мы вскоре подружились… „

Юрий был не только великолепным журналистом — он обладал величайшим обаянием и чувством юмора. И редким даром собирать людей вокруг кухонного стола. Фото из журнала «Тайм», 1991 год. Автор: Владимир Богданов.
Особенно запомнился один вечер (плавно перетекший в раннее утро), летом 1989-го, когда компания, поддержанная одним-двумя литрами водки, решила выразить свое отношение к атакам ЦК КПСС против реформ в прибалтийских республиках — написать телеграмму протеста генсеку Горбачеву.
Этот смелый шаг, который я назвал «Бандой четырех», немедленно вызвал критику в партийной газете «Правда». В то время, в начале гласности, это было не смешно, но Юрий сумел выжать даже последнюю каплю черного юмора из этой ситуации, подшучивая надо мной: называл меня «пятым человеком», агентом западного империализма, который подстрекал его и его товарищей на акт гражданского неповиновения…
Джон Кохан
Щекочихин
Давно заметил: его образ с каждым годом становится все более монументальным и, конечно, все менее похожим на Юрку — живого.
По себе вижу, чем дальше — тем легче вспоминается, в том числе и то, чего никогда не было. Все больше встает перед глазами «ярких подробностей». Все меньше живых свидетелей, а ты сам — есть еще, валяй смело! Никто не поправит, а поправит — отбрешешься. Ты, мол, так помнишь, а я — так.
Удивительно наивный был человек!.. Как-то привез я из Курска случайно там купленную книжечку Руцкого — с репродукцией портрета автора на обложке. Кисти Шилова: бородатый генерал (только из Лефортова) в небрежно наброшенной на плечи шинели со Звездой Героя прямо на ней. На очередной день рождения подарил Щекочихину, имитировав от имени автора дарственную надпись, как мне казалось, смешную. Сказал: губернатор просил передать. Так Юрка хвастался перед каждым вновь пришедшим: «С-Саша все-таки х-хороший парень, зла не дер-жит…» Было страшно неловко: как будто ребенка обманул… Потом момент выбрал, спер книжечку и выкинул незаметно. Юрка потом искал, сокрушался. Фото: Павел Гутионтов.
А этот снимок — 31 декабря 2000 года. Проводить тысячелетие собрались маленькой компанией. Почему-то не веселилось. Без десяти двенадцать я взял фотоаппарат и «щелкнул» каждого за столом — по кругу. Снимки не получились; только Щекоч. Тысячелетие разметало из-за этого стола — всех, по разным континентам.
Щекочихина убили через три года.
Павел Гутионтов]]> Mon, 04 Aug 2025 07:38:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/08/04/trete-prostranstvo https://gorby.media/articles/2025/08/04/trete-prostranstvo Марк Липовецкий, российский и американский литературовед, профессор Колумбийского университета, находит и исследует пути, которые прокладывает новая русская литература. .
Две ярчайшие поэтические звезды своего поколения (и не только!) с небольшим временным разрывом выпустили новые прозаические книги. Сходства, параллели и пересечения между этими книгами настолько значительны, что о них хочется думать вместе. Особенно потому, что каждая из них — событие в литературе, литературный факт, как сказал бы Юрий Тынянов (персонаж одной из этих книг).
И хотя одна писательница последовательно излагает достаточно занимательную историю (то есть строит фабулу), а другой никакая фабула не нужна (или их слишком много, чтобы успеть рассказать по порядку), в каждой из книг сюжет формируется не столько последовательностью событий, сколько виртуозным авторским стилем (напомню, что Шкловский, разделяя фабулу и сюжет, считал последний именно явлением стиля). Только если стиль одной из книг больше напоминает строгую фугу, в которой каждый мотив возвращается преображенным, то стиль другой сопоставим с раскованной и причудливой джазовой импровизацией, в которой несколько тем разворачиваются параллельно и обрастают новыми обертонами, ветвясь и переплетаясь, расходясь и сливаясь.
Как читатель, возможно, догадался, речь идет о «Фокусе» Марии Степановой (М.: Новое издательство, 2024) и «Сибиллах, или Книге о чудесных превращениях» (СПб.: «Издательство Ивана Лимбаха», 2025) Полины Барсковой. Обе знамениты своей поэзией, и обе не новички в прозе. Книга прозы Барсковой «Живые картины» стала лауреатом Премии Андрея Белого. Степанова — автор многих эссе, а ее «Памяти памяти» собрала букет литературных наград. Можно сказать, что „

обе книги об эмиграции. Важно отметить, что Барскова — эмигрант с почти тридцатилетним стажем, а Степанова принадлежит к последней волне. .
Но и «Фокус», и «Сибиллы» помещают опыт эмиграции в настолько широкий культурный контекст, что он позволяет по-новому понять ту ситуацию, в которой оказались все те, кто уехал сознательно, но не представляет себя вне русской (скорее русскоязычной) культуры.
Фабула «Фокуса» вызывает множество литературных ассоциаций — и Степанова добавляет к ним пересказы многочисленных текстов и фильмов, от «Детей капитана Гранта» Жюля Верна и «Цирка» Александрова до «Посещения музея» Набокова и «Неба над Берлином» Вима Вендерса. Это вполне логично, ведь героиня этой повести — сама писательница, автор книг, переведенных на многие языки, которая, впрочем, с некоторого времени не может писать. Ее имя обозначено как М., что, конечно, не случайно совпадает с инициалом Степановой. Хотя и не означает, что перед нами автобиографический текст.
Степанова разворачивает в «Фокусе» ситуацию, которая лежит в основании многочисленных мифов и которую
В.Я. Пропп описал в своей книге (ошельмованной во время борьбы с «космополитизмом») «Исторические корни волшебной сказки». В этом метасюжете герой или героиня попадает в пространство за пределами жизни и ее законов, «волшебный лес» или «тридесятое царство». На языке антропологии такое пространство называется лиминальным (пороговым) и предполагает запредельную свободу и тотальную выключенность из обычных социальных отношений. В этом пространстве герои должны пройти множество испытаний, разгадать загадки и получить тайное знание, а главное — пережить временную смерть, в результате которой они превращаются в нового человека с новым статусом, иногда и именем. Только после этого, обретя новых себя, они возвращаются к жизни. Мария Степанова. Фото: соцсети.
казочные флажки, то тут, то там расставленные в «Фокусе», не столько помогают заметить логику повествования, сколько акцентируют отклонения от нее и стоящие за ней психологические и исторические мотивировки. У Степановой эта архетипическая история наполняется конкретным и, более того, болезненно актуальным смыслом. „

М., живущая сейчас за границей — по-видимому, в Германии, — мучительно обдумывает свои отношения со страной, из которой уехала, не в состоянии примириться с тем, что она сделала.
Тема зверя становится центральной для повести. М. обдумывает свои отношения с этим зверем и горестно понимает, что сосуществование с ним оставило на ней многие, прежде не замечаемые следы. С параноидальным вниманием она ловит себя на неизживаемых зависимостях от «зверя», на въевшейся в язык памяти о насилии (с толстовским остранением она объясняет, что означает ясная всякому носителю русского языка и загадочная для иностранца фраза «опустить на зоне»). «Несмотря на годы, проведенные в брезгливой ненависти к зверю, она жила с ним, сколько себя помнила, то ли в одной клетке, то ли даже у него в брюхе, как Иона во чреве китовом, и почти не знала времени, когда зверя бы не было рядом. Не могло ли это означать, что она была его порождением, его уменьшенной копией — одной из миллионов тех, кто на вид грустен и нежен, но только и ждет минуты, чтобы выпустить когти и зубы и сожрать того, кто не ответил тебе взаимностью?»
Именно эта мысль, это чувство парализуют ее язык и ее письмо. «…стоило начать шарить в уме в поиске хоть каких-нибудь слов, М. чувствовала, что во рту у нее полуживая еще мышь, и выплюнуть ее никак не удавалось — она шевелилась, зажатая между зубами, и надо было то ли сжать челюсти, с хрустом перекусив ее пополам, то ли так и жить дальше с мышью во рту, ни о чем другом не думая». Очевидная связь этой метафоры с темой зверя вполне объяснима. Родной язык, «гибкий, выворотный, почти всемогущий», теперь вызывает у нее недоверие: «Кто знает, что говорили на нем в эту секунду ее соотечественники, отправившиеся воевать в соседнюю страну».
Недоверие к родному языку граничит с немотой и безумием, о чем Степанова напоминает, вводя в свое повествование отсылку к рассказу «Давний эпизод» (A Distant Episode, 1945) Пола Боулза (Paul Bowles), американского экспата, композитора и писателя, прожившего в Марокко пятьдесят лет (Степанова, как и во всех подобных случаях, не называет автора). В этом рассказе профессор-лингвист и полиглот похищен кочевниками, которые отрезают ему язык, делая его племенным шутом. «Теперь его обязанность — развлекать новых своих хозяев, плясать, рычать, как медведь на цепи, и с устрашающим ревом бросаться на женщин этого племени, принося им этим немало радости. Он живет в тумане боли и беспамятства, давно не сознавая уже, кто он таков и откуда взялся».
Ища выход из этого состояния — и этого сценария — М. понимает, что «единственным способом от зверя избавиться было избавиться от себя самой или хотя бы заткнуться раз и навсегда, чтобы не сказать по оплошности что-нибудь его голосом». Ответом на потребность «избавиться от себя самой» и становится архетипическая фабула «Фокуса».
Лиминальным пространством для М. становится маленький (немецкий?) городок, в котором она оказывается из-за того, что поезд, который должен был привезти ее в другую страну на литературный фестиваль, отменен, а посланную за ней машину она по ошибке пропускает. Оказавшись in the middle of nowhere, М. не только не пытается вырваться из этой ситуации, но и усугубляет ее, не включая разрядившийся телефон и все больше увлекаясь свободой «существа несуществующего — «…обязательства и обещания, еще час назад бывшие для нее непреложными, теперь не имели над ней никакой власти». Пол Боулз. Фото: соцсети.
В этом пространстве, как и положено сказке, каждая деталь ненатужно становится символической. К примеру, девушка на входе в «волшебный лес» — в вокзальной кассе городка — покрыта татуировкой из растительных узоров.
А в финале появится другая татуированная красавица — только ее узоры имитируют звериную шерсть или русалочью чешую. Мне и здесь видится логика сказки — это ведь в сказке, оказавшись в волшебном лесу, звери начинают говорить на человеческом языке и вообще становятся «помощными». Лишенное угрозы соседство с животными не раз возникает в путешествиях М. по лиминальному пространству городка, в котором появятся и собаки, и львы, а звериный запах даже покажется приятным.
В кульминационной точке этого странствия, как и положено, происходит временная смерть, которую М. переживает, оказавшись в бесстыдно волшебном месте — цирке. Здесь, в силу стечения обстоятельств, она соглашается участвовать в старинном фокусе, где ее распиливают пополам. Но еще до этого события, пере­одевшись в цирковой костюм, М. «с трепетом поняла, что желание ее сбылось. В существе, которое стояло перед ней, не было ничего общего ни с прежней М., ни с теми М., которых она могла бы вообразить». А после представления, разговаривая с таинственным хозяином цирка, слепым, как Борхес, на вопрос об имени она «ответила честно и не задумываясь, что зовут ее А.». Героиня не только обретает новое имя, но и перестаeт быть чужестранкой, которую все приветствуют вопросом о том, откуда она приехала. Хозяин цирка символически принимает ее в сообщество «безродных космополитов», и она соглашается: «Ты, милая, ex nostris, ты еврейка, да?
И М., называвшая себя в последние месяцы только русской, русской писательницей, носительницей русского языка, почти с удивлением повторила за ним, что «да». „

Однако главное отличие «Фокуса» от сказки в том, что героине некуда возвращаться. Она твердо знает: «никакого домой нет и не бывает».
Зато можно «принадлежать к обоим мирам сразу, выпрыгивая и зависая между водой и воздухом и не помня уже, кем ты была когда-то». Этот выбор лиминального состояния как новой почвы и источника нового самосознания — и является важнейшим итогом странствия М., ставшей А. (первой буквой алфавита). И не важно, догонит ли она уехавший цирк. Важнее то, что последняя главка повести обозначена цифрой «0», а не «22», как следовало бы. Ведь и в рассказе Боулза профессор, вырвавшись из своего страшного плена на свободу, «скачет назад, в пустыню, дальше и дальше от того, что было и перестало быть его миром». .

«Это такое, оказывается, облегчение — переставать быть собой способом переселения в другого человека, особенно необходимое в ситуации, предъявленной судьбой таким, как я: ведь мы все оказались приклеенными к так называемому Злу; так зимой притрагиваешься языком к замерзшим железным перилам в соблазне лизка, и вот язык уже не отодрать (то есть отодрать, но с мясом, в кровавых ошметках). Поскольку одним из главных заклинаний эмигрантской волшебной книги является «мне хочется не быть собой», важно придумать половчее — кем тебе хочется быть… Однако мое бегство и мое перерождение, вручившее мне ряд самых пленительных свобод, все же не изменили главного — я осталась жить с языком, прилипшим к замерзшим чугунным оградам того города».
Это уже не Степанова, а Барскова. Но сколько перекличек! Тут и желание перестать быть собой, и неустранимая зависимость от языка, а значит, и Зла (в «Фокусе» называемого зверем), и соблазн пленительной свободы перерождения. Тут и сказочные мотивы, и немота — Барскова вспоминает, как ее в первый год эмиграции в Америку принимали за «глухонемую француженку» — «поскольку моего американского языка не существовало».
Барскова пишет о Кунсткамере, но и в «Фокусе» есть кунсткамера своего рода — игровая escape room, набитая трудносовместимыми предметами, включая скелет».
Как и в «Фокусе», в «Сибиллах» Барсковой есть человек, разрезанный пополам, — это Юрий Николаевич Тынянов, парализованный рассеянным склерозом, но продолжающий диктовать свою прозу: голова и тело существуют как будто отдельно друг от друга. „

А главное, у Барсковой, как и в повести Степановой, никакого домой быть не может. И это несмотря на мучительно болезненную любовь к Петербургу, связь с которым Барскова не теряла на протяжении десятилетий эмиграции.
Но теперь эта живая связь прервана: «… Меня отняли от города, я отняла себя от него, и я теперь думаю о нем все время, не останавливаясь. Это заполнение словами образовавшейся пустоты». Что оторвало повествовательницу от родного города, читателю объяснять не нужно. Собственно — в этом разрыве и кроется источник «Сибилл, или Книги о волшебных превращениях».
Однако, несмотря на переклички — очевидно ненамеренные, а потому особенно ценные, — Барскова начинает там, где Степанова заканчивает. То, что М. или А. обретает в финале «Фокуса», лирическая героиня Барсковой давно приняла за данность: «Я утратила свое откуда, превратившись в между, сама того не замечая, слишком поглощенная задачей просто быть, бессвязно и безместно». Полина Барскова. Фото: соцсети.
Вся ее книга об опыте жизни — нескольких жизней! — в состоянии лиминальности, культурного и экзистенциального пограничья. По отношению к обеим книгам также уместен термин «третье пространство», который политический географ и урбанист Эдвард Соджа определяет как гибрид между реальным и воображаемым. (Опираясь на его теорию, молодая исследовательница Елизавета Сенаторова видит в третьем пространстве ключ к новой культурной идентичности, созданной третьей волной русской эмиграции в Нью-Йорке.)
Книга Барсковой — сама она предпочитает называть ее «лирическим эссе» — сплетена из трех линий. Первая — история Доротеи Марии Хенрике Гзель, дочери Мериан Сибиллы Сибелиан. Мать Доротеи была энтомологом и художницей, зарисовывавшей с выдающимся мастерством насекомых и рептилий, собираемых ею по всему миру. Именно Сибилле принадлежит открытие метаморфоза у насекомых — процесса превращения гусеницы в бабочку, что для Барсковой крайне важно. Еще важнее, что Доротея не только унаследовала ремесло и талант матери, но и по приглашению царя Петра переехала из Амстердама в Петербург, где создала Кунсткамеру и стала, как утверждает Барскова, первой художницей Петербурга. Вторая линия — история эмиграции самой Барсковой, когда она от первых случайных работ — поваренка и няньки при парализованной женщине — нашла дорогу в аспирантуру, чтобы стать славистом. Третья линия посвящена Юрию Тынянову, его личности, его письму, его страшной болезни, длившейся
20 лет из доставшихся ему 49, и тому, как для Барсковой он стал «мозгом языка моего личного ХХ века… метафорой/ эмблемой/маскотом этого советского века — блестящего, чудовищного, распадающегося в безумие и пытку».
Что их объединяет, эти линии?
Натурально, волшебные превращения, как и сказано в заглавии книги, — то есть метаморфозы. Идя по следам Сибиллы Мериан (а не Набокова!), Барскова находит для эмиграции довольно жуткую метафору — «чтобы стать бабочкой, гусеница сначала переваривает саму себя. … Одно исследование даже предполагает, что мотыльки запоминают то, чему научились на более поздних этапах своей жизни в качестве гусениц». .
Метаморфоза у Барсковой происходит в двух противоположных направлениях. Либо чужое претворяется в свое. Либо свое отчуждается.
Первая стратегия реализована через описание трудов Доротеи. Собственно, и отношения между самой Барсковой и Доротеей построены по принципу освоения: «Я превращаюсь в другого человека, о котором мне, да и нам всем, известно ничтожно мало, почти ничего…»
И дальше: «Доротея Гзель — мой лазутчик, мой аватар, я помещаю себя теперь в Петербург ею». Похоже, Барскова оспаривает тезис Шкловского о том, что в основании искусства лежит остранение — превращение знакомого и привычного в странное, то есть чужое. Она-то связывает художественную форму именно с претворением чужого в свое, родное и прекрасное.
Напротив, превращение родного в чужое, отчуждение (или остранение) в «Сибиллах» понимается как разговор со смертью. Эта тема проходит через всю книгу, но наиболее отчетливо она воплощена Тыняновым. Он — сама жизнь: «Женщины и мужчины желали его. В его лице блуждала улыбка такого рода, что, отражая ее, нельзя было не улыбаться». Но именно ему приходится вести жестокую войну со своим все более отчуждающимся телом. Барскова цитирует письма Тынянова Шкловскому: «Болезнь пожирает меня, как мыши выгрызают пустоту…» Юрий Тынянов. Фото: Википедия.
Но погружаясь в отчуждение от самого себя, Тынянов пишет, например, барочную «Восковую персону». В этой новелле, считает Барскова, он постигает монстра как апофеоз (само)отчуждения и как центральную метафору, применимую как к Петру, так и к его творению, Петербургу. А в конечном счете, и к самому себе — как еще одному автору петербургского текста: «Зачем Тынянов описал Кунсткамеру? Его волновала лишь метафора — ну да, тоже как превращение: жизнесмерть государя/монстра, но и собственная жизнесмерть…. монстр-царь, монстр-город, но значит, и монстр-автор».
Для Барсковой монстр воплощает двухсторонний процесс: свое в нем становится чужим и страшным, а чужое и страшное своим. Барскова приписывает открытие принципа взаимных превращений своего в чужое, и наоборот, Тынянову: «Восковая персона» есть музей, где все представляется любопытным и отвратительным, особенно язык». Именно этот непрерывный процесс взаимных метаморфоз и воплощает для нее Петербург-Ленинград, родной город-монстр. Именно поэтому сердце города она помещает в Кунсткамеру, собрание отвратительного и прекрасного — «ведь безобразное так трудно отличить/оторвать от желанного».
Для того чтобы происходили такие превращения, нужны особые пространства — «камеры любопытства», как называет их Барскова, переводя один из синонимов Кунсткамеры — Cabinets of curiosities. Иногда эти камеры разрастаются до размеров города. Иногда сокращаются до сегмента сознания, когда «наши мертвые проникают в нас после смерти и начинают совершенно особый вид существования». Надо ли доказывать, что эти камеры любопытства аналогичны той зоне лиминальности, третьему пространству, которое исследовала героиня «Фокуса» Степановой?
Такой «камерой любопытства», доказывает Барскова, может стать и эмиграция. Для нее она ею и становится в момент, когда героиня автобиографической линии начинает изучать, а затем преподавать русскую литературу в Америке. Все описания этого поприща построены на взаимных переливах своего и чужого: «Это была не литература, в которой я выросла, частью которой была, которая была частью меня. Чужими, не вполне понятными мне словами чужого языка я должна была объяснять слова своего собственного языка. Все, что я делала, я как бы понимала, осознавала не до конца, как бы во сне». Преимущество этой позиции состоит в «особой свободе». В частности, она проявляется в возможности строить «альтернативную версию русской литературы», ее альтернативные каноны. И тут Барскова подходит к тому, ради чего я и начал писать эту статью. „

И Степанова, и Барскова работают в русле модернистской традиции, избегая соблазнов как авангарда, так и постмодернизма.
Движутся, казалось бы, в противоположных направлениях. Судя по спектру литературных ассоциаций, Степанова размещает свою книгу в системе европейских координат, делая исключение разве что для Набокова (и «Цирка»). Барскова, напротив, от Набокова отталкивается, ориентируя свой маршрут по координатам модернизма советского периода, и в особенности — «ленинградской литературы».
Но то, что «Фокус» и «Сибиллы» сходятся в третьем пространствe, находя в нем почву для нового самосознания, говорит о том, что именно здесь, в лиминальной «камере любопытства», рождается новая русская литература. Или то, что Барскова называет ее «альтернативной версией». Отличная и от советского канона «великой русской литературы», так яростно восстанавливаемого сегодня. И от западного закрытого клуба русских классиков.
Вообще-то таким был и путь андеграунда — который даже всеядный постсоветский мейнстрим не смог поглотить и переварить. Именно свойственное андеграунду чувство дистанции, обеспечивающей проживание в культурном пограничье, ни там, ни тут, в промежутке между воинственными большими нарративами, именно оно приобретает новую ценность и смысл в рождающейся на наших глазах литературе эмиграции. Книги Марии Степановой и Полины Барсковой можно читать как первые карты этой новой культуры, и в этом мне видится их, без преувеличения, историческое значение.]]> Thu, 31 Jul 2025 18:04:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/31/lvinaia-dolia https://gorby.media/articles/2025/07/31/lvinaia-dolia Станислав Белковский* погрузился в сознание папы римского Льва ХIV в попытке разобраться в жизненном задании нового понтифика с учетом его амбиций, талантов дипломата и примирителя. Папа Римский Лев XIV. Фото: AP / TASS.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ БЕЛКОВСКИМ СТАНИСЛАВОМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА БЕЛКОВСКОГО СТАНИСЛАВА АЛЕКСАНДРОВИЧА.
У всякого человека любого пола и расы — будь то слесарь или скрипач, хирург или блогер — есть две миссии: субъективная (что он сам о себе думает) и объективная (что думает о нем Господь Бог). Объективную миссию человек осознает не всегда. Чаще даже нет, чем да. Но когда две миссии совпадают — субъекта ждет максимальный успех. Когда противоречат одна другой — увы, горькое поражение.
Особенно это относится к большим лидерам, светским и духовным.
Чего хочет от самого себя папа Лев XIV, в миру Роберт Френсис Превост (по французской версии Прево. — Ред.), гражданин США и Перу, этнический француз, итальянец и испанец в одном флаконе, — говорят его самые первые шаги. Из которых наипервейший — выбор тронного имени.
Потому что меня зовут Лев
В день избрания нового папы, когда объявлено было, что он Лев (XIV), подавляющее большинство наблюдателей указало на концептуальную преемственность с предыдущим Львом (ХIII), занимавшим святой престол с 1878 по 1903 год. И новоизбранный верховный понтифик очень быстро и публично согласился с такой версией. Ответ его звучал как-то вроде: да-да-да, конечно-конечно, только не копайте (еще) глубже.
Что ж, вероятно, здесь есть значительная доля правды. (Хотя и не вся правда, о чем — ниже.)
Лев XIII был, прежде всего, незаурядным дипломатом. Например, он сделал немало для прекращения Kulturkampf — кампании против католической церкви/католицизма, начатой Отто фон Бисмарком в 1871 году. «Железный канцлер» полагал, что истинный католик, подчиняющийся папе и покорный догмату о папской непогрешимости (принятому в 1870 г. на Первом ватиканском соборе), не может быть в полной мере лоялен новому всегерманскому государству. В конечном счете компромисс по многим вопросам — от назначений епископов Римом до восстановления духовных семинарий — был достигнут, и Kulturkampf к 1880 году свернули. Бесспорно, немалую роль в том сыграли внутригерманские успехи католической Партии центра, наращивавшей свое представительство в рейхстаге. Но и Лев XIII, наградивший Бисмарка высшей церковной наградой — Верховным орденом Христа (с 1966 года вручается только главам государств католического вероисповедания), сделал свой принципиальный взнос.
Худо-бедно и с оговорками, но предыдущий Лев (почти) примирил католиков со светским государством во Франции. Несмотря на вопиюще антиклерикальный характер последнего в новейшие времена.
Дальше. Он пошел путем сближения религии и науки, веры и разума. Пусть нерешительно, «пугливыми шагами», но все же. Не случайно главным католическим философом (вновь) был провозглашен «ангельский доктор» Фома Аквинский, чью академию Лев XIII учредил в 1879 году. Лев XIII, 1898 год. Фото: Уильям Диксон.
Еще. Понтифик понял, что в его эпохальном воздухе пахнет социалистической революцией. И справедливо рассудил, что церкви, чтобы она не осталась на исторической обочине, придется возложить на себя двойное бремя идеолога и глашатая социальных реформ. О том — его самая известная энциклика Rerum Novarum (1891). Ключевые тезисы ее таковы: Права трудящихся должны быть защищены; профсоюзы — это хорошо. Столь же надежно должна быть защищена — теоретически и практически — частная собственность; ее обобществление, особенно руками государства, — от лукавого. Социальные классы существуют в реальности / на самом деле, но классовая борьба вовсе не обязательна; классы должны жить и действовать в мире и гармонии, подобно разным органам одного человеческого тела.
(Это не дословные цитаты, но мысли переданы верно.)
Сейчас это кажется замшелой банальностью, но для католической паствы конца XIX века, недавно вышедшей из ультраконсервативого понтификата Пия IX, — звучало сногсшибательно.
В энциклике Libertas Praestantissimum Лев XIII поставил вопрос, который сегодня, например, Еврокомиссия задает Илону Маску: что важнее — неограниченная свобода слова или избежание ошибок (в современном варианте — фейков и манипуляций)? Понтифик считал, что второе: социальные сети без тщательной модерации он бы решительно не принял.
Он вообще был большой сторонник концептуального/доктринального высказывания. И потому огласил 88-й энциклик — больше, чем все (!) другие папы.
Лев XIII вплотную занимался и вопросами христианского единства, примирения с другими конфессиями и деноминациями. Он часто обращался к трудам/образу кардинала Виссариона Никейского, идеолога Ферраро-Флорентийской унии 1439 года, и цитировал фразу последнего: «Что ответим Богу, когда Он потребует от нас отчета за разрыв с нашим братьями?»
Наконец, Лев XIII занимал святой престол очень долго, особенно по тогдашним меркам, — 25 лет, уйдя к Господу в 93 полных года.
Вероятно, все эти пункты невидимой повестки дня Господнего примеряет на себя Лев XIV.
Который, вестимо, хочет быть большим дипломатом. Едва ли не первое, что он сделал, — встретился с Владимиром Зеленским и предложил Ватикан как место переговоров по прекращению большой ***. РФ это дело ожидаемо отклонила, но важен был сам посыл.
И, вероятно, стремится стать умиротворителем важных социальных конфликтов этих дней. Поглядим, с чего он начнет на этом пути.
А также доктором внутрихристианского раскола. Он уже заявил о необходимости ввести единый для всех христиан день Пасхи. Ход столь же символический, сколь и политический.
Но вот здесь — самое место вспомнить, а чем таким отметились в церковной/мировой истории предыдущие Львы — с I по XII.
Всех трогать не станем — ни статейного пространства, ни смысла нет. Отметим двоих.
Лев I Великий. Понтификат (440–461) спас Рим от варваров-гуннов в 452-м. По преданию, буквально уговорив — не имея никакой грубой физической силы, тех самых «дивизий папы римского» (И.В. Сталин), — их вождя Аттилу не входить в город, никакого не трогать / не обижать. Лев I. Портрет работы Ф. Эрреры, мл.. XVII век..
Такой же фокус с королем вандалов Гейзерихом — который, кстати, в отличие от язычника Аттилы, был христианин-арианин, — в 455-м не совсем удался. Вандалы все же разграбили Рим. Но, по преданию, не слишком жестоко — не очень злобствовать убедил их вроде как папа Лев.
Стал одним из главных идеологов Халкидонского собора (451). Сформулировав — в Томосе к константинопольскому Патриарху Флавиану, на момент получения документа скончавшемуся, — принцип единства человеческой и божественной природы во Христе.
Так что большой миротворец и богослов одновременно. Не случайно — первый папа, которого стали называть Великим. В наши информационные времена величие раздают как-то уж слишком просто, не придавая этому слову должного веса. Но все же. Лев III. Источник: Википедия.
Папа же Лев III в 800 году в римской базилике Святого Петра возложил на короля франков Карла I (впоследствии тоже Великого) императорскую корону. Так возникла Западная Римская империя — прототип христианского Евросоюза.
Важно ли это воспоминание сегодня, когда Единая Европа, готовясь защитить себя от полчищ нелегальных иммигрантов, а также мелькающей на горизонте военной опасности (не)понятно откуда, — так нуждается в восстановлении христианской идентичности, на содержательном и символическим уровнях сразу?
В общем, мы можем догадываться о подлинно львином масштабе амбиций нового папы. Чего Ватикан пока вслух, ясное дело, не произносит.
Папа. Ирония. Хитрость
Вернемся к тому, что объективная миссия человека, особенно если он большой начальник уровня папы римского, определяется тем, что думает о нем Самый Большой Начальник. Это Г.В.Ф. Гегель назвал Хитростью Разума, оно же Ирония Истории.
В чем же может быть хитрость со Львом XIV? Сказать точно, конечно, невозможно, потому сформулируем приблизительно. „

Он весь — воплощенный, предзаданный компромисс.
Будучи типичным, статусным и титульным порождением североамериканских Соединенных Штатов, долгие годы служил в Латинской Америке, проникнувшись бедами Глобального Юга и флером Теологии освобождения христианства во имя бедных, которому столь близок был усопший папа Франциск, наинтриговавший-таки избрание кардинала Превоста своим преемником, — хотя все решила воля Божья, кто бы спорил.
Так что диалектическое снятие противоречий между Севером и Югом, между богатыми и бедными — бесспорное поле духовной и политической битвы нового папы.
Будучи с юных лет монахом, а потом и генералом ордена августинианцев, он проявил исключительную лояльность конкурирующей теологической фирме — Фоме Аквинскому / томизму. Окончил римский университет святого Фомы, взял имя «Лев». Значит, ему суждено всемерно углУбить интеграцию августинианства и томизма. Что с точки зрения богословия — задача столь же масштабная, сколь и верная, и благодарная.
По первому образованию Роберт Френсис Превост — математик. Кому же, как не математику, надлежит двинуться сильно дальше в снятии противоречия между научным и религиозным познанием мира. В чем отчасти и состоит особый смысл наступающей (наступившей?) Эпохи Возвращения. „

Как папа-компромисс, папа-диалектический синтез он просто не может не способствовать сближению Римской церкви с православием (ортодоксией) и протестанстскими деноминациями.
Нашей РПЦ МП как фактической госкорпорации, всецело подчиненной светским РФ-властям, это не касается. Но других общин верующих, локальных и глобальных, — вполне.
Объективно в этом своем базовом качестве Льву XIV, вероятно, суждено способствовать развитию и расширению Соглашений Авраама, затеянных Дональдом Трампом еще в 2020 году для примирения Израиля с большинством исламских стран Ближнего Востока. Однако сегодня видится так, что смысл и значение Соглашений Авраама могут стать куда глубже. Здесь — на базе доктрины исторического примирения трех авраамических религий (в хронологическом порядке иудаизма, христианства и ислама) — может возникнуть новая архитектура международных отношений и безопасности, а в приложении к ней — альтернативы и ООН, и НАТО. США уже прозрачно намекнули, что к Соглашениям Авраама вскоре примкнут наряду с Саудовской Аравией Сирия, Ливан, Ливия и даже Армения с Азербайджаном. Ну а Европа, кхе-кхе? Почему бы странам Евросоюза не прийти сюда же, качественно подняв планку? И этот проект как раз был бы по силам папе римскому. Если и коль скоро он дипломат, мастер синтеза и компромисса. Папа Римский Лев XIV на мессе в честь юбилея Святого Престола в соборе Святого Петра в Ватикане. Фото: AP / TASS.
Конечно, прямо сейчас мы не знаем, когда и как закончится война Израиля с Ираном. В которой не только США (ясно), но и суннитские монархии Персидского залива (скрыто и явно одновременно) — на стороне Израиля. Но будем исходить из презумпции, что «весь Израиль спасется, как написано: придет от Сиона Избавитель».
Впрочем, миссия нового папы окажется действительно успешной, если о христианских основаниях своей идентичности вспомнит Евросоюз. Что позволит ему точнее сформулировать внутренние цели и правильнее отбиваться от внешних угроз. Критерий: включение христианских образов в основополагающие документы и символику ЕС. Время для того объективно настало, независимо от уровня понимания нынешнего поколения светских политических боссов.
Подлинное (пред)назначение папы — и концептуальное, и политическое — здесь видится насквозь. А субъективно? Дерзнет ли?
Может, по идее, дерзнуть. Потому что альтернатива — дальнейшее падение влияния Римской католической церкви, утрата большой части паствы и шагреневое съеживание.
Хотя и такое тоже вполне реально.
Эпоха Возвращения, в которую вошел мир (хотим мы того или нет), будет среди прочего означать умаление иерархических структур за счет нарастания сетевых.
О краткости, сестре нашего брата
Римская католическая церковь — иерархическая структура par excellence. С тоталитарной системой управления. Где все решает один человек с неограниченными полномочиями по любым вопросам и пожизненным правлением. Стало быть, Римской церкви придется или реформировать себя, или потерять — по крайней мере, как глобальную силу (узко-сектантской модели, охватывающей немногочисленных ультраконсерваторов, практическое место всегда останется). А значит — Риму придется пойти путем сетевизации и демократизации. И здесь самый очевидный шаг — ограничение полномочий папы одним долгим и кратким сразу сроком. Скажем, 12 лет.
Папа и революция
Лев XIV воссел на святой престол в период технологической революции, кардинально меняющей облик мира. Именно поэтому — он первый за всю историю (!) папа с родным английским языком — базовым коммуникативным инструментом этой самой революции. «Совпадение? Не думаю».
Но с некоторыми важными революционными принципами верховный понтифик пока что не нашел общего языка. Он уже занял фактически позицию евробюрократии в полемике вокруг искусственного интеллекта: жестко контролировать, а то нами же созданное чудище нас сожрет. Об этом говорилось и в его первой официальной речи на коллегии кардиналов, и в последующем общении с журналистами.
Перед нами — не факт, что папа римской так это бы описал, — типичное проявление так называемого синдрома Франкенштейна, который возник в эпоху Просвещения как реакция на отказ человечества от (гипотезы) Бога. И постепенное обретение (с)мутной уверенности, что не Бог создал человека, а ровно наоборот.
Возомнив себя верховным разумом во Вселенной, человек вскоре охвачен был бессознательным страданием на тему: а не создам ли я сам какое-нибудь разумное существо, которое бортанет и выкинет меня, отняв престол мироздания, — точно так же, как я, такой офигительный, поступил со своим органическим Отцом, Богом? Одно из первых развернуто-достоверных описаний этого синдрома — «Франкенштейн, или Современный Прометей» Мэри Шелли, отсюда название. Все последующие истории про роботов-вершителей, всесильных инопланетян (которые ведь тоже есть плод нашего человеческого воображения), планеты обезьян и т.п. — такая же соборная манифестация синдрома Франкенштейна. Папа Римский Лев XIV. Фото: AP / TASS.
Исцеляется синдром одним-единственным способом — восстановлением в себе религиозного сознания. Которое дает нам осмыслить, что: Человек, потому что и поскольку он создан Богом, — эксклюзивный субъект; он наделен особой интуицией для коммуникации с Создателем; такая интуиция — канал и механизм доступа к глобальному резервуару знаний, сформированному еще до начала времени, а стало быть — и человеческого познания. Потому никакой субъект, даже самый разумный, если его придумал человек (а не Бог), не может оказаться сильнее человека и отобрать его уникальное место в мироздании; но только при одном условии: естественный человек находится в альянсе с Создателем и признает его всемогущество. Разумеется, если человек будет настаивать, что его — а не Божественный — разум есть наивысший во Вселенной, то он может быть подчинен ИИ просто в порядке наказания; путь к предотвращению которого понятен, см. выше.
Кому же как не верховному понтифику донести до многомиллиардной паствы, актуальной и потенциальной, эту мысль!

И тогда станет ясно, что ИИ — несмотря на все ответвления и флуктуации его развития — играет в судьбе человечества фундаментально позитивную роль. Поскольку он: избавляет человека от бремени обязательного технического труда, освобождая огромное пространство для людского творчества; культивирует смирение, напоминая, что человеческий разум — не самый главный. Без смирения же, как известно-понятно, не бывает истинного могущества.
Доля папы Льва XIV как лакмусовой бумажки Высшего Замысла — проста на уровне постановки задачи, но весьма сложна в практическом измерении/воплощении. Ему потребуется не только неотомизм для синтезирования с августинианством, но и постоянная технология воспроизводства внутренней энергии — неутомизм.
Есть шанс(ы), папа, с учетом его амбиций, талантов дипломата и примирителя, совладает с роковыми вызовами периода Смены Эпох.
Правда, все зависит от того, нужна ли Господу в мире в новую Эпоху Римская католическая церковь. Или она слишком устарела, чтобы ждать от нее программного водительства в будущее.
Вот и посмотрим.
Свято место пусто не бывает.
* Признан властями РФ «иноагентом».]]> Wed, 30 Jul 2025 09:42:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/30/iz-griazi-v-kniazi-i-obratno https://gorby.media/articles/2025/07/30/iz-griazi-v-kniazi-i-obratno Император Николай I награждает Сперанского за составление свода законов». Картина: А. Кившенко.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА. .
Лев Николаевич Толстой очень любил детей. И в жизни, и в литературе. В романе «Война и мир» все герои делятся на тех, кому не страшен детский взгляд — и кому подобный взгляд заказан. На Кутузова в Филях смотрит крестьянская девочка; на Безухова взирает маленький Николенька; оба испытание проходят. А государь Александр Первый, показанный глазами Пети, разоблачен наивностью подростка. И Бонапарт, дрожание левой икры которого есть великий признак, поставлен рядом с детским портретом наследника — чтобы стала очевидна его ничтожность…
Но двух персонажей главного русского романа представить рядом с детьми невозможно. Барклая де Толли и Михайлу Сперанского. Этих главных реформаторов империи (в гражданском и военном отношении) главный русский писатель считал главными виновниками всех исторических несчастий. И не был в этом одинок. Главный поэтический вельможа Державин писал: «Сперанский совсем был предан жидам чрез известного Перетца, которого он открытым образом считал приятелем и жил в его доме… Сперанского гласно подозревали и в корыстолюбии (по одному еврейскому делу), а особливо по связи его с Перетцом». Главный исторический мифолог и зачинатель новейшей словесности, Николай Михайлович Карамзин в «Записке о древней и новой России» указывал на Сперанского как на главного врага России. А главный лихач Отечественной войны, легенда и гордость русской армии князь Багратион примерно то же самое, только гораздо грубее, говорил о главном авторе плана отступательной войны: «Мы обосрали границу и бежали… Подлец, мерзавец, тварь Барклай…»
За Барклая заступился Пушкин, написавший мрачную элегию «Полководец» («Народ, таинственно спасаемый тобою, / Ругался над твоей священной сединою»). Но для Сперанского адвоката среди главных отечественных авторов не нашлось. Только среди профессиональных историков. Но академический ученый общественные репутации не создает; он их исследует. Барклай де Толли работы Джорджа Доу (1829). Источник: Википедия.
Так что же натворил Сперанский? За что его возненавидели Державин, Карамзин, Толстой? Может быть, за то, что он чужак? Нет, Сперанский плоть от плоти русского «глубинного народа». Сын деревенского священника из-под Владимира, он даже не имел фамилии — и получил ее при поступлении в семинарию. И знал страну не понаслышке, видел ее не из окна кареты.
Тогда, быть может, он делал карьеру, шагая через трупы конкурентов? Тоже нет. Просто был не только гениально одаренным, но еще упрямым и везучим; столичный митрополит Гавриил рекомендовал его в помощники князю Куракину, которого вскоре назначат генеральным прокурором, и Сперанский воспользовался шансом.
Или было «иностранное влияние», пресловутое финансирование из-за рубежа? Снова мимо. Да, он женился на англичанке, но исключительно по любви, а когда Елизавета Стивенс скоропостижно умерла, впал в полупомешательство, ушел из дома, еле оклемался — и воспитывал дочь в одиночку.
Тогда, наверное, он покушался на самодержавие? Отчасти да, но не пытаясь ничего разрушить. Он хотел не революции, а перестройки, думал о монархии нового типа. И действовал не против государя, а по его поручению. Сперанский был возвышен ровно в тот момент, когда Александр задумался об институтах, способных вытолкнуть увязшую империю вперед. Перед Михаилом Михайловичем была поставлена задача обеспечить гибкую модель державы, которая учтет особенности территорий — и обеспечит мощное развитие. Поэтому присоединенная Финляндия (1809) — осталась с конституцией и лютеранством, потому что это не Губерния, а Государство, как тогда же сформулировал Сперанский. И еще ему в обязанность вменялась перестройка управления, чтобы молодым аристократам и разночинцам выпадали одинаковые шансы, иначе какая динамика? „

Однако перестройка требует не только перемен, но и отказа от вредных привычек. А это гораздо болезненней, чем создание новых реалий.
Мы тут жили, понимаешь, не тужили, все было, как при бабушке, как-то справлялись. И вдруг приходят самозванцы из деревни (города, колхоза, ставропольского совхоза) — и рушат устоявшиеся отношения. Противники назревших перемен называют это «поступиться принципами».
За это покушение на миражи реформатора Сперанского и возненавидели. Причем и те, кто лично потерял в доходах, статусе и самоощущении, и те, кто в результате приобрел, но решил отстаивать традицию. Михаил Сперанский. Работа художника Тропинина. Источник: Википедия.
В том же 1809-м под влиянием Сперанского Александр подписывает Указ «О придворных званиях», по которому камергеры и камер-юнкеры обязываются поступить в службу. И другой Указ, «О чинах гражданских», запретивший производить в коллежские асессоры лиц, не имеющих университетского диплома. Звучит предельно скучно, но суть вполне революционная. Не знатность или старшинство, а исключительно талант, усидчивость, образование отныне будут обеспечивать карьеру; безродный попович и 600-летний аристократ уравнены в правах. Мы помним, что Великая Французская революция началась созывом Генеральных штатов, когда король открыл дорогу третьему сословию. И что продолжилась она потоком крови. Так вот Сперанский предлагал произвести бюрократическую революцию, но удержать систему под контролем. Вот вам единый диплом, вот карьерная лестница, вот — монархическое государство, в котором каждому способному найдется роль. Для чего Марат и Робеспьер, если можно обслужить амбиции иначе?
Но если обезличена карьера, значит, нужно перестроить аппарат. И в октябре 1809-го царю представили обширный план преобразований. Смысл которого — ограничение монархии. Без конституции, но с элементами народного представительства, на основании имущественных прав. Нужно ли уточнять, что по факту землевладельцами давно уже были купцы и разжиревшие на откупах крестьяне? Что это, как не легализация будущего, вызревшего в настоящем? „

Александр Павлович, в целом разделяя пафос своего помощника, предпочел слегка притормозить: выстроить медленный график реформ, чтобы они не пугали элиту. Два шага вперед, шаг назад, не дразним гусей, тише едешь, дальше будешь.
Сперанский вынужден был подчиниться. 31 декабря 1809-го 35 высшим сановникам империи были разосланы повестки: предлагалось явиться завтра на первое заседание Госсовета. И выслушать речь Государя, составленную ясно кем: Сперанским.
«…Каким образом в государстве, столь обширном, разные части управления могут идти с покойностию и с успехом, когда каждая движется по своему направлению, и направления сии нигде не приводятся к единству?
Одно личное действие власти… не может сохранить сего единства. Сверх сего, лица умирают; одни установления живут и в течение веков охраняют основания государств».
Чтобы обеспечить эту самую регламентацию, Госсовету предстояло за год рассмотреть и утвердить пакеты реформаторских законов. Январь: создается Министерство финансов и казначейство. Февраль: учреждается Министерство полиции, к Министерству внутренних дел присоединяется коммерция. Май: подготовка Государственного уложения. И выборы Собрания для его принятия. Август: пора преобразовать Собрание в Государственную Думу и назначить ее канцлера. Сентябрь, 1-е. Первый день русского Нового года. Дума принимает уложение. Март 1811-го: десятилетие царствования. Реформа проведена. Предварительное рассмотрение законов обеспечено, кабинет министров превращен в верховный правительственный орган, структура власти распределена на четыре ступени (волостная — окружная — губернская — верховная).
Если бы этот замысел воплотился полностью, кто знает, и судьба империи сложилась бы иначе. Тем более что системный ум Сперанского, и не менее системный ум Барклая, не ограничивались уровнем политики и бюрократии; оба видели историю в объеме, различали связь всего со всем. Именно поэтому в 1810-м Сперанский параллельно с Госсоветом, министерствами и судебной властью занимался темами образования, а Барклай, назначенный военным министром, прорабатывал записку «О защите западных пределов России», в которой говорил о неизбежности оборонительной войны. 2 марта 1810-го записка была высочайше одобрена, а через полгода подписан указ об учреждении элитарного учебного заведения, Царскосельского императорского лицея. Чтобы вырастить новые кадры для реформ, которые вовсю развернутся после победы. „

Но Сперанский для победы нам не нужен. Так думали в салонах и в усадьбах, во дворце, в монастырях и в армии. Дайте нам наши привычки. Возьмите себе свои реформы.
Привычки — дали. Реформы забрали.
17 марта 1812 года отец-вдохновитель Лицея Сперанский был вызван к царю и обвинен в измене; после обыска Сперанского сослали в Нижний, а затем на Каму, в Пермь. Царь весной отрекся от ближайшего сотрудника в угоду массовой патриотической истерике, как летом отречется от Барклая, которого впоследствии восславит Пушкин: «О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой». Гравюра В. Бромлея по рисунку Иглесона. Император Александр I.
Да, Барклай вернется в действующую армию в 1813-м; в 1814-м участь Сперанского смягчится, ему позволят жить в новгородском имении, под фактическим домашним арестом. Здесь он сможет пересечься с графом Аракчеевым, который начал восхождение практически одновременно с Барклаем и Сперанским, но в отличие от них удержался во власти. Потому что покушался на что угодно, кроме привычек. Через Аракчеева Михаил Михайлович униженно сигнализировал системе: я тоже могу быть полезен. В 1816-м ему позволяют занять серьезный, но все же удаленный от столицы пост: пензенского губернатора. Через три года — назначают генерал-губернатором Сибири. В 21-м поручают возглавить комиссию по составлению законов; а вскоре вводят в состав комиссии по военным поселениям. То есть отдают во власть куратора, графа Аракчеева. Сохранился мемуар не самого приятного (и тоже восхищенного всесильным графом) мемуариста, Фаддея Булгарина, как Сперанский гостит в аракчеевском имении Грузино (1824):

«Когда все вошли в столовую, граф сел посредине овального стола, посадил возле себя М.М. Сперанского по правую сторону, по левую — одного из своих подчиненных генералов, потом каждому гостю указал рукою и мановением головы место, где он должен сесть, то есть на каком конце и на какой стороне стола, а мне словесно приказал сесть насупротив его…»
(интонация мемуара чем-то напоминает рассказ Николая Носова «Бобик в гостях у Барбоса»).
Можно лишь догадываться, какие чувства он испытывал, внимая этому «без лести преданному визирю». Но деваться было некуда.
При следующем императоре, Николае Первом, Сперанский совершит еще один интеллектуальный подвиг, кодифицирует российское законодательство. Полный свод законов — задача, достойная гения. Но не сомасштабная дару Сперанского. А главное, никто не позаботится о том, чтобы спасти репутацию великого русского реформатора. Не объяснит стране и миру, за что его подвергали опале. Как никто не объяснил стране, за что был отозван из армии Барклай. Но ему хотя бы задним числом поставили памятник у Казанского собора. «Здесь зачинатель Барклай, а тут совершитель Кутузов». Сперанский схожей участи не удостоился.
О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!
Как часто мимо вас проходит человек,
Над кем ругается слепой и буйный век,
Но чей высокий лик в грядущем поколенье
Поэта приведет в восторг и в умиленье!
Это Пушкин. К сожалению, не о Сперанском.
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Wed, 30 Jul 2025 09:38:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/30/dvoemyslie https://gorby.media/articles/2025/07/30/dvoemyslie Фото: AP / TASS.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМИ АГЕНТАМИ ГУДКОВЫМ ЛЬВОМ ДМИТРИЕВИЧЕМ И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ ГУДКОВА ЛЬВА ДМИТРИЕВИЧА И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР».
Противоречивость фиксируемых в опросах общественного мнения представлений о реальности, часто в одних и тех же головах, — характернейшая особенность массового сознания. У тех, кто следит за публикациями таких данных, это вызывает недоумение или раздражение, претензии к социологам. Но общественное мнение — материя, далекая от однозначности и статичности таких вещей, как кирпич.
Я бы сравнивал массовое сознание с изменяющимся магнитным полем, пространством, в котором мнения людей подвержены силовому воздействию, что придает им текучий и очень неоднозначный характер. Так, например, период институциональных трансформаций, сопровождающийся массовой дезориентацией и социальными напряжениями, сменяется с установлением авторитарной системы временем относительного спокойствия (десятилетие 2008–2018 годов), а ковид и СВО, непредсказуемость будущего и зыбкость социального положения вновь усиливают тревогу и состояние фрустрации (граф. 1).
Соотношение различных мнений у одних и тех же людей меняется на всем протяжении наблюдений. Типичным случаем можно считать такое распределение мнений (табл. 1)
график 1 .
таблица 1 .
Речь сейчас не о том, верны ли эти мнения, или нет, это отдельная тема. Как видно из таблицы 1, варианты ответов № 2 и № 4 противоречат или «снимают» смысл высказываний № 1 и № 3. Выраженные мнения нельзя рассматривать как столкновение мнений каких-то определенных социальных групп, поскольку значимых различий в ответах респондентов из разных социально-демографических групп не отмечается, содержательные ответы пересекаются между собой, образуя диффузные «облака» противоречивых мнений. Так, 47–52% из табл. 2 считают, что не нужно ограничивать неприятную для властей информацию в СМИ и одновременно от 75% до 60% в табл. 3 допускают или считают необходимой такую цензуру. Детальный анализ ответов опрошенных из разных социальных слоев и групп населения может показывать некоторые различия: молодые и более образованные россияне чаще предпочитают иметь дело с более свободными СМИ, высказываются за личностную автономию, право человека самому определять, что «хорошо» и что «плохо»; пожилые, менее образованные, бедные люди сильнее склонны к авторитаризму и признанию «суверенного права» государства определять пределы допустимого.
Но различия относительны: как следует из табл. 3, преобладающее большинство, в мягкой или жесткой форме, считают цензуру необходимым институтом государства.
таблица 2 .
Сами люди не видят проблемы в таких соединениях как бы несогласуемых мнений. Они воспринимаются как само собой разумеющиеся вещи, не требующие особых объяснений или дополнительных обоснований.
Для среднего россиянина альтернатива — «цензура недопустима» и «государство должно следить за нравственностью граждан» — мало значима в условиях, когда политическая цензура, идеологический контроль и репрессии являются непреложными фактами. Стертость различий мнений указывает на то, что действуют анонимные социальные «силы», подавляющие способности массовой рефлексии, погружающие население в состояние безразличия и равнодушия. За этой интеллектуальной слабостью массы стоит неразвитость структур гражданского общества и примитивность институциональной структуры общества.
Таблица 3 .
Двойственность и «беспринципность» сознания
Стремление снять противоречия (или само отсутствие противоречий) характерно либо для «специалистов», выстраивающих рациональные, логически последовательные конструкции объяснения фактов (не обязательно верных!), либо для идеологических демагогов и циников (реже — для упертых догматиков и фанатиков), отрицающих неудобные факты и свидетельства. И те, и другие составляют маргинальные меньшинства. Основная же масса населения характеризуется «беспринципным» сочетанием разнородных взглядов, мнений, стереотипов и установок, упорядочиваемых только в чрезвычайных ситуациях и под действием определенных интересов. Этот момент следует признать принципиальным для функционирования массового сознания.
Соотношение противоречащих друг другу мнений может меняться под влиянием различных факторов социальной жизни — событий, каналов информации, способности к рефлексии, интеллектуальных ресурсов различных групп, лидеров мнений, способных рационализировать взаимосвязь идей и групповых интересов, жесткости социального контроля над обществом и проч. Чем авторитетнее и сильнее гражданское общество, тем выше шансы на артикуляцию многообразия мнений и противоречий между взглядами разных групп. И наоборот, репрессивные режимы всегда стремятся к единомыслию, пусть даже «потемкинскому».
В последнем случае латентная двойственность является симптомом подавленной рефлексии, паралича мышления. Характерную реакцию такого рода можно было наблюдать в 2014–2015 годах. Введение правительством контрсанкций (в ответ на западные, после Крыма) было встречено в целом с большим удовлетворением (их одобряли от 78% до 64%), но практическое выражение их — уничтожение продуктов питания, отказ от закупки лекарств и медицинского оборудования на Западе — вызвало замешательство и слабое осуждение такой политики (соотношение полярных мнений, поддерживающих и недовольных, тогда составляло 40% к 48%, в отношении медикаментов — 26% к 63%). Но публично это недовольство никак не проявилось. В публицистике и в социальных науках такие формы коллективного мышления часто называют, вслед за Джорджем Оруэллом, структурами «двоемыслия». Фото: Евгений Курсков / ТАСС.
Когда на лекциях студентам указываешь на такие особенности массового сознания или приводишь журналистам, политикам результаты массовых опросов, фиксирующих взаимоисключающие мнения, то это, как правило, вызывает резкую реакцию непонимания: «Это что — социальная шизофрения?» Например, 50% опрошенных россиян (2011) были согласны с оценкой: «Сталин — мудрый руководитель, который привел СССР к могуществу и процветанию» и одновременно 68% согласны с тем, что «Сталин — жестокий и бесчеловечный тиран, виновный в уничтожении миллионов невинных людей». Еще большее число людей (в разные годы — от 62 до 75%) не согласны с другим суждением, как бы логически вытекающим из ответов на предыдущий вопрос: «Исходя из этого, следует ли признать Сталина государственным преступником?»
Статистически — это пересекающиеся множества. Попытки столкнуть эти два мнения приводят опрашиваемых в состояние интеллектуального сбоя, прострации («мы не можем разобраться в этом, лучше об этом не говорить»; «мы не знаем всей правды о том времени»; «все не однозначно», а потому «давайте перевернем эту страницы истории, чтобы не создавать для себя лишних проблем»). Иногда вслед за этим начинается поиск аргументов, как бы снимающих противоречие: «Что бы там ни говорили, без Сталина не было бы победы в Великой Отечественной войне»; «Сталин — великий вождь»; «без таких жестких крайних мер нельзя было подготовиться к войне», «нашей стране всегда нужна сильная рука». Или выдвигаются соображения, как бы смягчающее остроту противоречия: «число жертв террора явно преувеличено».
На этом примере видно, как работает массовое сознание: „

социальная травма (ужас того времени), «память» о терроре каким-то образом сохраняются (из опросов следует, что в каждой четвертой семье в России были свои репрессированные), но они воспроизводятся уже вместе с чем-то, что этот ужас систематически нейтрализует.
И дело здесь не только в длительности времени, прошедшего с периода массовых репрессий и террора. Это эффект «снятия источника фрустрации»: признать Сталина государственным преступником означало бы признать преступным всю систему — все советское государство, советское прошлое. А это означало бы острейший кризис коллективной идентичности российского общества и сильнейшую личностную дезинтеграцию человека. Сразу же за этим должен был бы следовать другой вопрос: а почему нельзя помыслить себе моральную или правовую позицию, представляющую точку зрения не всего тотального социального целого, а, скажем, позицию какой-то одной авторитетной группы, входящей в состав многообразного гражданского общества?
И тут оказывается, что такое предположение о возможности иной, не тотальной, не государственной, позиции оказывается нереальным, поскольку другой коллективной идентичности, кроме как основанной на убеждениях в особости России, ее статусе Великой державы, ее особом положении в мировой истории, страны, живущей сознанием собственного превосходства, моральном капитале победы во Второй мировой войне, ее Отечественной войне, просто нет. Других культурных, идеологических, ценностных ресурсов, кроме тех, которые воспроизводятся системой действующих социальных институтов (школой, университетами, пропагандой), нет. Парадоксальным образом это видно на ламентациях уехавших после февраля 2022 года и столкнувшихся с неприязненным отношением к «русским» как «имперцам», «отменой» великой русской культуры в других европейских странах: а мы-то тут при чем, нас-то за что? А как же Пушкин? Предъявить, оказывается, больше нечего…
«Большой дядя» поможет нам
Возьмем другой пример работы двоемыслия, более значимый для текущей ситуации. СВО породила психологическую усталость населения и массовое желание ее скорейшего завершения. Сегодня это обстоятельство уже трудно подвергать сомнению. Как следует из данных ежемесячных опросов «Левада-центра»*, готовность одобрять продолжение военных действий («до полной победы над Украиной») за последние два года (с мая 2023-го) снизилась с 48 до 28%. Напротив, только за последний год число сторонников переговоров о мире увеличилось с 50 до 64%, то есть такие настроения стали доминантой общественного мнения (но не общественной активности).
Смутное понимание, что российское руководство пока не приняло решение о мирном урегулировании, привело к смещению ожиданий и надежд на выход из тупиковой ситуации на американского президента и резкому улучшению его образа в глазах россиян. „

Симпатии к Трампу высказывают сегодня 51% россиян, что превосходит рейтинги всех российских министров и политиков, кроме президента.
Более того, начало меняться даже отношение россиян к США — страны, с советских времен расцениваемой пропагандой и массовым сознанием в качестве главного военного и идеологического противника России, более того — несущей, по их мнению, основную ответственность за «гибель людей и разрушения на Украине». (На протяжении 2023–2024 годов так считали 56–65% опрошенных, вину на Украину за это же возлагают лишь 11–17%, на Россию — 6–8%). Неприязнь к США, восприятие их как «врага России» снизилось с 78% (2018) до 40% (май 2025 года), уступив первые места в этом списке враждебных или недружественных стран Германии и Великобритании. Впервые за все время мониторинга социальных настроений отношение к Европе, ЕС стало хуже, чем к США. Фото: Zuma \ TASS.
Политическая недееспособность или гражданская импотенция населения отразилась в переносе надежд на решение проблемы «войны и мира» на всесильного противника, врага и конкурента, случайным образом ставшего (по мнению россиян) играть на стороне Путина и России. Как оказалось, кроме как на Трампа с его обещанием достичь мира между Россией и Украиной надеяться в этом плане больше не на кого.
Открытое выражение несогласия с проводимой политикой или недовольства по отношению к своему руководству сегодня невозможно в российском обществе, и не столько из-за страха наказания, как думают некоторые, сколько из-за внутреннего ценностного конфликта — подобная мысль (как и мысль о личной ответственности Путина за положение дел в стране) противоречит массовой потребности в сохранении символического образа авторитетной власти, персонифицируемой фигурой президента, «защитником» коллективных ценностей, воплощением силы и величия государства.
Такой образ главы государства, «национального лидера», созданный пропагандой и усилиями кремлевской администрации, психологически снимает груз различных страхов и комплексов национальной неполноценности населения. «Путин» общественного мнения имеет мало общего с реальной личностью В.В. Путина (как миф Сталина с реальным Сталиным). Но именно поэтому персонифицируемое величие государства (в общественном мнении) не может идти на компромиссы, уступать противнику в принципиальных вопросах национального престижа, торговаться, оно может требовать только победы и капитуляции противника. А это ведет к тому, что надежды россиян (в их модусе деидеологизированного обывателя, озабоченного лишь своими частными проблемами) оказываются связанными с внешней силой, переносятся на «большого дядю», персонифицируемого популистским имиджем Трампа. Неудача российско-украинских переговоров, скорее всего, обернется падением симпатий к Трампу, разочарованием и восстановлением негативной функциональной роли США в структуре коллективной идентичности россиян.
Три принципа Оруэлла
Сам по себе феномен двоемыслия впервые, по крайней мере, в русской литературе, диагностирован Михаилом Салтыковым-Щедриным (он называет его «двоегласием» или «двоедушием»). В советское время, особенно после войны, ни один крупный российский писатель или кинорежиссер не обошел стороной этот механизм согласования расходящихся представлений и человеческих драм, которые возникали в этой связи. Можно указать на произведения Юрия Трифонова, Виктора Астафьева, Владимира Тендрякова, Федора Абрамова, Фазиля Искандера, Василия Шукшина. А в кино, например, на такие фильмы, как «Остановился поезд» Вадима Абдрашитова, и массу других картин. Но никто из них не добивался такой глубины анализа и концептуализации, как это представлено в «1984» (см. сноску 1). „

Антиутопия — всегда мысленный эксперимент, в котором в искусственно изолированном пространстве испытываются на состоятельность те или иные человеческие качества, ценности и способности.
Для Оруэлла — это анализ технологии власти, заключающейся в редукции индивидуального сознания к состоянию «социального безумия» как условия воспроизводства системы господства. Этим он отличается от других авторов дистопий — Евгения Замятина, Олдоса Хаксли, Владимира Набокова и многих других, и потому он так важен и интересен для социологии общественного мнения в России.
Книга Оруэлла «1984» вышла в свет в 1949 году, 76 лет назад. В СССР она была переведена и издана для членов ЦК в 1959 году (книги Эрнеста Хемингуэя, Клауса Менерта, Себастьяна Хафнера и авторов сотен других западных бестселлеров издавались и рассылались по номенклатурным спискам в количестве примерно 300 экземпляров). Джордж Оруэлл. Фото: архив.
Для публики «1984» стал доступен лишь в перестройку. Число изданий Оруэлла — почти двести, а совокупный тираж романа составляет несколько миллионов экземпляров. Резкий всплеск интереса к нему приходится на самые последние годы: с 2021 года роман числится в лидерах книжного рынка, ежегодный объем реализации — около полумиллиона. Считая, что каждый экземпляр этого произведения прочтут как минимум два-три человека, мы получаем за 30 лет слой читателей порядка 10–12 миллионов человек (что примерно равно совокупной массе российских либералов). „

Однако говорить, что идеи этого романа были осмыслены отечественной публикой, не приходится. Прочли, ужаснулись и забыли.
Роман действительно, как писал Эрих Фромм в своих комментариях к нему, депрессивен. Вытеснение в данном случае проходит по тем же закономерностям двоемыслия, что и описанные в романе. Не трудно найти работы, в которых настойчиво проводилась мысль, что автор не имел в виду СССР или Германию, а описывал Британию, «крах английского либерального тоталитаризма» (см. сноску 2). Но мне не приходилось встречать профессионального разбора описанных Оруэллом проблем применительно к социальным исследованиям.
Конструктивная особенность романа Оруэлла — сочетание драматических сцен и концептуальных фрагментов, в которых представлены идеи автора о тоталитарных технологиях господства. Их основа — «управление реальностью», но «реальностью» не всего населения государства, а лишь аппарата власти (членов «внешней партии»), сочетающего функции тайной политической полиции, агитпропа и министерства культуры. Социальная структура описываемого в романе социума имеет жестко иерархический характер: закрытая властвующая элита — «внутренняя партия», все интересы которой сосредоточены на удержании власти, «внешняя партия» — аппарат управления, и социальные низы, «пролы», загнанные в резервации производственной деятельностью и не подлежащие специальному контролю. «Внутренняя партия», о которой почти ничего не известно, персонифицирована плакатами и лозунгами Большого Брата («Большой Брат — этот тот образ, в котором Партия желает предстать перед миром. Его задача — внушать любовь, страх и почтение, то есть эмоции, более естественные в отношении отдельного человека, нежели целой организации»). Книга Джорджа Оруэлла «1984».
Внимание автора сосредоточено на среднем слое управленцев. Ключевое понятие в технологии власти — «двоемыслие» (doublethink): «Двоемыслие означает способность одновременно держаться двух противоречащих друг другу убеждений… Говорить заведомую ложь и одновременно в нее верить, забыть любой факт, ставший неудобным, и извлечь его из забвения, едва он опять понадобился, отрицать существование объективной действительности и учитывать действительность, которую отрицаешь, — все это абсолютно необходимо»; «Только примиряя противоречия, можно удерживать власть бесконечно».
Условия господства: Воспроизводство хронического режима мобилизации посредством аппарата управления («внешней партии») и непрекращающегося состояния «чрезвычайного положения» — войны, бедности и принудительного распределения с непременными заверениями о новых успехах в обеспечении населения. Тотальный контроль над сознанием членов внешней партии, включая репрессии за любые действия, отклоняющиеся от предписанного порядка, вольные или невольные; систематическое сокращение техники и объема мышления членов партии, изоляция от любых не-функциональных социальных связей, принуждение в отношениях, которые ранее, до победы Партии и Ангсоца, считались бы «естественными» (семейные, родительские, сексуальные, соседские и т.п.). Прекращение горизонтальной мобильности, запрет на знания языков, на использования любых источников знаний и информации, кроме официальных, уничтожение истории (фальсификация, переписывание прошлого, стерилизация социальной, культурной и индивидуальной памяти). Операции с языком (технологии «новояза»), суть которых заключается в методическом сокращении языковых ресурсов и способов речевого выражения, что делает в конечном счете невозможным выражение субъективных представлений, чувств и переживаний (для предметов, которые выходят за рамки стереотипов сознания, предписанных партией, просто нет соответствующих понятий и слов): «Новояз — это метод управления мыслью через язык; двоемыслие — это метод прямого управления мышлением. Новояз включает в себя двоемыслие, так как содержит много слов, которые создают предполагаемые ассоциации между противоречивыми значениями, особенно это касается фундаментально важных слов, таких как «добро» и «зло», «истина» и «ложь», «справедливость» и «несправедливость»; «Правоверность означает отсутствие мысли и самой необходимости в ней. Правоверность бессознательна». Для нас новояз — хорошо знакомая вещь: «подкулачники», «социально близкие», не «война с сепаратистами», а «контртеррористическая операция» в Чечне, затянувшаяся на девять лет, не «либерал», а «иноагент», не «пленные», а «российские военнослужащие, возвращенные с территорий, находящихся под контролем киевского режима» и т.п. Каждая из таких понятийных конструкций открывает одни смысловые перспективы и закрывает другие.
Ключевым моментом в романе Оруэлла оказывается отсутствие «идеологии» как систематически развитого и догматического учения о строительстве будущего беспроблемного общества, в котором сняты все социальные конфликты и противоречия, светского суррогата рая, вера в который обеспечивает легитимность властвующей элиты при тоталитарных режимах и солидарность с ней. Фото: Руслан Шамуков / ТАСС.
Для многих публицистов сегодня именно наличие такой «идеологии» является главным признаком тоталитаризма, «идеократии». Но для Оруэлла процедурное опустошение доктринального «содержания» идеологии было определяющим признаком тоталитарной технологии власти: «В каком-то смысле партийное мировоззрение успешнее всего прививалось тем, кто был не в состоянии его осознать. Таким людям можно внушить самые вопиющие искажения реальности, поскольку они не могут охватить всего масштаба этих искажений и не настолько вникают в общественные события, чтобы заметить происходящее. Этот недостаток понимания защищает их от безумия. Они просто заглатывают все подряд, и это не приносит им вреда, потому что не усваивается, подобно тому, как кукурузное зернышко, проглоченное птицей, выходит из нее непереваренным».
Оруэлл разбирает сам механизм «снятия» когнитивного или ценностного диссонанса. Двоемыслие — это не лицемерие и не «цинизм», хотя оно близко к ним, но все же отличается от них. В его трактовке „

двоемыслие — это сознательная процедура смирения и умственной самодисциплины, разрушающей естественную установку сознания, — «самоочевидность природы реальности».
«Что бы Партия ни признавала истиной — истинно. Невозможно видеть реальность иначе, кроме как глазами Партии». Такое действие «требует волевого усилия, акта саморазрушения», уничтожающего целостность и идентичность человеческой личности.
Страх ликвидации (расстрела, «испарения») образует горизонт повседневного существования отдельного индивида в «Океании», но страх — не средство подчинения, а лишь его условие. Подчинение реализуется через механизм «двоемыслия» — постоянный самоконтроль и самоцензуру, навязываемых не какой-то одной инстанцией или ведомством, а окружающей социальной средой в целом, безлично, анонимно.
Принуждение работает не как манипуляции с сознанием отдельного индивида, а со всей средой, то есть распространяется на всю систему частных взаимоотношений, определяя нечеткие или ситуативно меняющиеся границы коллективной идентичности. Поэтому социализация в таком сообществе (социализация к сообществу) происходит бессознательно.
Таким образом, объем коллективного мышления сводится к трем лозунгам, или трем принципам: «Война — это мир», «Незнание — это сила» и «Свобода — это рабство». Первый принцип можно перевести как Надежды на мир не отрицаются пропагандой, а превращаются в умозаключение: условием мира является только победа в войне (которая не может закончиться). Тем самым управляемые становятся зависимыми от условного будущего, которое определяется господствующей элитой. Второй принцип означает редукцию, сведение сознания к нерешаемым противоречиям, абсурду, параличу мышления и действия, что опять-таки делает массу зависимой от руководства; сила власти пропорциональна интеллектуальной слабости и аморфности, неорганизованности или бесструктурности массы. Третий лозунг можно перевести привычным нам образом — «свобода», о которой говорят либералы на Западе, это ложь и экономическое рабство, а подлинная «свобода» — это осознанная необходимость подчинения индивида коллективу, государству. «В единстве мы непобедимы».
В чисто эстетических целях Оруэлл доводит конструирование процедуры самоуничтожения «я» до логического абсурда и состояния абсолютной бесчеловечности. Этот экстремальный прием идеально-типического экспериментирования выводит описываемые формы поведения из сферы нашей знакомой и привычной повседневности, что для многих читателей становится поводом для неприменения такого опыта к себе или недоразумений при интерпретациях. (Эрнест Геллнер называл оруэлловское «двоемыслие» карикатурой «диалектического материализма».) Но если принимать во внимание именно смысл описываемых им функциональных процедур, то значимость его открытия механизмов консолидации тоталитарного социума возрастает многократно.
Концептуальные положения Оруэлла, конечно, не могут служить общей схемой для интерпретации данных опросов общественного мнения и тем более не дают инструментов для анализа конкретных массовых реакций и их динамики. Поставленные Оруэллом вопросы и техники интерпретации актов манипуляции сознанием могут (и должны) учитываться в исследованиях массового сознания, в том числе — изучении общественного мнения, но требуют перевода проблематики из плана индивидуального сознания (что логично для художественного анализа и не может быть иным) в план коллективного сознания. Смысл открытия Оруэлла заключается в том, что он перенес акцент исследования с тезиса о неких, априорно заданных структурах тоталитарного сознания (режима господства), на процедуры и технологию «тоталитаризации» коллективных мнений и представлений. Коммунистические взгляды легко заменяются на «традиционные ценности», светлое будущее — на славное прошлое, идейная сознательность — на патриотизм. Но остаются факторы негативной мобилизации: угроза фиктивного врага, изоляция от смыслового многообразия, идея России как особого образования — самодостаточного и вневременного (тысячелетнего) «государства-цивилизации».
Бессознательный конформизм и автоматический оппортунизм
Вернемся к приведенным в начале статьи примерам, рассматривая их уже через опыт оруэлловского анализа. В первом случае (оценка Сталина) структура двоемыслия предстает как механизм пассивной адаптации к репрессивному государству. Его суть — в погашении конфликта между двумя ценностными перспективами: интересами существования частного, маленького человека («гибель невинных людей») и девальвирующими их символами величия тотального государства. Условие разрешения этого противоречия — устранение возможности третьей, «внешней» по отношению к первым двум, позиции — потенциальной этической оценки, самой способности к моральной рефлексии. Ее ресурс — память о прошлом, о насилии со стороны государства. Это и есть потенциал возмущения государственной политикой и сопротивления насилию в настоящем.
Сформулируем второй вывод (применительно к эффекту Трампа): двоемыслие — это механизм иллюзорной трансформации представлений о реальности и переноса проекций желаемой реальности на внешнюю силу, замещения ими того, что есть, что перед глазами. Опять-таки подчеркну: механизм трансферта начинает работать тогда, когда отсутствует моральная позиция оценки власти, подавляемая потенциальным конфликтом с властью. „

Двойственность сознания — обычное явление в современном обществе, характеризующемся интенсивными процессами структурной и функциональной дифференциации, а значит — и множественной идентичностью.
Более того, это универсальное условие значимости культуры, в основе которой лежат метафорические структуры смыслообразования.
Двойственность является семантическим условием любого акта рефлексии, оценки, побуждения к действию (можно вспомнить для примера картины Рене Магритта, абсурд обэриутов или ахматовскую строчку — «беды скучают без нас»), которые производят контролируемое разрушение, релятивизацию рутинных представлений посредством сочетания несочетаемых значений. Ситуация расходящихся перспектив или альтернатив действия «нормальна» для современного человека, когда он сам должен сделать выбор действия, наделяя его тем или иным значением (достижением поставленной цели, соблюдением приличий, заповеди, руководствуясь симпатиями к другим, солидарностью с другими и т.п.).
Подобные «люфты» социальных определений реальности — тривиальное условие безопасности, предохраняющее нас от перспективы склеротизации социального порядка и установления авторитарного господства. Степень прогрессирующей дифференциации определяет параметры личной и гражданской свободы. За редкими исключениями (связанными с гражданскими обязательствами, такими, как призыв в армию в ситуации войны, налоги) нормативные конфликты не предполагают тотального принуждения к определенной позиции и мнениям, то есть инструментов государственного насилия. Хотя и здесь могут возникать острые противоречия между правом государства и моралью отдельного человека, как это было в антивоенных выступления студентов в США во время войны во Вьетнаме.
Иначе обстоит дело в тоталитарных или в авторитарных традиционалистских обществах. Здесь коллективная идентичность навязывается централизованной властью через структуру важнейших институтов, таких как школа, партия, суд, политическая и уголовная полиция, армия, СМИ, пропаганда, квазиобщественные организации (молодежные, военно-спортивные, религиозные, женские), пронизывающих все тело общества.
В ряде случаев такое принуждение может сталкиваться с нормами лояльности семье, друзьям, коллегам по профессии, практикам повседневного общения в малых группах, что порождает специфические внутренние конфликты, снимаемые массовым оппортунизмом и аморализмом, приспособлением к государству как «непреодолимой силе». В силу анонимности и тотальности принуждение такого рода не сознается самим индивидом (и это принципиальный момент двоемыслия!).
Такой бессознательный конформизм (или автоматический оппортунизм) принципиально отличается от цинизма или лицемерия, сохраняющего момент рефлексивности. Для самого индивида, обывателя тоталитарного социума, здесь нет драмы, для него подобные формы редукции противоречий являются нормой, навыком социального действия, которым он обучается на протяжении всей своей жизни в тоталитарном обществе. По Оруэллу, «человеку от природы правоверному… при любых обстоятельствах будет ясно без всяких мыслей, какое убеждение верно и какое чувство желательно. Но в любом случае тщательная умственная тренировка, практикуемая с детства и выражаемая тремя словами (самостоп, белочерный и двоемыслие), лишает человека воли и способности глубоко задумываться о чем бы то ни было».
В качестве иллюстрации этого тезиса Оруэлла приведу еще один пример из практики опросов общественного мнения.
На вопрос: «Сколько людей, на ваш взгляд, придерживаются таких же взглядов и мнений о происходящем, что и вы?» — обычный ответ, даваемый не менее чем половиной всех опрошенных: «Большинство». Однако когда задается другой вопрос: «Если в общественном месте, например, в очереди, в автобусе, электричке, зайдет разговор о «спецоперации», включитесь ли вы в него, будете ли высказывать свою точку зрения?» — 84% респондентов отвечали: «Не буду». Это в кругу незнакомых людей. На соответствующий вопрос: «Обсуждаются ли в вашем кругу (семье, знакомых) ход СВО?», 40% ответили: такие темы «не обсуждаются», еще 13% «обсуждаются, но я не принимаю в них участия».
Воздержание от дискуссий такого рода продиктовано уже не столько страхом, сколько равнодушием, в которое переходит психологический дискомфорт несогласия с общепринятым мнением (потенциальный, но никогда не реализуемый нонконформизм). Равнодушие — необходимая фаза вытеснения или нейтрализации неприятного противоречия. Выше всего доля ответов «нет, не обсуждаются» (50%) у самых молодых респондентов (у людей пред- и пенсионного возраста — 34%), среди которых антивоенные настроения проявляются сильнее, чем в других возрастных группах.
Для того чтобы диагностировать оруэлловский феномен «двоемыслия», нужна внешняя, гетерогенная, гетерономная для индивида точка зрения или ценностная позиция, причем — этическая, обязывающая, требующая соблюдения определенных моральных принципов (взаимности, сочувствия и сопереживания). Она появляется лишь при условии сильного, независимого от государства гражданского общества. цитата

«Нельзя объяснить подобные ситуации просто массовым принуждением или обстановкой всеобщего устрашения. И наш собственный, и чужой опыт свидетельствует о значительной доли добровольного массового участия в поддержании атмосферы всеобщего единодушия-единогласия-единомыслия. Стремление «быть как все», более того, готовность упиваться собственным «растворением» в массе — распространенная разновидность социального мазохизма, которая предельно упрощает жизнь, избавляет человека от мук совести, от индивидуальной ответственности, сложности нравственного выбора, превращает его в потенциального добровольно безответственного соучастника массовых акций, в том числе и массовых преступлений режима. В подобном пароксизме восторженного самоуничижения не столько важно, на кого переносится ответственность — непосредственно на «всех» («действуй, как все») или на некую идеологическую, религиозную структуру. Такого рода «растворенная» сопричастность создает сильнодействующую иллюзию безопасности, как внутренней (от сомнений), так и внешней (от враждебных сил). Более того, малейшая попытка противостоять всеобщему единодушию, сохраняя какую-то собственную позицию, вызывает спонтанное возмущение или яростный — не только по приказу — коллективный отпор: ведь сама возможность отдельного мнения подрывает всю систему коллективной безответственности. Поэтому столь часто зачаточный, искусственно созданный плюрализм с такой легкостью уступает новому единомыслию. Особенно в условиях социально-политической мобилизации и воинственной напряженности». Юрий Левада. Общественное мнение у горизонта столетий — в кн.: Левада Ю. Ищем человека, М., Новое издательство, 2006, С. 21
* Признан властями РФ «иноагентом».]]> Mon, 28 Jul 2025 10:25:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/28/levyi-povorot-napravo https://gorby.media/articles/2025/07/28/levyi-povorot-napravo Житель Праги держит знак в форме буквы V в честь окончания правления коммунистов, 11 декабря, 1989 год. Фото: AP / Питер Дейонг.
Треть столетия назад, когда распался «лагерь стран социализма», а вслед за ним и Советский Союз, нередко можно было слышать заявления о том, что народы востока Европы получили за время господства коммунистических режимов такую «прививку от социализма», что в обозримом будущем будет сложно себе представить политические успехи левых сил в странах этого региона. Но уже через пару лет социалистические и социал-демократические партии, по большей части возникшие в результате трансформации бывших компартий, начали побеждать на восточноевропейских выборах и формировать правительства.
Левый поворот пережили страны с неодинаковыми политическими традициями, социально-экономическими реалиями и общественными настроениями, от Польши и Литвы до Болгарии и Румынии. В подавляющем большинстве случаев это не означало отказа от взятого после антикоммунистических революций 1989–1991 годов курса на экономическую трансформацию в рыночном духе, создание конкурентной политической системы европейского типа и прозападную ориентацию внешней политики.
Однако XXI век принес новые изменения. В результате левый фланг политического спектра стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) либо заметно «сжался» под натиском более успешных конкурентов, либо пережил определенную идеологическую эволюцию в сторону национал-популизма. Почему это произошло и что эти процессы говорят о состоянии общества в странах ЦВЕ?
От «комми» к «соци»
За исключением Румынии, падение коммунистических режимов в регионе носило мирный характер. Одним из ключевых факторов здесь следует считать изменение общественной атмосферы в результате перемен в СССР при Михаиле Горбачеве. Москва фактически отказалась от активного вмешательства в дела своих восточноевропейских сателлитов, что стимулировало внутренние процессы в этих странах, направленные на демонтаж 40-летней политической монополии компартий.
В некоторых случаях речь шла фактически о передаче коммунистами власти в результате переговоров (круглых столов) в руки легализованной оппозиции, чья победа была позднее закреплена на свободных или частично свободных парламентских выборах. Это произошло в 1989–1990 годах в Польше и Венгрии. Правящие просоветские коммунистические партии — Польская объединенная рабочая партия (ПОРП) и Венгерская социалистическая рабочая партия (ВСРП) — были распущены и тут же преобразованы в «обновленные» левые партии — Социал-демократическую Республики Польша (с 1999-го — Союз демократических левых сил, СДЛС) и Венгерскую социалистическую партию (ВСП).
Эта трансформация сопровождалась внутренним расколом и борьбой, в ходе которой консервативное крыло в руководстве экс-коммунистов потерпело поражение. Оно было вытеснено соперниками-реформистами, ориентированными на умеренные экономические преобразования в социал-демократическом духе и либерализацию политической системы. „

В некоторых случаях вовремя «перестроившимся» прежним лидерам удалось сохранить политические позиции.
Показательна карьера бывшего лидера компартии Литвы Альгирдаса Бразаускаса, основавшего Демократическую партию труда (ДПТЛ), которая в 2001 году слилась с менее крупной Социал-демократической партией — преемницей докоммунистических социал-демократов. Бразаускас стал одной из самых влиятельных фигур литовской политической сцены, с 1993 по 1998 год занимал пост президента, а в 2001–2006-м — премьер-министра страны. Альгирдас Бразаускас. Фото: Геннадий Хамельянин / Фотохроника ТАСС.
Другие коммунисты-реформаторы оказались менее удачливы — прежде всего там, где смена режима происходила менее упорядоченно, с участием «улицы». Так, в Болгарии смещение в результате внутрипартийного переворота престарелого коммунистического лидера Тодора Живкова вынесло на вершину власти многолетнего министра иностранных дел Петра Младенова. Однако падение Живкова стало катализатором антикоммунистических демонстраций, сделавших ситуацию в стране близкой к неуправляемой. Младенов ушел в отставку уже через несколько месяцев — после того, как была обнародована видеозапись, на которой новый лидер говорит об очередном массовом выступлении в Софии: «Лучше бы приехали танки» (сам Младенов подлинность записи отрицал). Петр Младенов и Михаил Горбачев . Фото: В. Кавашкин, А. Пушкарев / Фотохроника ТАСС.
Безуспешными оказались попытки оседлать революцию и в Чехословакии. Там в качестве лидера «перестроечного» крыла КПЧ выступал глава правительства Ладислав Адамец. Однако ход событий «бархатной революции» вынудил его подать в отставку 10 декабря 1989 года, в один день с многолетним коммунистическим президентом Густавом Гусаком. Тем не менее компартия на политической сцене Чехословакии, а затем Чехии сохранилась в качестве заметной политической силы под слегка видоизмененным названием — Коммунистическая партия Чехии и Моравии (КПЧМ). До 2021 года она была постоянно представлена в парламенте, а на выборах 2013 года набрала почти 15% голосов. При этом доминирующей чешской левой партией в 1990–2010-е годы стала Социал-демократическая (ЧСДП), которая, как и в Литве, заявляла о себе как преемнице социал-демократов докоммунистических времен. ЧСДП не только не стремилась к сотрудничеству с «нереформированными» коммунистами, но и приняла специальное постановление, запрещающее формирование такой коалиции.
Экстремальным случаем оказалась Румыния. Свержение диктатуры Николае Чаушеску произошло в результате переворота, сочетавшего в себе черты народного восстания и военного путча.
С политической точки зрения, однако, главным его бенефициаром оказался находившийся при Чаушеску в опале бывший видный представитель коммунистической номенклатуры Ион Илиеску. Став одним из лидеров Фронта национального спасения, фактического переходного правительства, сформировавшегося в ходе революции, Илиеску впоследствии был дважды избран президентом Румынии. Он опирался главным образом на левые силы, объединившиеся в 2001 году в ныне крупнейшую в стране Социал-демократическую партию. „

Несмотря на разные способы смены коммунистических режимов, нигде в ЦВЕ их структуры не были демонтированы полностью.
Даже там, где, как в Чехии, была проведена достаточно жесткая люстрация, сохранились неформальные паутины патрон-клиентских связей, сформировавшихся до 1989 года. Это позволило многим людям, имевшим за спиной карьеру в аппарате компартии и/или органов госбезопасности прежнего режима, занять заметное положение если не в политике, то в новых бизнес-структурах. Эти структуры хотя и не превратились в подобие российской «семибанкирщины», однако с самого начала посткоммунистической трансформации оказывали заметное, пусть и по большей части закулисное, влияние на политическую жизнь. Это в полной мере проявилось в 1990-е годы, когда «улеглась пыль», поднятая революционными переменами. Ион Илиеску. Фото: Mal Langsdon / Reuters.
Левый поворот: девяностые и нулевые
Уже в первой половине 90-х выяснилось, что у преобразованных экс-коммунистических партий есть заметное преимущество перед их соперниками. Политические движения и коалиции, ставшие организационным ядром антикоммунистических революций, практически по всей ЦВЕ были крайне идеологически разнородными. Они включали в себя широкий спектр противников коммунистического режима — от христианских консерваторов до умеренных левых. Членов этих «зонтичных» структур («Солидарность» в Польше, Гражданский форум в Чехии, «Общественность против насилия» в Словакии, Фронт национального спасения в Румынии и др.) объединял лишь общий противник в лице терпящего крах коммунистического режима. Как только этот крах стал реальностью, противоречия в рядах бывшей оппозиции привели к ее естественной фрагментации, образованию десятков новых партий и объединений. Лишь немногие из них сумели заручиться поддержкой значительной части избирателей.
Напротив, левые силы, возникшие в результате трансформации бывших компартий, обладали унаследованным от них аппаратом и сетью местных и региональных организаций, позволявшей проводить эффективные предвыборные кампании. Например, в Болгарии это проявилось уже на выборах 1991 года, когда преемница коммунистов — Болгарская социалистическая партия (БСП) хотя и не победила, но получила 106 мест из 240 в Народном собрании. Четыре года спустя социалисты уже смогли сформировать правительство во главе с Жаном Виденовым.
В Польше на выборах 1993 года победу одержал Союз демократических левых сил (СДЛС), набравший более 20% голосов; еще 7% получил Союз труда, также находившийся на левом фланге. Два года спустя лидер СДЛС Александр Квасьневский, бывший министр в одном из коммунистических правительств 1980-х, произвел политическую сенсацию, победив на президентских выборах действующего президента Леха Валенсу, бывшего лидера главной движущей силы антикоммунистического движения — профсоюза «Солидарность». Виктор Черномырдин и премьер-министр Болгарии Жан Виденов перед началом встречи. Фото: Кузьмин Валентин / Фотохроника ТАСС.
В Венгрии в 1994 году к власти пришло правительство социалистов и либералов во главе с Дьюлой Хорном. Позиции посткоммунистических левых усилились в середине 90-х по всему региону.
Главной причиной левого поворота стали тяжелые социальные последствия экономических перемен первых посткоммунистических лет. В условиях резкого падения жизненного уровня, высокой инфляции и массовой безработицы, нередко сопровождавших радикальные экономические реформы, посткоммунистические левые партии позиционировали себя как сторонники «гуманных» перемен и сохранения хотя бы части социальных гарантий.
При этом, в отличие от большей части российских левых, прежде всего КПРФ, и других левых сил „

в странах бывшего СССР, социалисты и социал-демократы в ЦВЕ за редким исключением избежали превращения в партии ностальгии по коммунистическому прошлому.
Сохранение в их программах в качестве стратегических целей европейской интеграции и прозападного курса позволило этим партиям опереться на относительно широкую коалицию избирателей. Она объединяла не только пострадавших от «шоковой терапии», но и в целом вписавшихся в новую реальность демократически настроенных сторонников более умеренной модели перемен. Кроме того, левые выступали под лозунгами национального примирения и единства (так, предвыборным лозунгом Квасьневского было «Польша для всех»), противопоставляя этот курс радикальному антикоммунизму и национализму значительной части правых.
Долой истеблишмент!
Эта тактика имела успех по меньшей мере до середины 2000-х, в период относительно устойчивого экономического роста и быстрого сближения стран ЦВЕ с Евросоюзом и НАТО. В 2004 и 2007 годах, когда членами ЕС стали 10 бывших стран соцлагеря, в семи из них левые и левоцентристские партии были правящими или входили в состав правительственной коалиции. Однако, как выяснилось, серьезный кризис был не за горами.
Большую часть первого десятилетия нынешнего века, до начала глобального экономического кризиса в 2008–2009 годах, можно назвать временем обманчивой ясности в европейской политике. Евроинтеграция оставалась идейным ядром политического мейнстрима, хотя конфликты вокруг проекта конституции ЕС и сменившего его Лиссабонского договора показали, что евроскептические настроения в ряде стран находятся на подъеме. На политической сцене доминировали партии «чуть левее» и «чуть правее» центра.
В то же время в обществе подспудно накапливалось недовольство. В странах ЦВЕ этот процесс по ряду причин шел быстрее, чем в Западной Европе. Социальное неравенство оставалось здесь более значительным, росла трудовая миграция на Запад, создавая у определенной части населения ощущение того, что в единой Европе их страны остаются «бедными родственниками». Масла в огонь подливали некоторые бюрократические новшества и стандарты ЕС, воспринимавшиеся как «диктат Брюсселя». Кроме того, более культурно консервативные восточноевропейские общества с трудом воспринимали прогрессистскую политическую и культурную повестку, которая стала доминировать на Западе. Нарастало отчуждение значительной части избирателей от политических элит. Его подпитывали многочисленные коррупционные аферы, касавшиеся как правых, так и левых политиков.
Одним из первых проявлений массового недовольства стал скандал в Венгрии в 2006 году, который привел к падению правительства социалистов во главе с Ференцем Дьюрчанем. Причиной стала скандальная речь Дьюрчаня, бывшего комсомольского активиста, ставшего в 90-х успешным бизнесменом. Выступая перед однопартийцами и обильно употребляя нецензурную лексику, Дьюрчань устроил товарищам по партии разнос за отсутствие ярких успехов и недостаточную боевитость, признав как бы между делом, что ВСП обманывала избирателей, допуская манипуляции с экономической статистикой. Ференц Дьюрчань. Фото: Hungary Today.
Заседание, на котором выступал лидер социалистов, было закрытым, однако запись речи Дьюрчаня попала в СМИ. Произошел колоссальный скандал, который, как выяснилось впоследствии, на много лет подорвал репутацию ВСП. Чувства многих граждан оказались также оскорблены тем, что политик несколько раз назвал Венгрию «этой грёбаной страной». Между тем в речи Дьюрчаня были и высказывания, свидетельствовавшие о том, что он ясно понимал динамику общественных настроений и нарастающий протест против истеблишмента: „

«Скандальным для общества является тот факт, что «верхние десять тысяч» укрепляют свои позиции за счет государственных средств».
Это можно считать исчерпывающей формулировкой главной проблемы посткоммунистических левых во всех странах региона. Вопреки риторике, в которой много места занимала «защита интересов человека труда», посткоммунистические левые стали органической частью новой правящей элиты, приобретавшей все более замкнутый, олигархический характер. В конечном итоге устоявшиеся партии начали восприниматься многими гражданами как две стороны одной медали — коррумпированного и непопулярного истеблишмента. Почва для тектонических сдвигов в политике к началу 2010-х годов была подготовлена, экономическая рецессия лишь ускорила этот процесс, а миграционная волна 2015 года довершила дело.
Эволюция «пылесосов»
Урожай «гроздьев гнева» собрали разнообразные силы, позиционировавшие себя в качестве альтернативы мейнстримной политике. Здесь можно выделить две тенденции, характерные для политической жизни стран ЦВЕ, как и остальной Европы, в последние 15–20 лет. Первая — появление новых политических субъектов популистской направленности, продемонстрировавших способность успешно перехватывать избирателей как на правом, так и на левом фланге. Вторая — эволюция ряда партий, начинавших как «стандартные», в том числе социал-демократических, в сторону популизма, национализма, евроскептицизма и культурного консерватизма при сохранении социальной риторики и склонности к дирижизму в экономике.
Первую тенденцию олицетворяет большая группа партий и движений, которые сформировались в первые два десятилетия этого века и сумели занять заметное место на политической сцене своих стран. Это польская «Право и справедливость», венгерский «Йоббик» («Движение за лучшую Венгрию»), чешские ANO и «Свобода и прямая демократия» (СПД), болгарская «Атака», румынский AUR («Альянс за объединение румын»), литовские Партия труда и «Заря над Неманом», эстонская EKRE и др. Их политическая тактика была различной, но наиболее успешными оказались те из них, которые сумели в той или иной мере стать catch-all parties, т.е. субъектами, способными привлечь в ряды своих сторонников избирателей, которые в прошлом голосовали за партии различной идеологической направленности (или не голосовали вообще).
Наиболее показателен в этом отношении взлет чешского движения ANO, основанного в 2011 году предпринимателем-миллиардером словацкого происхождения Андреем Бабишем. (Аббревиатура ANO, одновременно представляющая собой слово «да» по-чешски, изначально расшифровывалась как «Акция недовольных граждан», но сейчас употребляется только сокращенное название.) На выборах 2013 года движение заняло второе место с почти 19% голосов и сформировало правительственную коалицию с социал-демократами. В 2017 году ANO уже победило на выборах, набрав около 30% голосов, и снова вступило в коалицию с ЧСДП, но уже в качестве старшего партнера; Бабиш стал премьер-министром. Еще четыре года спустя ANO поддержали 27% избирателей, но коалиция «Вместе», созданная тремя правоцентристскими партиями, опередила его. В октябре Чехию ждут очередные выборы, и ожидается, что Бабиш и его соратники вернутся к власти: рейтинг ANO, согласно опросам, сейчас превышает 30%, его ближайшие соперники не дотягивают и до 20. Андрей Бабиш. Фото: AP / TASS.
ANO претерпело значительную политическую эволюцию. Оно начинало как либеральное движение, борющееся с коррупцией и за «очищение» политики, но уже ко вторым в своей истории выборам резко сместилось влево, обещая щедрые социальные выплаты и поддержку малоимущих. В начале 2020-х Бабиш снова скорректировал курс, включив националистическую, евроскептическую и антимигрантскую риторику. В результате ему удалось, по выражению одного из чешских политических аналитиков, «пропылесосить» левый фланг, отобрав голоса у социал-демократов и коммунистов.
(В 2013 году ЧСДП набрала 20% голосов, КПЧМ — около 15%; в 2021-м ни одна из этих партий не преодолела 5-процентный барьер.) Одновременно к ANO перешла и часть избирателей крайне правых политических субъектов — СПД, Правого блока и др. В Европарламенте ANO мигрировало из либеральной фракции ALDE в созданную в 2024 году национал-популистскую фракцию «Патриоты за Европу», став одним из ее основателей.
Вторую из описанных выше тенденций представляют, в частности, партия Фидес (Венгерский гражданский союз) и словацкая «Курс — социальная демократия», возглавляемые многолетними премьер-министрами обеих стран — Виктором Орбаном и Робертом Фицо. Обе возникли в 1990-е годы как стандартные проевропейские партии, соответственно либерального и умеренно левого направления, то есть находились на разных политических флангах. После поражения от социалистов в 2002 году Орбан заложил руль вправо и вернулся к власти в 2010-м уже под национал-консервативными лозунгами. Их он дополнил рядом экономических мер дирижистского характера и достаточно щедрой социальной политикой, что принесло Фидес долговременную поддержку большинства избирателей (на выборах 2018 года партия набрала около 45%, в 2022-м — 52,5% голосов).
Под руководством вот уже 15 лет правящего Венгрией премьера Фидес еще более радикализировалась, став одной из самых евроскептических, националистических, а в последние годы и прокремлевских политических сил в ЕС. Партия Орбана также оказалась «пылесосом», сумев устранить на правом фланге угрозу со стороны националистической партии «Йоббик», а также переманить часть центристского электората и даже некоторых бывших избирателей разгромленных социалистов. Только в последние полтора года серьезную конкуренцию Фидес начала представлять партия «Тиса» Петера Мадьяра, бывшего соратника Орбана, разошедшегося со своим шефом. Роберт Фицо и Виктор Орбан перед саммитом глав государств и правительств ЕС. Фото: AP / TASS.
«Курс» долгое время ничем не выделялся среди левоцентристских партий ЦВЕ. В первое премьерство Фицо (2006–2010) Словакия с некоторыми коррективами продолжала реформистский курс предыдущих правоцентристских правительств, вступила в зону евро. На выборах 2012 года партия установила национальный рекорд, набрав 44,4% голосов. Позднее антикоррупционный посыл, с которым социал-демократы пришли к власти, сильно поблек, поскольку некоторые деятели «Курса» сами оказались причастны к коррупционным скандалам и замешаны в связях с мафией.
Катастрофа для партии, казалось, произошла в 2018 году, когда убийство известного журналиста-расследователя Яна Куцьяка и его невесты вызвало массовые акции протеста. Фицо был вынужден уйти в отставку, а от «Курса» отделилась часть его членов, создавших собственную партию «Голос».
Роберт Фицо, однако, сумел вернуться к власти по итогам выборов 2023 года. Он умело воспользовался политической неразберихой начала 2020-х и сделал ставку на настроения антиэлитного протеста. Риторика Фицо, сохранив характерный для него с самого начала левопопулистский характер, в то же время приобрела отчетливый националистический и евроскептический оттенок. „

Фицо, как и Орбан, выступил с резкой критикой Украины и совершил в нынешнем году два визита в Москву, где был принят Владимиром Путиным.
О характере политической эволюции словацкого премьера и его партии говорит тот факт, что, несмотря на исторически сложные отношения между Словакией и Венгрией, Орбан и Фицо стали ближайшими политическими союзниками на европейской сцене.
В какой-то мере словацкая социал-демократия пошла по тому же пути, которым следовали посткоммунистические левые в Сербии еще в 90-е, при Слободане Милошевиче. Это превращение в националистическую партию, в которой от социалистических идей не осталось почти ничего, кроме названия. Ее предвыборная тактика основана на поисках внешних и внутренних врагов, мобилизации своего ядерного электората и финансовых подачках малоимущим избирателям, т.е. фактической покупке голосов. Впрочем, у Фицо был и словацкий предшественник — Владимир Мечьяр, который занимал пост премьер-министра в 1990-е годы. Его Движение за демократическую Словакию во многом предвосхитило своей идеологией и политикой нынешнюю национал-популистскую волну.
Будущее принадлежит национал-популизму?
Описанные примеры отражают несколько фактов, важных для понимания современных политических процессов в Центральной и Восточной Европе. Во-первых, популистская волна, вызванная кризисом доверия к существующей политической системе, привела к размыванию традиционных идеологических границ между правыми и левыми. Наиболее успешные представители этой волны сочетают в своей риторике национализм, изоляционизм, культурный консерватизм и ксенофобию с лозунгами социальной поддержки малоимущих и государственного патернализма. В этом смысле можно провести определенную историческую параллель с межвоенным периодом, когда именно благодаря такой комбинации преуспели партии и движения фашистского типа.
Нынешние популисты, конечно, пока далеко не столь радикальны, как их предшественники столетней давности. Практически никто из них не заявляет о необходимости замены демократии авторитарным режимом, корпоративным государством или иной альтернативной моделью. Однако общество радикализируется столь быстро, что и этого в скором будущем нельзя исключать.
Политическая практика современных популистов показывает, что их эклектичная идеология и политика — лишь паллиативное решение. Подрывая основы европейского интеграционного проекта, она в то же время не дает эффективного ответа на кризис модели социального государства, равно как не избавляет общество от коррупции и других негативных явлений, реакцией на которые является. Правление тех же Милошевича, Мечьяра, Фицо или Орбана привело к созданию в их странах авторитарных режимов или «управляемых демократий», которые имеют отчетливый мафиозно-олигархический характер или, по меньшей мере, быстро эволюционируют в этом направлении. Во-вторых, посткоммунистические левые (как и их собратья на западе Европы, например, французские социалисты, немецкие или шведские социал-демократы) наиболее серьезно пострадали от популистской волны. Большинство из них не пошло по пути Милошевича — Фицо и не трансформировалось в национал-популистские партии. В то же время левые пока не сумели убедительно отреагировать на «правый марш» и предложить разумную альтернативу национал-популизму. Темы защиты малоимущих и борьбы с последствиями экономического кризиса, который в 2020–2022 годах усугубила пандемия ковида, оказались отданы на откуп политическим оппонентам. В то же время эксплуатация модных прогрессистских тем — экологический алармизм, права меньшинств, гендерное равноправие — не принесла особых политических дивидендов именно в ЦВЕ, где основная масса избирателей остается, сознательно или стихийно, приверженной культурному консерватизму. В-третьих, почти повсеместным трендом в современной политике стала ее персонализация, запрос на харизматических лидеров. Популисты отвечают на этот запрос: «Курс», Фидес, ANO, польская «Право и справедливость» Ярослава Качиньского — политические субъекты вождистского типа. Важнейшие решения в них принимает лидер, являющийся одновременно и главным электоральным активом партии. Левые и либерально-демократические силы пока почти не выдвигают лидеров, которые, оставаясь приверженцами демократии, обладали бы обаянием и драйвом, способным как привлечь неопределившихся избирателей, так и переманить у популистов часть их электората. Исключением выглядит разве что Петер Мадьяр в Венгрии. Но его политический профиль остается пока неопределенным, и лишь время покажет, не является ли его бунт против Орбана лишь борьбой двух медведей в одной берлоге и попыткой замены популистского правления под национал-консервативными лозунгами таким же популизмом, но в несколько иной идеологической обертке.
Популистская волна в странах ЦВЕ, однако, не выглядит как долговременный политический тренд. В отличие от своих устрашающих предшественников в первой половине ХХ века, сегодняшние национал-популисты не обладают стратегическим видением и собственным пусть и утопическим, но достаточно стройным проектом будущего. Они успешны в качестве разрушителей, однако созидание получается у них гораздо хуже. Нынешнее правительство Фицо уже столкнулось с серьезными экономическими проблемами и вынуждено нарушать собственные предвыборные обещания, сокращая бюджетные расходы, в том числе и на социальные нужды. Это вызвало протесты, включая забастовки врачей и учителей.
Наиболее успешные популистские партии ЦВЕ, «Право и справедливость» в Польше, Фидес в Венгрии и ANO в Чехии, смогли долгое время оставаться у власти за счет, по сути дела, мошеннической тактики: раздувая евроскептические настроения в обществе, они не стеснялись пользоваться средствами ЕС для финансирования разнообразных проектов и проведения щедрой социальной политики. Однако планов эффективного долгосрочного решения таких проблем, как падение жизненного уровня, пенсионная реформа, миграционный кризис и национальная безопасность в условиях *** в Украине и кризис евроатлантических связей, ими предложено не было. „

Эта ситуация дает левым, либералам и непопулистской части консерваторов шанс перейти в контрнаступление. Но для этого им необходимо отказаться от близорукой тактики «нам бы день простоять да ночь продержаться»,
которая стала главной бедой современной демократической политики. По-прежнему в дефиците стратегическое видение, авторитетные лидеры и политическое воображение, которое позволило бы искать решение насущных проблем за пределами привычного business as usual. От того, смогут ли сторонники демократии и правового порядка, вне зависимости от их экономических и социокультурных предпочтений, изменить эту ситуацию, зависит будущее Европы.]]> Mon, 28 Jul 2025 10:24:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/28/sotsializm-v-poiskakh-litsa https://gorby.media/articles/2025/07/28/sotsializm-v-poiskakh-litsa Вилли Брандт и Михаил Горбачев во время встречи. Фото: Юрий Лизунов, Александр Чумичев / Фотохроника ТАСС.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КОЛЕСНИКОВЫМ АНДРЕЕМ ВЛАДИМИРОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КОЛЕСНИКОВА АНДРЕЯ ВЛАДИМИРОВИЧА.
Отношение упрямо ортодоксальной КПСС к социал-демократии и еврокоммунизму, прежде всего, воплощенному в капризной, с точки зрения Москвы, итальянской компартии, было тяжелым и неприязненным.
Хотя Советский Союз и выстраивал иной раз прагматичные отношения с социалистическими лидерами, приходившими к власти в «мире капитала», — Вилли Брандтом, например. Здесь движение шло на встречных курсах. Возможно, объективно перестройка и казалась социал-демократическим проектом, однако официально признание такого ее характера было бы резким отступлением от ортодоксии.
Впрочем, одно дело — официальная позиция, да еще в условиях ужесточавшегося противостояния либерально-прогрессистской и ортодоксально-фундаменталистской ветвей в партии и появления альтернативных платформ — «Демократической», «Марксистской», а другое — ясное понимание происходящего. 13 апреля 1989 года на Политбюро обсуждали в том числе визит в Москву лидера Социал-демократической партии Германии (СДПГ) Ханса-Йохена Фогеля. Характерно замечание Михаила Горбачева: «Очень интересная беседа. Но самое интересное он сказал Яковлеву (Александру Николаевичу. — Ред.): международного коммунистического движения уже фактически нет, социалистическая мысль продолжает жить в социал-демократии. Значит, мы и вы должны быть рядом». Такая вот незамеченная констатация конца коммунизма.
Кстати, уже тогда в Москве состоялось открытие представительства западногерманского социал-демократического Фонда Фридриха Эберта. Ныне он признан нежелательной организацией.
«КПСС отклоняет…»
В международном отделе ЦК вопросами социал-демократии занимался Александр Вебер. Он и еще один его коллега стали первыми гостями Социнтерна из Москвы, когда в мае 1988 года посетили совет Социалистического интернационала в Мадриде (поездке предшествовала очередная встреча Горбачева с председателем этой организации Вилли Брандтом). Летом того же года группа советских экономистов уровня академиков Леонида Абалкина и Абела Аганбегяна отправилась в Швецию изучать экономический опыт шведской социал-демократии, казавшийся тогда удачным третьим путем между коммунизмом и капитализмом. Больше того, в конце 1988-го секретариат ЦК издал постановление «Об изучении практического опыта социал-демократии».
В июне 1989-го представители ЦК присутствовали на Конгрессе Социнтерна уже в качестве официальных наблюдателей, их ранг был повышен — в небольшую делегацию вошел первый заместитель заведующего международным отделом Карен Брутенц. В октябре в Москве снова появился Брандт, на этот раз с коллегами, среди которых был Герхард Шредер, — как сказал экс-канцлер о будущем канцлере: «Кстати, бывший комсомолец, теперь повзрослевший». Горбачев отметил необходимость общих с социал-демократами поисков, «которые ведутся в рамках социалистической перспективы». Брандт ответил в том смысле, что «мы имеем дело… с новым качеством социализма в очень крупной части мира». И упомянул свою встречу с советскими учеными, изучающими социал-демократию.
И было что и, главное, зачем изучать: партия начала подготовку сначала к февральскому (1990 года) Пленуму ЦК, а затем к XXVIII съезду партии (июль 1990-го), который окажется для КПСС последним. Варианты выступления Михаила Горбачева на Пленуме ЦК в феврале 1990 года. Источник: архив С.В. Колесникова. Варианты выступления Михаила Горбачева на Пленуме ЦК в феврале 1990 года. Источник: архив С.В. Колесникова.
В феврале 1990-го группа консультантов Международного отдела подготовила записку о социал-демократии для Комиссии ЦК по вопросам международной политики. Этот орган возглавлял Александр Яковлев, Идеологическую комиссию — Вадим Медведев, на которого и легло очень тяжелое ввиду раздрая в партии бремя составления и согласования проекта политической платформы. Попутно заметим, что в то время резко упала роль секретариата ЦК, он далеко не всегда проводился, реальная работа шла в комиссиях. Для Горбачева это был еще и способ отодвинуть консервативных членов Политбюро, того же Егора Лигачева, который чаще других вел секретариаты и считался лидером ортодоксального крыла. Судя по всему, „

этот внутренний документ был важен с точки зрения освежения программных идеологических подходов и поиска формул для оживления партии и спасения перестройки.
Это был период крайне тяжелый для Горбачева, в том числе с точки зрения конструкции власти — партия не удерживала страну в стабильном состоянии, и в то же время лавирование между кланами и группами тормозило преобразования.
В дневнике Анатолия Черняева есть запись конца января 1990 года. В ней упоминается разговор с Александром Яковлевым, который имел очень откровенные беседы с генеральным секретарем и настаивал на быстрых и резких преобразованиях — президентская власть, радикальная экономическая реформа с частной собственностью, «не союзное государство, а союз государств», многопартийность, увольнение Рыжкова и проч. Горбачев шел по этому пути, но медленно и аккуратно. И разумеется, присматривался к идеологическим альтернативам.
Консультанты международного отдела, среди которых наверняка был и Александр Вебер, начали свою записку «Особенности работы с социал-демократией на современном этапе» (Тезисы), датированную февралем 1990 года, следующей фразой: «КПСС отклоняет негативные догматические стереотипы в отношении других партий трудящихся». Именно эта фраза потом войдет в проект программной платформы КПСС «К гуманному, демократическому социализму» — публикация драфта для общественного обсуждения состоялась уже 13 февраля. Что еще раз подчеркивает особое внимание партийных идеологов к социал-демократии. Один из проектов плана-проспекта доклада Михаила Горбачева на XXVIII съезде КПСС. Источник: архив С.В. Колесникова.
Социал-демократы называются «союзниками», с которыми, впрочем, есть разногласия. Коммунисты взаимодействуют с социал-демократами, но «не за счет сдачи позиций». Следует, пишут авторы записки, изучать опыт социал-демократов, в том числе в сфере «смешанной экономики» (Австрия, Швеция). Цитируется «классик» — статья Горбачева ноября 1989 года «Социалистическая идея и революционная перестройка», где подчеркивается социал-демократический «вековой вклад в развитие социализма».
Тема актуализируется самими событиями — в Восточной Европе появляются социал-демократические партии. Эти партии, отмечают авторы, будут, судя по всему, центристскими. Но в то же время «по сравнению с западной социал-демократией для них могут быть свойственны гораздо более определенные антикоммунистические и антисоветские настроения». Возникают и социал-демократические «организации» в республиках СССР, «прежде всего — в республиках советской Прибалтики».
Вот что важно в смысле переформулирования идеологии партии, которая, правда, уже сильно отставала от динамично менявшихся настроений в обществе: «КПСС выходит на более панорамное видение и социалистической теории, и социалистической общественной практики»; «Наш интерес к политике, опыту, разработкам социал-демократии носит не конъюнктурный характер, а определяется, прежде всего, долговременными факторами». Больше того, социал-демократия, отмечали авторы записки, опережала коммунистов «в философском и социальном осмыслении» новых мировых явлений. Выбор и перспектива
Параллельно с подготовкой цитируемого документа спичрайтерские группы, деятельность которых координировал Вадим Медведев, готовила разные варианты выступления Горбачева на февральском Пленуме ЦК с презентацией платформы. Самому Медведеву она казалась не слишком яркой и чрезмерно осторожной. Смысл же сводился к следующей фразе из одного из вариантов доклада: „

«…наученные горьким опытом, мы хотим возвратить социализм на законное место в общем потоке мировой цивилизации не на конфронтационной основе, а в соразвитии с другими ее частями».
Мысль верная, но это — предел тогдашней смелости. «Мы уходим от догматического понимания социалистической идеи».
Затем рабочие группы начинают готовить предварительный план-проспект доклада к июльскому съезду. И здесь есть интересный пассаж: «Часть товарищей считает, что, не отказываясь в принципе от коммунизма как идеала, следует переменить название партии. Поскольку ее главной программной целью сегодня является гуманный демократический социализм, то следует и назвать ее социалистической. Как известно, к аналогичному решению уже пришли некоторые другие коммунистические партии. Газета «Правда» от 11 июля 1990 года с резолюцией и хроникой XXVIII съезда КПСС.
Есть, однако, и иная точка зрения: переименовать партию, значит утратить важный элемент преемственности ее истории, в какой-то мере потерять свою историческую самобытность».
Вот они — метания между уходящей в историю «самобытностью» и уже всем понятным социал-демократическим вектором. Точнее, зонтичным понятием, покрывавшим широкую альтернативу ортодоксии. На переименование на съезде никто не решится, в итоговой резолюции «отольется в граните» стилистически изысканная формула: «КПСС — добровольный союз единомышленников, остается партией социалистического выбора и коммунистической перспективы».
За красотой формулы стояла проблема: «выбор» входил в противоречие с «перспективой».
Хаос и «живое творчество масс»
Перед съездом атмосфера накалялась. На мартовском пленуме ЦК Горбачев был выдвинут кандидатом в президенты СССР, было решено поддержать исключение из Конституции 6-й статьи о руководящей и направляющей роли КПСС. Это была скорее констатация уже случившегося: центр власти уходил со Старой площади, а сама партия подчеркивала, причем еще начиная с I Съезда народных депутатов, что ядро политической системы теперь — Советы.
В марте же на III Съезде Горбачев был избран президентом. Распад и неконтролируемость политической системы были продемонстрированы во время первомайской демонстрации, как и июльский партийный съезд, ставшей последней: после «официальной части» началась неформальная — это был парад нарождавшихся хаотических политических сил. Горбачев ушел с трибуны Мавзолея.
Перед съездом началась и конкуренция платформ — прообразов будущих партий. КПСС застыла в межеумочном состоянии со своими 18 миллионами 835 тысячами 828 членами партии (на 1 апреля 1990-го). Прием в КПСС сильно отставал от статистики выбытия из партии. К обсуждавшейся официальной Платформе отношение было скептическое. Журнал ЦК КПСС «Диалог» провел анкетирование более тысячи читателей, и оно в принципе было репрезентативным. «Отказ от догматизма в теории» в Платформе был оценен 56% читателей (а это в основном члены КПСС, да еще подписчики партийного журнала, хотя нового и «живенького») как имитация — «на самом деле старые идеологические догмы и схемы сохраняются». «Творческим развитием марксизма» Платформу признали 28% читателей, 10% выступили с ортодоксальных позиций — «идеи, несовместимые с марксизмом и социализмом», 6% затруднились с ответом. Экземпляр проекта доклада Горбачева на XVIII cъезде КПСС. Источник: архив С.В. Колесникова.
Кстати, опоздала КПСС и с переименованием, даже если всерьез рассматривались варианты. В мае 1990 года прошел учредительный съезд Социал-демократической партии Российской Федерации (СДПР). О создании Демпартии России объявил Николай Травкин. И так далее… Ультраконсервативные силы свои планы связывали с формированием Коммунистической партии РСФСР, лидером которой стал в июне первый секретарь Краснодарского обкома КПСС Иван Полозков. Один из лидеров российских социал-демократов Павел Кудюкин (в 1982 году, когда началась попытка разгрома ИМЭМО, он как левый диссидент подвергался аресту) рассуждал в те дни так: «На мой взгляд, Горбачев упустил шанс получить народную поддержку после избрания президентом, оставшись в зависимости от аппарата КПСС. Настроения же и опасный характер тенденций этого аппарата показали февральский и мартовский Пленумы ЦК КПСС».
В такой ситуации в Политбюро разные его члены по разным мотивам склонялись к тому, чтобы отменить съезд.
Что было дополнительной демонстрацией хаоса и слабости власти. По воспоминаниям Вадима Медведева, против отмены партийного форума выступили местные организации — они лучше других понимали пагубную скандальность такого решения.
В докладе Горбачева на съезде социал-демократия если и присутствовала, то латентно — как все тот же отказ от догм, попытка найти баланс между ортодоксией и «живым творчеством масс». И как выбранная для программного документа формула «К гуманному, демократическому социализму».
На многочисленные записки из зала, чтобы снять напряжение, отвечали члены Политбюро — Рыжков, Медведев, Яковлев, Лигачев, Шеварднадзе. Отчасти социал-демократической темы коснулся Александр Яковлев: «Говорят, будто мы развалили коммунистическое движение. Вот с этим я категорически не согласен… К нам сами потянулись многие социалистические силы, движения. У нас сейчас нормальные отношения с Социнтерном и другими социалистическими партиями, которые стоят у власти в Западной Европе и не только в Западной Европе. Улучшились отношения со многими западными коммунистическими партиями, когда мы сбросили с себя шоры идеи о так называемом еврокоммунизме».
На съезде Горбачев был переизбран Генеральным секретарем КПСС. Самой горячей внутренней темой стала экономическая реформа, во внешней политике — объединение Германии. Общественные процессы как-то шли сами по себе — без особого внимания к тому, что советский социализм примерил новое «гуманное и демократическое» лицо. В дальнейшем и социал-демократическая альтернатива не вполне удовлетворяла широкие массы, занятые выживанием и видевшие свое будущее вне любой системы, где присутствовало слово «социализм».
* Признан властями РФ «иноагентом».]]> Fri, 25 Jul 2025 12:02:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/25/skazka https://gorby.media/articles/2025/07/25/skazka «Сказка» — новый роман Владимира Сорокина, выходит в издательстве Freedom Letters. У этого безжалостного эпоса о русском сознании не много шансов добраться до здешних читателей, поэтому с любезного разрешения автора и издателя публикуем главу (с сокращениями), в которой главный герой Ваня проходит свое первое испытание самопожертвованием в походе за счастьем, куда его отправила русская троица: Лев, Федор, Антон. Как пишет в своей рецензии в «Новой газете» Александр Генис (в РФ признан «иноагентом»), «тут-то и начинается то, чего ждет читатель, а именно то, что Сорокин умеет делать лучше всех — говорить, как чревовещатель, чужим голосом. Он использует этот прием, чтобы не просто спародировать русскую классику, но вскрыть ее подноготную, обнажить ее стилевые опоры и высветить моральный урок. Все это, не переставая издеваться над тем, что любит больше всего. Прежде всего — над Толстым. Написанный под него эпизод напоминает народную драму о любви, грехе и наказании». .
…Худая, босоногая, всегда бедно и неряшливо одетая, с длинными, изуродованными крестьянской работой руками девка Матрена, с раннего утра и до поздней ночи прислуживающая кабатчику Варину по дому и на скотном дворе, но в этот душный и жаркий послеобеденный час, когда у Вариных все повально спали, сидящая на жердине скотного, болтающая своими пыльными, мосластыми босыми ногами и лузгающая семечки, первой увидала двух нищих, направляющихся в их село Манино со стороны Староникольского по широкому, пыльному и ухабистому большаку.
Нищих было двое — подросток, везущий тележку на колесах, и лежащий в этой тележке мужчина без рук и ног. Подросток, одетый по-городскому, но бедно, в коленкоровом картузе, был запряжен в подобие хомута и тащил его своим юным гибким телом; от хомута к тележке шли две сыромятные постромки и тянули ее по пыльным ухабам.
Когда нищие со своей тележкой поравнялись с Матреной, она, до этого наблюдавшая их с привычным деревенским равнодушием, разглядела лежащего в тележке калеку, выплюнула семечку и замерла. За свою пятнадцатилетнюю жизнь она успела уже повидать разных калек-нищих — в своем селе и на ярмарке в Староникольском. Но человека без четырех конечностей увидала впервые.
«Надо же…» — удивилась она и, спрыгнув с жердины, пошла поодаль этих двоих.
Тянущий тележку парень заметил ее краем глаза, но, не взглянув на нее, продолжал свое движение. По нему было видно, что он уже изрядно тащит эту тележку, вероятно, с самого Староникольского, и порядочно устал. Матрена пропустила их слегка вперед и пошла за ними по большаку, погружая ступни в мягкую, нагретую солнцем пыль.
«За что ж Господь так его наказал? — думала она, заглядывая в тележку. — Может, за непочтение к родителям?»
Парень, тянущий тележку с обреченностью осла, вдруг остановился и обернулся к Матрене своим сильно загорелым, скуластым лицом. Она тоже остановилась.
— Это Манино? — спросил парень хрипло.
— Манино, а как.
Он облизал потрескавшиеся губы, снял картуз, отер вспотевший лоб.
— Где б нам воды напиться?
«Ступай до колодца», — хотела было сказать Матрена и привычно махнуть рукой вперед, но передумала.
— Пошлитя со мной, я вам вынесу.
Ей стало жалко этих двух, уставшего и калеку. Парень снова потянул постромки. Тот, что лежал в тележке, был лысоватым сорокалетним мужиком калужской деревни Хлопонино Фролом Лоскутовым.
До остановки и разговора парня с Матреной он лежал на спине, прикрыв лицо картузом, а сейчас сдвинул картуз с такого же, как у парня, сильно загорелого, словно печеного лица и равнодушно уставился на Матрену маленькими голубенькими глазками. Безруким и безногим родила его мать от сильно пьющего и рано умершего отца, которого Фрол видел только младенцем. Мать ходила за Фролушкой как могла, брала на покос и на полевые работы, где и суждено ей было погибнуть от удара ретивого жеребца. Тетка взяла калеку в свою большую семью, но муж ее, жестокий и жадный, однажды продал шестилетнего Фрола проходящим через деревню побирушкам.
С тех пор Фрола возили. Бедные, обнищавшие люди использовали его, чтобы у других людей замерли сердца при виде такого калеки и они подали бы еды или медяков.
За тридцать четыре года своей кочевой жизни Лоскутов трижды тонул, дважды был вынесен из горящих избы и бани, многажды бывал бит, покусан собаками, голоден и так же многажды — пьян.
Много раз его раздевали и укладывали на пьяных женщин, с которыми он ради их прихоти совершал то, что совершают здоровые мужчины. Много раз его обсмеивали, унижали, обзывали бранными словами, обливали помоями, мочой, а пару раз и кипятком. Ни разу не прожил он на одном месте больше недели.
С Иваном судьба свела Фрола на второй день Пасхи под Медынью, где в одном селе очередных хозяев его тела сильно побили за кражу, а его самого швырнули в коляску
и со злобным хохотом пустили под гору; он вылетел из коляски и сильно ударился грудью оземь. Там, в крапиве, стонущего и обмаравшегося, нашел его Иван. Ничего не говоря, он погрузил Фрола в коляску, отвез на речку, раздел, обмыл, снова одел и повез по дорогам. Уже опытный, битый жизнью своей Лоскутов не спросил Ивана, почему
и за что тот так добр к нему. А Иван и сам ничего не говорил, не рассказывал о себе. «Доброго парня Господь
послал, — думал калека. — А что и зачем — не твово ума дела, Фрол».
Так они стали ездить вдвоем. Но не только вдвоем. Сзади коляски был приторочен немудреный скарб побирушек — свернутая и перетянутая веревкой зимняя одежда, дощечка с колесиками, котелок да объемистая фляжка, сейчас совсем пустая. Коляска поравнялась с кабаком.
— Здеся подождитя, — сказала Матрена и на своих мосластых худых ногах угловато взбежала на крыльцо, вошла и затем быстро вышла с ковшом воды.
Неся его, чтобы не расплескать, она смешно раскорячивала ступни и сгорбилась, как старуха.
— Пейтя! — она протянула Ивану ковш. Приняв его
обеими руками, тот наклонился к калеке, а Фрол, ловко извернувшись своим телом, как тюлень, приподнялся в тележке и жадно припал к ковшу маленькими, как и его глаза, губами. Калека пил жадно, раздувая узкие ноздри и дрожа животом, как лошадь. В этот момент в котелке кто-то завозился и из него высунулась сорока.
— Здрррррасьте! — каркнула сорока.
— Ох! — воскликнула Матрена, раскрыла рот и засмеялась, обнажив неровные большие зубы. Сорока вылезла из котелка, перепрыгнула в коляску, прошла по телу пьющего и клюнула низ ковша. Матрена заметила, что у сороки одно крыло. Калека оторвался от ковша на тяжком выдохе, словно напахался, и довольно захлопал своими глазками, заулыбался Матрене:
— Благодарствуй, дочка.
Парень чуть опустил ковш, сорока сунула в него свой черный клюв и стала пить, запрокидывая голову после каждого глотка.
— Эт что ж… сорока у вас? — спросила Матрена. — Пошто?
— Сорока, — ответил калека. — Подружка наша.
Его голос был довольно сильный, как бы всегда извиняющийся, но при этом спокойный, уверенный в чем-то основательном и неколебимом.
— Сорока! — скалясь в улыбке, качала головой Матрена. — И говорит?
— Говорит.
— И с вами, поди, из одной чашки ест?
— А как же! — продолжил калека. — Подружка, чай. Помогает нам копеечки добывать.
— Это как?
— А приходи на наше представленьице, увидишь как. Она тебе все расскажет.
Парень подождал, пока сорока напьется, затем допил воду, вытряхнул капли из ковша на руку, снял картуз и увлажнил свой затылок.
— Это кого ты тут поишь, лярва? — раздалось недовольно из окошка кабака.
Все, кроме сороки, повернулись на голос. В распахнутом окошке, раздвигая марлю от мух, просунулось широкое бородатое и всегда красное лицо владельца кабака Гаврилы Варина.
— Тута вон они… — показала длинной рукой на тележку Матрена. — Калека, Гаврил Макеич.
— Какой ышо калека? — прищурил и без того заплывшие глаза кабатчик.
— Да вот… он это… как бы совсем без всего.
— Чиво? Тебе что сказано было?
— Так я все исделала, Гаврил Макеич, а вы почивали, так и приказу больше никаких не исделали, а они вон без рук-ног, а пить Христа ради попросилися! — громко, как бы для всех, не только для одного кабатчика, заговорила Матрена.
Варин глянул недовольно, исчез за марлей, а потом возник на крыльце. Это был грузный, пузатый, жадный, злобный и развратный человек, укрепившийся и поднявшийся за счет тяги крестьян к водке и делающий все, чтобы тяга эта, как ядовитое растение, росла и крепла с каждым днем. Иллюстрация: «Горби».

— И чего вам тут надобно? — лениво спросил Варин, доставая из кармана жилетки кожаную папиросницу и закуривая папиросу.
— Мы, мил человек, просим Христа ради, а за енто представленьице показываем.
— Какое представленьице?
— А веселое! — улыбался Фрол. — Развеселим, споем и спляшем.
— Особливо ты! — ухнул животом кабатчик, пуская дым.
— Я те точно не спляшу, Господь ног не придал, — с той же улыбкой отвечал Фрол спокойно. — А вот она — спляшет, споет да и все расскажет так, что удивишься порядочно! Сорока, тебя как звать-величать?
— Я сорррррока-белобока! — проговорила сорока скрипучим голоском.
— А куды мы с тобой едем?
— Едем мы на кудыкину горрррру! — раздался скрипучий ответ.
— Ах ты, зараза! — зло усмехнулся кабатчик. — Говорит?
— Говорит. И поет. А мы с Ваняткой подпоем. Народу ндравится.
И подмигнул кабатчику. Варин хотел было послать этих нищих с их сорокой куда подальше, но, всегда думая о выгоде, вспомнил, что балалаечник Савоська от него сбежал к себе в Портохино, а местный Ванька как играл на великом инструменте прескверно, так и продолжает, сколько ему водки ни наливай. Народ в кабаке веселить больше некому, а сами крестьяне веселятся только на свадьбах и праздниках.
«А пущай енти у меня представленьице устроят. Не понравятся — вышибу к чертям. А получится — заработаю».
— Представленьице, говоришь? — пробормотал он. — Валяй. Делай у меня в заведении представленьице сегодня.
— Исделаем как надобно! — быстро поклонился головой калека, не расплескивая свое спокойствие. — Благодарствуйте!
— Благодаррррррствуйте! — проскрипела сорока. Варин велел Матрене отвести нищих в старый сенник и дать им поесть.
Вечером, на закате в кабаке собрались человек тридцать манинских мужиков. Варин, после того как определил нищих у себя, послал полового пойти по избам и приглашать мужиков на «представленьице». В длинной кабацкой избе все они расселись по лавкам за столами, привычно заказали себе водки, а кто и закуску — сало, ветчину и вяленую рыбу, и задымили самокрутками. Посередине столы раздвинули, освободив место. Туда Иван и прикатил на дощечке с тремя колесиками тело Фрола. Появление человеческого обрубка, застегнутого в засаленную холстину, снизу подшитую обшарпанной кожей, вызвало у собравшихся крестьян брезгливое любопытство.
— Ишь, невалид, — произнес один из них.
— Где ж его так? — обмолвился другой и присвистнул.
— Макеич, енто он, штоль, представлять будет? — громко воскликнул третий, и собравшиеся засмеялись.
А калека вдруг напружинился всем своим телом и не упал, а именно спрыгнул с дощечки на пол и, лежа на животе, задвигался по исшарканному полу, словно гусеница, поднял голову и запел:
Родила мине маманя без рук да без ног,
Знать, увечным да калечным угораздил мине Бог,
А папаня мой от водки помре,
Стало бедно да няловко на нашем дворе,
Все маманя на себе выносила,
Да мине на покос за спиной носила,
Раз пахали они с дядькою делянку весною,
Положила мине мама на полянку под сосною,
А на жеребца строка тогда напала,
И жестоко его в шею покусала,
И лягнул он маманю прямо в лоб да и вышиб дух,
И остался сиротой я, как в канаве лопух…
Фрол перестал петь и заползал по полу быстрее. Он ползал на спине, на боку, на животе, при этом держа прямо свою плешивую голову и улыбаясь. Это был танец калеки. Мужики, кабатчик, его жена и двое половых уставились на Фрола, как на диковинное животное.
Со зрителей сошла первая оторопь, некоторые стали негромко пересмеиваться. Выпитая водка помогла им привыкнуть к такому чудовищному и демонстративному убожеству, которое не каждый день увидишь. Но в своей крестьянской жизни они повидали разное убожество и сами жили в нем с детства.
— Но не все ж нам так вдвоем елозить-куковать! — воскликнул Фрол, вдруг замерев. — Бог послал нам третьего, штоб не заскучать!
Стоящий у печки Ваня вытащил из-за пазухи сороку, посадил на ладонь и показал собравшимся. Сорока сидела молча, присев на лапках и косясь по сторонам черными бусинами глаз.
— А ну-ка скажи, сорока, как звать тебя? — громко проговорил высоким, ломающимся голосом Ваня.
— Я сорррррока-белобока! Здрррасьте! — проскрипела сорока, слегка открывая клюв.
Народ в кабаке одобрительно засмеялся, зацокал языками, замотал головами: «Ишь ты!»
— А куды мы с тобой идем?
— На кудыкину горрррру! Здрррасьте!
Сидящие засмеялись громче. Сорока затрещала.
— А чего ты, сорока, любишь?
— Песни игррррать! Песни игррррать! Песни игрррать! Здрррасьте!
— Вот это по-нашенски! — раздалось в избе, и крестьяне захлопали, застучали по столам.
Калека, ерзая телом, еще выше задрал свою голову с сидящей на ней сорокой и грозно и громко спросил:
— Сорока, а ты кто?
Сорока покосилась по сторонам, сверкая глазами, и протрещала:
— Я царррррррррь!
Мужики загоготали и зашлись в хохоте. Кабатчик тоже рассмеялся своим презрительным смешком и взглянул на жену, которая была недовольна его решением приютить нищебродов. Сидя неподалеку от мужа, она, красивая женщина с крепким телом и волевым чернобровым лицом, тоже рассмеялась и встретилась с взглядом пристальных, как бы вечно что-то недовольно ищущих глаз мужа. «Вот так-то!» — говорил заплывший взгляд мужа, и она со вздохом отвела свои красивые глаза, дав мужу понять, что он оказался прав.
Представленьице нищих удалось.
А кабатчик был доволен, что мужики, пялясь на калеку и сороку, выпили водки больше обычного. «Без заманки нынче прибытку не бывает, — думал он и со злобным пьяным раздражением вспоминал сбежавшего балалаечника. — Коль встречу дурака на ярмонке, разобью балалайку о его башку».
У Варина в старом сеннике было просторно, остатки старого сена лежали в углу, на них нищие и расположились. Фрол, напившись за вечер водки и хорошенько закусив, сразу заснул, привычно захрапев. Рядом с ним, как всегда в котелке, устроилась на ночь однокрылая сорока. А Ваня, свернув себе самокрутку, вышел из сарая на скотный двор и закурил.
Пыхтя самокруткой, Ваня двинулся по скотному. Едва Ваня поравнялся с будкой, как с черного крыльца дома бесшумно сбежала женская фигура в белом. Ваня был в тени и сразу остановился. Он узнал жену кабатчика Полину. Освещенная луной, в ночной сорочке, с распущенными волосами, босая, она быстро и так же бесшумно пробежала по скотному к новому сеннику и исчезла в его слегка приотворенных воротах. Ваня остановился. Вдруг кто-то взял его за колено. Ваня опустил глаза и увидел женскую руку, высунувшуюся из собачьей будки. Он оторопел. Из будки высунулась и девичья голова. Ваня тут же узнал Матрену. Держа одной рукой Ваню за колено, палец другой она приложила к своим губам. Это было так неожиданно и необычно, что Ваня подумал, что спит. Он стоял, глядя на девку. Матрена тем временем осторожно вылезла из будки, встала перед ним и приложила свой палец уже к его губам, в уголке которых торчала самокрутка. Затем взяла его за руку и потянула в сторону. Он повиновался. Они зашли за дровяную кладню с навесом и остановились.
— Не шуми, не то прослышат, — шепнула Матрена и вдруг попросила совсем неожиданное: — Дашь покурить?
И сама вытянула самокрутку из Ваниных губ, затянулась и выпустила дым в сторону. Оказавшись в полосе лунного света, дым заклубился и высветился. Матрена снова затянулась.
— А чего ты… в будке этой? — произнес Ваня.
— Третью ночь тута прячусь.
— Зачем?
— Подслушать, как Полинка с хахелем своим милуется. Ох, люблю покурить-то… благодарствуй… „

Ваня молча смотрел на Матрену. Все действительно было похоже на сон. И лицо ее в тени навеса было совсем другим, взрослым, осмысленным и даже привлекательным.
Матрена, докурив самокрутку, кинула ее на землю и наступила своей босой ступней.
— Хочешь послухать, как они милуются?
— Ну… — замялся Ваня.
— Пошли, — она схватила его за руку и повела за сенник.
— Токмо тихо! — шепнула она ему в самое ухо.
Они встали за дощатой стеной сарая. Оттуда, сквозь сено, послышались слабые женские стоны.
— Вот так кажную ночь! — шепнула Матрена. — Елозит Климка хозяеву женку, пока муж дрыхнет.
Ваня равнодушно послушал и вдруг зевнул. От происходящего и с усталости после вечера его потянуло в сон.
— А чего ты… в этой будке? — снова спросил он, всматриваясь в незнакомое, меняющееся в темноте лицо Матрены.
— А там хорошо. И не догадается никто.
Женщина в сарае глухо вскрикнула.
— Во, во как ее пробирает! — рассмеялась Матрена и пихнула Ваню.
— А ты с девками ышшо не баловался?
— Не-а.
— Я тоже ышшо под парнем не лежала, — вздохнула она. — Они меня чураются, обходят.
— Чего?
— А ничаво! В рванину одета, фасону нет.
— А ты здешняя?
— С Борохов я. Хутор тут неподалеку, семь верст. Тятьку забрили, мамечина одна колотится, трое дитев. Вот я и подалась батрачить, штоб лишним ртом не быть. Хоть кормят хорошо. Хозяин пока не выгнал. Лют он, дерется, зараза конская. Прислугу пужает, бьет. Потому как пьет. Бегут от него. Савоська-балалаешник сбежал. А как играл, как играл, сволачь! Аж сердечко стыло.
Она смолкла, приложив ухо к доскам сарая. Там внутри тоже все стихло.
— Отлюбилися, — усмехнулась девка. — Ничо, скоро опять зачнут елозиться. Ентот Климка — ходок в Манино известнай, многих девок перепортил. Он у них первый парень. Кудрявай, черт! И песни петь мастак. Вот Полинка на него глаз свой и положила. Слушай, а чаво ты ентого калику
возишь? Кто он тебе? Отец аль брат?
— Никто.
— Стало быть, платит?
— Мы все на еду тратим.
— А чаво ж ты возишь яво?
— Так надо.
— Ему надобно?
— Мне.
— Зачем табе енто?
— Так надо, — повторил Ваня со вздохом. — Так надо.
— Коль не хочешь, не сказывай.
Сунул самокрутку в зубы, достал коробку со спичками. Чиркнул спичкой, закурил. Но не успел он сделать и двух затяжек, как сзади его ударили обухом топора по затылку и он упал ничком, теряя сознание. Над Ваней склонилась молодая женщина. Бросив топор, она перевернула парня на спину, запустила свою руку ему в карман штанов, вытянула коробку со спичками. Зажав коробку в кулаке, глянула в лицо лежащему. Ваня был без сознания. Луна осветила напавшую на него. Это была статная, рослая и красивая девушка семнадцати лет в крестьянской паневе, босая, с голыми по локоть сильными руками. Авдотья Коробова, единственная дочь манинского немого кузнеца Савелия, три года назад пришедшего в Манино с Белого моря, купившего избу на краю села и поставившего рядом свою кузню.
Авдотье, к несчастью ее, уготовано было судьбою родиться красавицей. За строгую северную красоту, статность, светлый и густой волос, решительную и легкую походку, свободный звонкий смех положил на нее глаз свой Клим, кудрявый и громкоголосый деревенский сердцеед и девичий обидчик. Как и другие девки, она не смогла устоять перед этими серо-голубыми с поволокой глазами, быстрой лихостью, всей его ухватистой, ловкой и какой-то стремительной в любом движении, как у коршуна, фигурой и перед дрожащими над высоким лбом кудрями, этими золотистыми кудрями, которые он небрежно встряхивал одним легким движением головы, когда пел песни сильным и наглым голосом, подыгрывая себе на пиликалке.
Авдотья полюбила Клима. Их тайные встречи в заречной роще, в Резаном лесу, на Черном Кордоне, на сеновалах и в заброшенных банях кончились печально для нее. Она поняла, что беременна. Когда же открылась с этим Климу — он просто перестал с ней встречаться. Но самое страшное — перестал и просто замечать, словно ее, со всей красотою, статностью, смехом, радостью, утренними надеждами, дневной волной телесной свободы, ночными ожиданиями и воспоминаниями вовсе и не было на этом свете. Проходя мимо своей походкой коршуна или проезжая на лошади, он и смотрел мимо нее, и, самое страшное, от чего стыло ее сердце и плетьми обвисали красивые руки, — смотрел спокойно, без усилия, не отводя насильно взгляда, а так, словно ее, Дуни, Авдотьи Коробовой, не было, не было здесь, в настоящем, в этом густом и широком мире, не было и в прошлом — в березовой роще и в Резаном лесу.
«Ну чаво ж…» — ответил Клим тогда в березовой роще на ее слова о беременности, отводя свой волоокий взгляд в сторону, словно меж белых стволов там стоял кто-то невидимый и важный для него.
И это «ну чаво ж» звенело у нее в ушах, заглушая звук молота в кузне.
— Ну чаво ж… — шептала она в постели, кладя ладони на свой еще небольшой живот и закрывая глаза, чтобы заснуть. Но спать становилось все трудней. И однажды, не выспавшись за ночь, она утром пошла за хорошей водой к старому колодцу, что на речке. Спускаясь с пригорка, столкнулась с Нюрой, бабой, живущей напротив на другой стороне речки. И та, неся полные ведра на коромысле, поравнявшись с Дуней, почти пропела, насмешливо растягивая слова:
— Твой хахаль-то таперича с Полинкой тешится.
Авдотья, не останавливаясь, ответила ей злым взглядом.
— Чаво зыркаешь? Их Матрена вчерась баила — кажную ночь к ней в сенник шляется. Тах-то во, миленькая!
В этот же день Авдотья решила убить Клима и Полину.
Дождавшись вечера, когда отец, настучавшись в кузне, повечерял картофельной похлебкой и пшенной кашей, понюхал табаку, помолился темноликому Спасу, крестясь двуперстно большой и жилистой рукой своей, и пошел спать, Дуня прошла в кузню, выбрала топор поменьше и поострей, завязала его в платок, дождалась, когда совсем стемнеет, и огородами пошла к кабаку. Она не знала, как убьет их, но была готова это сделать.
— Зарублю! — сказала она громко себе самой незнакомым голосом и прижала обмотанный платком топор к животу.
Мягкими шагами приближаясь к сеннику, Дуня вдруг увидела двух людей, идущих к нему сзади, прямо за рябинами. Она подкралась к рябине и встала за ней. Дуня узнала прислужницу кабатчика Матрену, а парня не узнала. Матрена сперва почему-то курила, потом стала рассказывать парню шепотом что-то тайное, и вдруг Дуня услышала слабые стоны женщины. Женщина стонала в сеннике. И Дуня поняла, о чем шептала эта глупая девка. Парень и она подслушивали, что творилось в сеннике. А там делали то, от чего у Авдотьи молотом застучало сердце и кровь прилила к горлу. На сеновале творилось то, что касалось ее. Развязав топор, она повесила платок на рябину и стала сзади подходить к этим двум.
— Ладно, пойду я, — произнес парень, повернулся и пошел прочь. Владимир Сорокин. Фото: ИТАР-ТАСС / Сергей Фадеичев.
Авдотья неслышными шагами подкралась к девке и встала у нее за спиной. Та подслушивала, прижав ухо к доскам сенника. Женщина стонала, вскрикивала, снова стонала. И по этим стонам и вскрикам Авдотья вдруг ясно поняла, что никогда не сможет зарубить этих двух, которые сейчас там, внутри, на сеновале, потому что недавно сама так же стонала и вскрикивала. Сердце билось, билось у нее в груди, отдавая в виски и в глаза.
«Что-то делать, что-то делать, что-то делать», — стучало сердце.
И Дуня поняла, что надо делать.
Она размахнулась и ударила девку обухом топора по голове. Та стукнулась лбом о доски и осела наземь. Дуня ощупала ее платье, но не нашла того, что искала.
«У него!» — вспыхнуло в голове.
Она неслышно побежала за парнем, обошла сенник и увидела его, стоящего спиной к ней в лунном свете и закуривающего. Подкравшись, она так же размахнулась и ударила его обухом по затылку. Парень упал как подкошенный. Отбросив топор, она перевернула парня на спину. Лицо его было ей совсем незнакомо. Обшарив его карманы, она нашла коробку спичек, схватила, зажала в кулак и побежала к воротам сенника. Взявшись за створу, потянула осторожно, ожидая скрипа. Но Полина сама смазала петли этих ворот, чтобы те не скрипели ночью. Бесшумно Дуня вошла внутрь. Сарай доверху был забит сеном. Только возле ворот осталось немного свободного места, а наверх, на сеновал, вела приставная лестница. Дуня прислушалась. Наверху было тихо — ни стонов, ни вскриков, ни разговоров. Любовники, насытившись друг другом, впали в забытье и лежали там в темноте рядом, обнявшись. Постояв и послушав биение своего сердца, Дуня разжала кулак с коробкой, достала спичку, чиркнула. Та сразу загорелась, осветив все — сено, лестницу, дощатый щелястый пол. Дуня поднесла спичку к сену. Огонь скользнул на сухие травинки, исчез в сене, оно сразу задымило белым, и Дуне показалось, что огонь погас, стало темно; но тут же пламя вышло из сена, ожило, вспыхнуло, потянулось вверх, побежало, потрескивая; белый, как молоко, дым заструился вверх, исчезая в темноте.
Дуня вышла из сенного сарая. И чуть не столкнулась с Вариным. Большой, грузный, в белом исподнем, с револьвером в руке, он стоял перед ней. В доме у кабатчика о связи его жены с Климом знали уже двое — бабка Маша, видавшая их ночью, и половой Иван. Говорливую бабку Машу Полина подкупила тремя целковыми, чтоб молчала, чем та сразу похвасталась перед Иваном, выдав тем самым Полину. Тот ждал два дня денег от Полины и, не дождавшись, не стал доносить на нее, а просто растолкал спящего Варина со словами: «Хозяин, кто-то в сеннике шалит». Варин, крепко выпивший после удачного представленьица калеки и сороки, с трудом встал, достал из комода револьвер и пошел к сараю. Его испитое, красное и широкое лицо показалось Дуне медным котлом.
— Ты чего тут делаешь? — спросил этот котел неприятным голосом Варина.
Но в пьяных глазах его отразилось пламя сквозь проем в воротах. Дуня бросила коробку со спичками и кинулась прочь.
— Ах ты… — выдохнул Варин.
— Зажгла? — высоко и как бы вопросительно выкрикнул половой, стоявший позади Варина с ножом в руке, и указал этим ножом в убегающую, словно останавливая ее.
Варин выстрелил в Дуню. Ее ударило в спину, словно палкой, и она упала. Захотела встать, но палка, видимо, впилась ей в лопатку, и стало больно и тяжело. Дуня потеряла сознание.
На сеновале первым очнулся от забытья Клим. Стало душно от дыма, снизу светило прерывисто, сполохи ожили на досках.
— Полина, горим! — Клим стал расталкивать любовницу.
Рядом внизу раздались крики и выстрел. Полина очнулась. Они кинулись по сену к лестнице, но пламя уж охватило весь скат сена, и языки его заплясали в воздухе перед любовниками. Клим понял, что по лестнице вниз уже не слезть.
— Прыгать надо! — крикнул он, задыхаясь в дыму.
— Пошла!
Он схватил Полину за плечи, толкая вперед, но она отшатнулась от пламени, вывернулась сильным телом, закашлялась:
— Ох, лихо!
Клим выругался и решил первым прыгнуть, вошел в языки пламени, примериваясь, но внизу увидел Варина. Варин, распахнув с Иваном ворота сенника, заревел:
— Пож-а-а-ар!!
Пламя уже охватило скат сеновала снизу доверху. Вдруг наверху в пламени и дыме возник Клим. В алой шелковой рубахе, озаренный пламенем, он показался Варину чертом. Волосы зашевелились на голове у Варина.
— Дьявол! — выдохнул он и выстрелил из револьвера в Клима.
Пуля прошла мимо, Клим оттолкнулся от верхней перекладины лестницы, прыгнул вниз и обрушился на кабатчика, валя его, да так, что нога у Варина подвернулась, хрустнула в колене.
Варин заревел от пронзившей ногу боли.
Полина, наглотавшись дыма наверху, решилась прыгнуть вниз, встала на краю сеновала. Пламя охватило ее ночную рубашку. Она завизжала. Варин увидел ее наверху в пламени, с распущенными волосами, и тоже не узнал.
— Ведьма! — проревел он и выстрелил в нее.
Пуля прошла мимо, впилась в доски крыши. Перекрестившись и закрыв лицо руками, Полина прыгнула вниз, упала, валясь вперед перед лежащим Вариным, и ударила его головой в лицо. Варин откинулся навзничь, а вывернутое колено его хрустнуло снова, пронзив новой болью. От удара и боли кабатчик потерял сознание. Полина вскочила, сорвала с себя горящую рубашку, встала перед пылающим сенником. Огонь горел мощно, весь скат снизу доверху пылал, лестница занялась. На голую Полину дохнуло жаром.
— О Господи! — она охнула и попятилась, прикрывая наготу свою, словно стыдясь огня.
И вдруг поняла, что этот пожар и все это с лежащим здесь без сознания мужем, с ее прыжком сверху, криками, револьвером, стрельбой, горящей сорочкой и наготою — от ее греха, от тайной любви с Климом. Эта простая и сильная мысль парализовала ее. Прикрывая грудь и чресла руками, с распущенными волосами, она стояла, вперившись в огонь. Она, Полина Авдеевна Сотскова, уже полгода как Варина, выросшая в зажиточной семье лавочника из села Воскова, похоронившая первого мужа в свои двадцать лет и через год сосватанная за этого манинского кабатчика, тупого, как бык, и дикого, как волк, ставшего ей быстро ненавистным, влюбившаяся в Клима, за неделю стремительно отдавшаяся ему целиком, без оглядки, замышлявшая с ним побег на Волгу, к своему дядьке, хозяину рыбацкой артели, думающая о новой жизни, о том, что у нее, бездетной с двумя мужьями, с новым любимым пойдут красивые, кудрявые, как Клим, и чернобровые, как она, дети, живущая ежедневно этой новой надеждой, готовящаяся тайно к бегству, собравшая себе в дорогу уже денег и одежды, строившая подробные планы их побега, теперь же застывшая перед этой стеной огня с одним страшным словом, которое прошептали ее губы этому огню:
— Грех.
Это слово, тяжелое, как здоровенный валун на могиле ее первого мужа, вмиг придавило Полину со всеми ее мечтами о новой, счастливой жизни, о Климе, новом сердечном друге, не похожем ни на кого из мужиков, который подарил ей эту неделю полного счастья и радости.
Огонь горел, а камень давил, долговой камень.
— Грех? — снова произнесли ее губы.
В камне этом было все ее прошлое, что было до Клима, все эти полгода жизни с чужим, тяжко непонятным и поэтому нелюбимым человеком, который и сам был словно каменный, давящий ее радость и свободу собой и своим кабаком, для которого он и жил на этом свете. Ее душа вдруг вся сжалась под этим камнем:
— Грех?
Надо было ложиться в эту могилу, под тяжкий валун долга, общих правил и понятий, быть верной женой, поднимать покалеченного мужа, бежать, звать на помощь, чтобы огонь не перекинулся на дом и кабак, и дальше жить как надо, как все живут.
Но душа сама, без разума Полины, своим душевным телом вдруг вывернулась из-под долгового камня, что потрясло и укрепило Полину:
— Не грех!
Любить — не грех! Валун с души скатился, и роковой огонь этот сразу стал обычным огнем. А пожаров Полина навидалась на своем веку.
— Ох, лихо, лихушко! Авдеевна, голубушка, ты ж покройся! — раздалось сзади, и бабка Маша набросила на голые, красивые плечи Полины свой платок, в котором выбежала на крики и стрельбу. Но Полина уже поняла, что надо ей делать и кем теперь быть, и оттолкнула руки бабки, как руки всего прошлого, повернулась и пошла к дому. Полина вошла в дом с черного крыльца, прошла в спальню, зажгла свечу, быстро оделась, взяла пачку припрятанных денег, открыла сундук, вынула стопку приготовленной одежды, сложила в саквояж, повязала голову платком, и с саквояжем пошла из дома, но, заслышав бегущих на пожар, решила выйти снова через черное крыльцо, чтобы не встречаться с ними; Навсегда отвернувшись от них, она крепче сжала ручку саквояжа и зашагала прочь.
— Полина! — окликнули ее.
Она сразу узнала любимый голос и замерла, останавливаясь. Клим вышел к ней из темноты как чудо, как подарок. Мгновенье они смотрели друг на друга, саквояж выскользнул из руки Полины, она бросилась к любимому на шею. Он молча обнял ее, да так, что она все сразу поняла и без слов. После своего прыжка с сеновала, убежав от неохотно догоняющего его Ивана, Клим тут же вернулся к злополучному сараю со стороны луговины. Возле его стены ворочалась с разбитой головой Матрена. Не обращая на нее внимания, Клим зашел за угол и встал за створу распахнутых ворот сенника. В это мгновенье лежащий с вывернутой ногой и выпученными от ярости глазами Варин выкрикнул «ведьма!», выстрелил из револьвера, и прямо перед ним упала сверху объятая пламенем Полина, кувыркнулась и ударила мужа головой в лицо так, что тот опрокинулся. Затем она быстро вскочила, содрала с себя горящую рубашку, повернулась к пожару, встала, прикрывшись руками. И Клим вдруг увидел эту женщину. Она стояла, глядя на пожар. Клим, красивый и легкомысленный парень, девичий соблазнитель, кутила и любитель деревенских гульбищ и драк, относился к «ентим девкам» как к забавной скотине, примитивно используя их: легко влюблялся, легко и безболезненно бросал, тут же забывая, заводя новые и новые шашни. Бросив опостылевшую Авдотью, которая для него оказалась «дуже сурьезной», он «встретился глазами» с Полиной, сразу и сильно влюбившейся в него. Опустошенная жизнью с угрюмым кабатчиком Полина полюбила Клима всем сердцем, трепеща и замирая в ожидании их ночных свиданий. Он же, соблазнив Полину, уже с усмешкой хвастался парням, что «таперича загулял с женкой Бегемота», про себя решив, что с этой Полиной будет так же, как и со всеми другими девками. Теперь же, увидев ее из-за створы ворот голой, стоящей перед огнем, с распущенными волосами, прикрывающуюся руками, он застыл, словно мальчик, впервые увидавший женскую красоту. Уже достаточно повидавший за свои двадцать лет голых баб и девок, Клим вдруг увидел другое: перед ним стояла Женщина, освещенная пламенем. И это была его женщина. Она была потрясающе красива. Глядя из темноты на эту яркую красоту, он вдруг понял, что раньше ничего не знал, не понимал в этом и даже не догадывался о существовании такой красоты. От осознания этого он перестал дышать и совершенно оцепенел. Вся его прежняя история деревенского сердцееда, все эти быстрые встречи и объятия на сеновалах, эти стоны и шепоты в банях, в кустах, в рощах и в полях вдруг стали чем-то постыдным, убогим, ничтожным, скручиваясь и чернея, как горящая на огне береста. Огнем была Полина, а берестой — он.
Их объятие в темноте все решило. Слов им не потребовалось. Клим подхватил ее саквояж, взял за руку и повел за собой в новую, совсем другую жизнь, которая разворачивалась к ним всем своим новым, по-особенному ощутимым пространством.]]> Fri, 25 Jul 2025 12:01:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/25/postsovetskaia-sotsial-demokratiia-popytka-proekta https://gorby.media/articles/2025/07/25/postsovetskaia-sotsial-demokratiia-popytka-proekta Социал-демократический проект Михаила Горбачева, созданный им спустя девять лет после перестройки и ухода в отставку с поста президента СССР, продолжался неполных пять лет.
23 ноября 1999 года Горбачев публично объявил о создании Объединенной социал-демократической партии, был избран председателем Инициативного комитета. Проект завершился 22 мая 2004 года, когда Михаил Сергеевич заявил о решении сложить полномочия лидера Социал-демократической партии России — это произошло на пленуме партии. Михаил Горбачев в президиуме съезда. Фото: Игорь Зотин / ИТАР-ТАСС.
«Социал-демократизация идеологии и политики»
Арчи Браун, выдающийся историк и биограф Горбачева, пишет: «Было бы неправильным пытаться определить тот момент, когда Горбачев перестал быть коммунистом и стал социалистом социал-демократического склада, поскольку такого «момента прозрения» никогда не было.
Его идеи эволюционировали с годами, иэта эволюция стала особенно быстрой в период второй половины 1980-х годов».
То, что Горбачев позже назвал «социал-демократизацией идеологии и политики КПСС», продолжалось, набирая силу, в течение всех шести лет перестройки. «Именно к социал-демократической модели тяготела вся перестроечная стратегия, предложенная Горбачевым», — писал философ Вадим Межуев.
Логическим продолжением этой стратегии, вспоминал сам Горбачев, было принятое на июльском (1991 года) Пленуме ЦК КПСС решение «провести внеочередной съезд в ноябре этого года и реформировать КПСС. Была выработана и должна быть внесена на съезд новая программа социал-демократического толка. Однако августовский путч, а затем беловежские соглашения похоронили этот план, равно как и новый Союзный договор».
В 2000 году только что избранный председатель Российской объединенной социал-демократической партии (РОСДП) М.С. Горбачев заявил, что партия предлагает «социал-демократическую альтернативу для России».
Постперестроечный проект Горбачева был не только идейным продолжением и переосмыслением перестройки, но прошел те же этапы, что и перестройка, — восходящий и нисходящий. Этот проект можно назвать «рифмой перестройки».
Начало: РОСДП
В начале XXI века стали говорить и писать о том, что в России формируется левоцентристское политическое направление. Оно противостояло как теряющим доверие населения либералам из 1990-х, так и КПРФ, которая, оставаясь массовой партией, не предлагала проекта будущего, но традиционно объединяла «протестный электорат», который ностальгировал по советскому прошлому.
Через два дня после учреждения РОСДП в марте 2000 года было опубликовано заявление Пленума Политического комитета партии, в котором говорилось: «Мы поддержим действия по укреплению авторитетной власти, но решительно выступим против попыток установить авторитарный режим; мы будем выступать против того, чтобы трудности экономических реформ переложить с наиболее обеспеченной части населения на людей труда».
Восходящий этап горбачевского проекта охватывает 2000–2001 годы.
На момент создания РОСДП ее членами заявили себя более 9 тысяч человек в 70 регионах России. Тогда, в начале 2000-х, многим из тех, кто был вовлечен в социал-демократический проект, казалось, что начинается признание его значимости и своевременности. Даже Путин говорил Горбачеву, что «страна у нас социал-демократическая».
Горбачев совершал по делам партии поездки в Петербург, в города Центральной России, Урала и Западной Сибири. Стала регулярно выходить газета «Социал-демократ» — официальный орган партии. Съезд Российской объединенной социал-демократической партии (РОСДП). Фото: Александра Данилюшина / ИТАР-ТАСС.
Объявила о себе молодежная организация РОСДП — Российский социал-демократический союз молодежи. Был сформирован Общественный совет партии — в него вошли известные и авторитетные люди, такие как академики Олег Богомолов и Виталий Гольданский, писатель Даниил Гранин, драматург Михаил Шатров, театральный режиссер Юрий Любимов, кинорежиссер Савва Кулиш, бывший мэр Москвы Гавриил Попов, декан факультета журналистики МГУ Ясен Засурский, главный редактор «Общей газеты» Егор Яковлев, депутат Думы РФ, член фракции партии «Яблоко» Виктор Шейнис.
Политический комитет РОСДП объявил о формировании консультативного органа, в который готовы войти все ведущие профессиональные союзы России: социал-демократы намерены отстаивать интересы наемных работников и бюджетников.
Устанавливались международные контакты с социал-демократическими политиками Германии, Франции, Португалии, Горбачев встретился с председателем Социнтерна Антонио Гутерришем, для партии открывалась перспектива вступить со временем в Социалистический интернационал. Партийный билет Михаила Горбачева.
Развитие проекта: СДПР
В конце 2001-го РОСДП объединяла чуть более 10 тысяч человек в 75 российских регионах. На предыдущих парламентских выборах 1999 года небольшие левоцентристские партии получили в сумме крайне незначительный процент голосов избирателей, поэтому РОСДП было необходимо избежать попадания в эту политическую нишу.
В апреле 2001 года был запущен процесс подготовки объединения РОСДП и РПСД (Российской партии социальной демократии), возглавляемой тогда губернатором Самары Константином Титовым. Объединение состоялось на III съезде РОСДП, 23 ноября 2001 года. Новая партия получила название Социал-демократическая партия России (СДПР).
Это стало поворотной точкой в социал-демократическом проекте Горбачева. Он обосновывал решение об объединении необходимостью превращения социал-демократии в политическую силу, способную проявить себя на ближайших парламентских выборах: «Первым серьезным испытанием должны стать выборы в Госдуму в 2003 году. К ним или даже раньше мы уже должны подойти в рамках одной партии».
Горбачев понимал риски, которые несет объединение с Титовым, политически близким тогдашним либералам и Борису Ельцину. Но „

Горбачев создавал не оппозиционную тусовку, а политическую партию.
Он трезво оценивал шансы РОСДП: организационно и финансово они были явно недостаточны для участия в парламентских выборах 2003 года. Объединение с партией Константина Титова было вынужденным компромиссом, но оно давало социал-демократам шанс заявить о себе.
Государственная регистрация СДПР произошла 22 мая 2002 года. К этому времени в партии уже насчитывалось около 30 тысяч человек, ее отделения были в 83 регионах России. Незадолго до регистрации СДПР в Москве прошла консультативная встреча ее руководства с вице-президентом Социнтерна Дьюлой Хорном и генеральным секретарем Социнтерна Луисом Айалой. После состоявшегося объединения шансы на то, что российские социал-демократы будут приняты в Социнтерн, повысились. Обсуждалась возможность проведения очередного Конгресса Социнтерна в Москве весной следующего года. Нисходящий этап: 2003–2004 годы
По мере приближения парламентских выборов социологические опросы показывали, что значительная часть населения, которое в течение предыдущих десяти лет отчуждалось от политики и демонстрировало пассивность, становится агрессивно-недоверчивым. В целом ряде регионов на местных выборах при большой доле неявки до трети пришедших избирателей голосовали «против всех». Осенью 2002 года ВЦИОМ опубликовал данные, согласно которым доля «не доверяющих никому из политиков» приблизилась к трети опрошенных. Рейтинг «не доверяющих никому» существенно превышал уровень доверия к любому из действующих политиков, кроме президента России. Такая ситуация была крайне неблагоприятной для появления на выборах политических игроков в лице новых партий, которые могли претендовать на поддержку недовольного населения. Это имело прямое отношение к выборной перспективе Социал-демократической партии России.
Государственная регистрация СДПР произошла 22 мая 2002 года. К этому времени в партии уже насчитывалось около 30 тысяч человек, ее отделения были в 83 регионах России. Незадолго до регистрации СДПР в Москве прошла консультативная встреча ее руководства с вице-президентом Социнтерна Дьюлой Хорном и генеральным секретарем Социнтерна Луисом Айалой. После состоявшегося объединения шансы на то, что российские социал-демократы будут приняты в Социнтерн, повысились. Обсуждалась возможность проведения очередного Конгресса Социнтерна в Москве весной следующего года. Нисходящий этап: 2003–2004 годы
По мере приближения парламентских выборов социологические опросы показывали, что значительная часть населения, которое в течение предыдущих десяти лет отчуждалось от политики и демонстрировало пассивность, становится агрессивно-недоверчивым. В целом ряде регионов на местных выборах при большой доле неявки до трети пришедших избирателей голосовали «против всех». Осенью 2002 года ВЦИОМ опубликовал данные, согласно которым доля «не доверяющих никому из политиков» приблизилась к трети опрошенных. Рейтинг «не доверяющих никому» существенно превышал уровень доверия к любому из действующих политиков, кроме президента России. Такая ситуация была крайне неблагоприятной для появления на выборах политических игроков в лице новых партий, которые могли претендовать на поддержку недовольного населения. Это имело прямое отношение к выборной перспективе Социал-демократической партии России. Пленум центрального правления СДПР . Фото: Олег Булдаков / ТАСС.
Одним из первых заметных признаков «похолодания» в отношении к горбачевскому проекту была реакция СМИ на участие колонны СДПР во главе с Горбачевым в первомайской демонстрации в Москве. Корреспондент газеты «Московский социал-демократ» отметил: «Еще накануне по многим телеканалам Михаила Сергеевича показывали как счастливого деда, выдававшего замуж свою прелестную внучку. Сегодня — совсем другой сюжет. Корреспондентов мало интересуют — или совсем не интересуют — те лозунги и плакаты и тот флаг, под которым вместе с народом вышел на демонстрацию первый и последний президент СССР».
Примерно в те же дни вышла «обличающая» Горбачева программа популярной телепередачи «Момент истины», а депутат Думы от КПРФ Светлана Савицкая направила в Генпрокуратуру РФ запрос по поводу расследования деятельности Горбачева.
В середине июня в «Новой газете» было опубликовано предвыборное Заявление Социал-демократической партии России. В нем сформулировано кредо российских социал-демократов: «У нас ясные, проверенные временем, общие для всех социал-демократов политические цели и нравственные принципы. Мы решительные противники номенклатурно-олигархического курса реформ, при котором в выигрыше оказываются немногие, а основные тяготы ложатся на большинство — интеллигенцию, рабочих, крестьян, пенсионеров, мелких и средних предпринимателей». В Заявлении постулировалась связь с международной социал-демократией и российской традицией, прерванной в начале XX века из-за раскола между меньшевиками и большевиками, не сумевшими предотвратить скатывание страны к тоталитаризму.
В месяцы перед выборами углубился конфликт между лидером и председателем партии — Михаилом Горбачевым и Константином Титовым. Главный конфликт — по вопросу участия партии в предстоящих выборах депутатов Государственной думы — назревал примерно с лета 2003-го. Этот конфликт был публично явлен во время II съезда СДПР, 19 сентября.
Перед началом съезда, на пленуме центрального правления СДПР, Горбачев и его сторонники выступили за полноценное участие в выборах по партийным спискам. Однако большинство участников пленума поддержало Титова, который предлагал ограничиться на выборах только одномандатниками. Горбачев заявил: «Я остаюсь на позиции, что надо идти партией. Мы только начинаем, и мы как раз показываем характер — молодая партия, и рискуем, идем, вступаем в диалог с обществом — пусть оно решает. Я считаю: мы вместе должны с Константином Алексеевичем идти во главе списка. Я бы его на первое место поставил как председателя партии».
После того как Горбачев и Титов высказали две разные позиции по вопросу об участии партии в выборах, подавляющее большинство делегатов проголосовало в пользу предложения Титова, который в своем выступлении утверждал, что выдвижение одномандатников СДПР согласовано с Партией жизни, «Единой Россией», ЛДПР и «Яблоком». Социал-демократической партия России (СДПР). Фото: Борис Кавашкин / ИТАР-ТАСС.
В конце октября в Бразилии состоялся ХХII Конгресс Социалистического интернационала. Политическая организация из России — СДПР — впервые в истории получила приглашение на участие в Конгрессе. Председатель СДПР Титов, возглавлявший делегацию, сообщил, что партия войдет в Социнтерн со статусом консультативного члена. Это оказалось последним крупным достижением партии — разумеется, оно было бы невозможно без Горбачева.
На выборах в Думу 7 декабря в СДПР баллотировались только кандидаты-одномандатники, никто из них в Думу не прошел. Хотя партия продолжала существовать, было заметно, что после II съезда и неудачного выступления на выборах в Думу социал-демократический проект перешел в стадию завершения. Как и предвидел Горбачев, фактически отказ СДПР от участия в выборах по партийным спискам не только организационно ослабил ее, но лишил политической воли и перспективы.
После выборов Горбачев, все еще оставаясь лидером СДПР, ясно видел, как Титов подчиняет себе партию и переформатирует проект, чтобы передать его в другие руки. 22 мая 2004 года на заседании Политсовета партии Михаил Сергеевич сложил полномочия лидера СДПР. Он не скрывал причину своего решения: «Я потерял доверие к председателю партии Константину Титову. И в политическом плане, и в человеческом».
После ухода Михаила Сергеевича в отставку партия продолжала существовать еще три года. Хотя она по-прежнему называлась СДПР, это была уже другая партия, другой проект. СДПР ликвидировали 18 июля 2007 года по решению суда из-за «несоответствия Федеральному закону «О политических партиях». *
Проект Горбачева прервался в тот момент, когда он мог бы выйти на следующий виток развития. Это тоже рифмуется с «прерванным полетом» перестройки.
Был ли этот проект ошибкой Горбачева или его заветной мечтой, неточной оценкой сложившихся политических и культурных реалий — тогда как политика только «искусство возможного»? Вспоминая то время, могу с большой долей уверенности сказать, что Михаил Сергеевич не только отстаивал глубоко сродственную ему идею социал-демократии, но постоянно анализировал, тестировал реальную политическую и социальную ситуацию. Он привлекал к этому лучших из тогдашних экспертов, исследователей, гражданских и политических активистов.
Горбачев был убежден, что социал-демократия — стратегический выбор России. Он использовал все возможности и отпущенное ему время жизни, чтобы дать проекту шанс. „

Он осознанно и с полной политической ответственностью продвигал проект, ориентированный на будущее, рассчитанный на молодые поколения людей в России, для которых, говоря точными словами Юрия Щекочихина, он своей перестройкой «создал новое жизненное поле». ]]> Wed, 23 Jul 2025 07:17:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/23/mozgopravka https://gorby.media/articles/2025/07/23/mozgopravka Юбилей Российской академии наук в ГКД. Фото: Валерий Шарифулин / ТАСС.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ СИНЕОКОЙ ЮЛИЕЙ ВАДИМОВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА СИНЕОКОЙ ЮЛИИ ВАДИМОВНЫ.
Четвертый год военных действий в Украине начался с масштабной кампании по ужесточению государственной политики в сфере науки и образования. Репрессии в научном сообществе — часть радикальной перестройки всех сфер общественной жизни. Ее цель — замена общечеловеческих ценностей на «русские духовно-нравственные традиционные ценности» в отдельно взятой стране. Иными словами, победа большого «русского мира», центр которого в Кремле, а границы нигде не заканчиваются, над мировой цивилизацией.
Запреты и страхи
Массированная атака государства на главные опоры демократии — образование, средства массовой информации и судебную систему — началась накануне ***. Российские ученые были самой многочисленной профессиональной группой, не поддержавшей российские военные действия в отношении Украины. Согласно опросу, проведенному в феврале-марте 2022 года социологической службой Russian Field, против специальной военной операции высказалось 85% опрошенных представителей научного сообщества, а «за» — лишь 8%. И хотя до сих пор репрессии в научном сообществе не получили большого общественного резонанса, очевидно, что результаты чисток в науке и образовании отразятся на всем российском обществе.
С течением военного конфликта «меры безопасности», применяемые государством против интеллектуалов, становятся все жестче. Среди «иноагентов» немало ученых и профессуры. Законодательство в отношении «иностранных агентов» ужесточается по спирали. Апрельское 2025 года решение Минюста запрещает «иноагентам», в том числе ученым, с 1 сентября 2025 года заниматься образовательной и просветительской деятельностью, грозя не только штрафами, но и судебным преследованием. Фактически это запрет на профессию.
Российские власти преследует независимые и оппозиционные исследовательские и учебные русскоязычные центры за рубежом, постоянно пополняя ряды нежелательных для РФ организаций (на сегодняшний день их больше 200). Как следствие, „

российские ученые вынуждены избегать любых контактов с академическими учреждениями из «недружественных стран».
Госдума приняла в первом чтении закон, который запрещает российским ученым и профессуре без согласования с ФСБ сотрудничать с иностранными коллегами и научными организациями. В современном мире «суверенизация науки» фактически означает запрет на нее.
Самоконтроль и осторожность публикаций в социальных сетях, слухи об обысках, задержаниях, угрозы закрытия счетов и ареста имущества погрузили академическое сообщество в атмосферу страха. Ученых объявляют находящимися под «иностранным влиянием», на них заводят уголовные дела, их книги убирают из магазинов и библиотек. По данным T-invariant*, с 2022 года по конец марта 2025-го 89 человек из научного сообщества столкнулись с репрессиями: 64 ученых, 18 студентов и аспирантов, семь преподавателей. Возбудили 41 уголовное дело, 29 административных, 19 человек были уволены.
Отголоски нарастающего кризиса в американских университетах повышают градус страха в российской академии, парализуя и заставляя замолчать даже тех, кто уехал из России. Страх подставить под удар оставленных в России, лишиться собственности и возможности пересекать границу РФ уравнивает самоцензуру уехавших и оставшихся. Большая часть российского научного сообщества замкнулась и напряженно молчит, принимая конформизм за солидарность, а отсутствие активной поддержки вооруженных действий — за сопротивление.
Игра на ФАНО
Немногочисленные покинувшие Россию ученые, как и постреволюционная эмиграция 100 лет назад, стараются создать за рубежом свободные исследовательские и образовательные структуры. В прошлом веке свою миссию ученые-эмигранты видели в сохранении своей национальной и культурной идентичности, в развитии русскоязычных интеллектуальных и религиозных традиций за рубежом. Сегодня цель академии в эмиграции иная: стать органичной частью мирового научного сообщества, актуализируя российское интеллектуальное наследие и сохраняя академические связи с коллегами по обе стороны российской границы. .
Кампания по замене авторитетных ученых на активных сторонников политики Кремля в руководстве российских университетов, научных фондов и исследовательских центров идет в соответствии со схемой, описанной Ханной Арендт в книге «Истоки тоталитаризма». Тоталитарные режимы заменяют компетентных руководителей на некомпетентных лоялистов. Одной из первых жертв стала Московская высшая школа социальных и экономических наук (Шанинка), ректор которой Сергей Зуев был смещен со своей должности и арестован еще осенью 2021 года.
Затем в Шанинке была закрыта программа Artes Liberales, а недавно Рособрнадзор запретил набор студентов с 1 сентября 2025 года. В Высшей школе экономики в 2020 году была уничтожена кафедра конституционного права, а в феврале 2022 года закрыта программа «Публичной политики и прав человека». Пострадали и Европейский университет в Санкт-Петербурге, и Смольный колледж (факультет свободных искусств и наук) в Санкт-Петербургском государственном университете.
Российская академия наук практически исчезла из поля зрения общественности. В отличие от ректоров крупнейших российских университетов, Академия не поддержала публично начало специальной военной операции. Более того, несколько десятков членов Российской академии наук подписали 24 февраля 2022 года открытое письмо с требованием прекратить *** в Украине.
Весной 2022-го руководство РАН было переизбрано. Российская академия наук не вмешивается в политику государства и не предпринимает попыток открыто защищать ученых от преследований. Ряд академических институтов (например, Институт проблем передачи информации РАН, Институт философии РАН, Институт этнологии и антропологии РАН и др.) оказались в крайне сложной ситуации из-за травли со стороны Z-блогеров и ультраправых СМИ. Зловещая ситуация сложилась в Сибирском отделении РАН, где идут задержания, ученых отправляют в тюрьмы на огромные сроки за «государственную измену». Сергей Зуев во время заседания в Никулинском суде. Фото: Софья Сандурская / ТАСС.
Независимость Российской академии наук сменилась государственным контролем. Первый этап утраты РАН своей автономии был связан с потерей финансовой самостоятельности. В 2013 году на правительственном уровне было принято решение объединить Российскую академию наук, Российскую академию сельскохозяйственных наук и Российскую академию медицинских наук. Слияние трех академий было проведено по «формуле двух ключей»: около четырехсот научно-исследовательских институтов РАН перешли под управление Министерства образования и науки. В ведении академиков осталось научное руководство исследованиями, проводимыми в институтах, и экспертная деятельность. Все финансирование исследовательских проектов сосредоточилось в министерстве.
Период транзита длился пять лет — с 2013-го по 2018-й. Все это время академические институты подчинялись Федеральному агентству научных организаций (ФАНО), которое управляло российской наукой, образованием, здравоохранением и агропромышленным комплексом, а заодно и имуществом Российской академии наук. Главным итогом деятельности этой структуры стала классификация всех научно-исследовательских институций России по трем категориям: лидеры, которым было повышено финансирование; организации второй категории, которым было предписано принять меры для улучшения своей работы; третьесортные институции, которые предписывалось реорганизовать или ликвидировать. В результате число институтов сократилось на четверть, и само ФАНО тоже было упразднено. А вот Минобрнауки России превратилось из одного министерства в два: Министерство просвещения РФ и Министерство науки и высшего образования РФ. Все оставшиеся после реформирования институты РАН перешли под управление Министерства науки и высшего образования РФ.
Заключительный этап потери автономии РАН пришелся на 2024 юбилейный год. К 300-летнему юбилею Академия инициировала появление попечительского совета РАН. Подобного органа в Академии никогда не было. В мае 2024 года на ежегодном общем собрании Российской академии наук академики обратились к президенту Путину с просьбой возглавить попечительский совет. Комиссия по уставу РАН объявила, что создание попечительского совета могло бы укрепить положение академии, повысить ее статус. Решение было принято абсолютным большинством: против проголосовал только один академик, семь воздержались. Таким образом, РАН отказалась от своей независимости, а президент Путин стал первым российским лидером (после Сталина, избранного в 1939 году почетным членом АН СССР), занявшим должность в Академии наук.
22 ноября 2024 года Владимир Путин внес в Госдуму законопроект с поправками к Федеральному закону № 253-ФЗ «О Российской академии наук, реорганизации государственных академий наук и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации».
По этому закону попечительский совет РАН (численностью не более 20 человек) под руководством президента РФ будет заниматься определением приоритетных направлений деятельности академии, регулировать численность академиков и членов-корреспондентов и контролировать международное сотрудничество РАН. Владимир Путин во время встречи с руководителем РАН Геннадием Красиковым. Фото: Михаил Метцель / пресс-служба президента РФ / ТАСС.
Без страховки
Система высшего образования с началом военных действий в Украине переживает период нарастающей турбулентности. С одной стороны, продолжаются увольнения нонконформистов из числа преподавателей и студентов, а с другой — идет отмена ряда преподаваемых дисциплин и внедрение новых учебно-методических программ. „

В 2025 году обстановка в университетской среде достигла пика тревожности. Ректоров и проректоров университетов в небывалом прежде количестве сажают за нарушения миграционной политики, нецелевое использование финансов, взятки и коррупцию.
Поддержка спецоперации и патриотическая риторика не служат больше страховкой от преследований. Среди преследуемых немало и тех, кто в 2022-м подписал письмо ректоров в поддержку СВО. За последний год было арестовано руководство университетов из Калининграда, Воронежа, Астрахани, Нижнего Новгорода, Ульяновска, Черкесска, Кургана, Пскова, Тамбова и других вузов. Сложно сказать, какой процент составляют аресты по политическим мотивам, но тренд на нагнетание паники в сфере высшего образования очевиден. Вал доносов студентов на преподавателей и преподавателей на студентов достиг своего пика за последнюю четверть века.
Происходящее дискредитирует науку и образование, снижает уважение и доверие общества к ученым и профессуре.
К началу нового академического года 2025–2026 готовится много нововведений. Александр Дугин требует урезать и спрессовать систему образования в России. Ему вторит Владимир Мединский, призывающий пересмотреть стандарты образования и сократить время на учебу. Путин заявил, что господдержка нужна исключительно для тех университетских специальностей, которые способны обеспечить технологическую независимость и технологическое лидерство страны (математика, физика и естественные науки). По специальностям, признанным правительством «невостребованными», набор в вузы будет ограничен с 2026 года.
ОРГпартработа
Разоблачения и публичные наказания ученых готовят общественное мнение, с одной стороны, к постоянному ужесточению законодательства, а с другой — к мировоззренческой перестройке российской науки и образования в соответствии с новой системой «традиционных ценностей». Идеологической основой этого процесса выступает новая идентичность России как государства-цивилизации: большой «русский мир», противостоящий западноцентризму. Идеологема «Россия — государство-цивилизация» фигурирует в официальных документах Кремля с 2022 года. Однако Владимир Путин начал использовать этот концепт уже в 2012 году. В своей программной статье «Россия: национальный вопрос» он писал: «Самоопределение русского народа — это полиэтническая цивилизация, скрепленная русским культурным ядром. И этот выбор русский народ подтверждал раз за разом — и не на плебисцитах и референдумах, а кровью. Всей своей тысячелетней историей». Противопоставляя русскую цивилизацию европейской цивилизации, кремлевские смысловики перелицовывают сталинское наследие на современный лад: выступая на торжественном заседании московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями 6 ноября 1944 года, Сталин говорил о цивилизации Европы, спасенной советским народом от фашизма.
Социальные и гуманитарные науки в России постепенно становятся, как было в советское время, инструментом политической пропаганды. Задача, поставленная Кремлем перед российским научным сообществом, ясна — внедрение традиционных ценностей «русского мира» путем перестройки научно-образовательного процесса. Фото: Агентство «Москва».
Популяризация традиционных ценностей на государственном уровне началась в преддверии *** с Украиной и была легитимизована в новом тексте Конституции России, принятом в 2020 году (статья 114 Конституции РФ гласит, что государство обеспечивает проведение политики сохранения традиционных семейных ценностей). Стартом к формированию «целостного мировоззрения, основанного на традиционных духовно-нравственных ценностях», послужил Указ президента Российской Федерации № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (от 9 ноября 2022 года).
Запрос на исполнение этого указа вызвал жесткую конкуренцию среди Z-«реформаторов», активно пиарящих свои алгоритмы внедрения нового мировоззрения и формирования общероссийской гражданской идентичности России как государства-цивилизации.
Важной вехой в перестройке образовательной сферы стало январское 2023 года заседание Совета Федерации по вопросам перспектив развития образования, на котором было заявлено прямо, что в России необходимо изменить подход к преподаванию всех гуманитарных и социальных дисциплин. Речь шла о недопустимости сложившейся ситуации: пока российские воины борются с «коллективным Западом» на полях сражений, университеты продолжают использовать учебники и методические пособия, представляющие западноцентричное мировоззрение. Патриарх Кирилл выразил надежду, что «священная война с Западом», которую ведет Россия в Украине, изменит ситуацию и в российском образовании.
Первым шагом в направлении формирования нового мировоззрения молодого поколения россиян стал запуск 1 сентября 2023 года во всех университетах России обязательного для первокурсников предмета «Основы российской государственности» (ОРГ). Этот учебный курс был разработан в Президентской академии под руководством проректора и научного руководителя проекта «ДНК России» Андрея Полосина. Сам Полосин называет свой курс цивилизационных основ России «суверенной моделью гуманитарного знания». Он посвящен «ценностно-мировоззренческим основам российской цивилизации и ее роли в формировании современного справедливого многополярного мира» и призван противодействовать «культурной и информационной экспансии Запада». Курс нацелен на критику «псевдолиберальных ценностей Запада» и консолидацию молодежи вокруг традиционных ценностей, которые «обеспечивали существование российского государства в прошлом и гарантируют его победы в будущем»: согласие и сотрудничество внутри общества, соборность и коллективизм, единство общества и власти и т.п. Андрей Полосин. Фото: Михаил Синицын / ТАСС.
Полосинский учебник был подготовлен коллективными усилиями трех десятков университетов и при участии начальника управления президента по вопросам мониторинга и анализа социальных процессов Александра Харичева на базе РАНХиГС. Собственно, учебников по основам российской государственности два: один для студентов, изучающих социогуманитарные науки (под редакцией Сергея Перевезенцева), а второй — для студентов естественнонаучных и инженерно-технических специальностей (под редакцией Алексея Ларионова, иеромонаха Родиона). Плюс учебно-методический комплекс для преподавателей. В аннотации говорится, что в учебнике представлены материалы, «посвященные историческому развитию России, цивилизационному измерению ее государственности, традиционным духовно-нравственным ценностям российского общества, политическому устройству страны, а также актуальным вызовам, ответ на которые составляет важнейшую задачу государственного стратегического планирования».
Усовершенствование курса ОРГ идет полным ходом. К 1 сентября 2025 года запланирован выход 10 новых пособий по основным гуманитарным общественным дисциплинам «Педагогика», «Экономика» и ряду других, включая «Историю Новороссии». „

Курс «Основы российской государственности» вызвал не только критику оппонентов Кремля, но и дискуссии в Z-сообществах, начавших вносить правки и предлагать свои варианты комплементарных пособий.
Энтузиазм как респектабельных, так и маргинальных идеологов «суверенного русского мира» породил вал предложений по реформированию преподавания философии, истории, экономики, права и других гуманитарных дисциплин. Учеба в ВПШ
Оперативно откликнулось объединение региональных «творческих и деятельных «мечтателей» (движение «Русская мечта», rusmechta.ru), возглавляемое Александром Прохановым. В декабре 2023-го они провели круглый стол «Стандарты и каноны мировоззренческих дисциплин в системе образования России: от западного глобализма к оптике собственной цивилизации», на котором предложили свой канон российского образования и стандарты гуманитарных дисциплин. Были обсуждены соображения Z-социолога Сергея Баранова, Z-философов Анатолия Черняева и Светланы Ильинской, Z-историка профессора кафедры государственной политики факультета политологии МГУ Вардана Багдасаряна и других.
В Российском государственном гуманитарном университете, взявшем шефство над батальоном «Спарта», под задачу усовершенствования и пропаганды «суверенной модели гуманитарного знания» была открыта Высшая политическая школа имени Ивана Ильина (любимого философа Путина). Директор школы — Александр Дугин (позиционирующий себя главным философом Путина). На круглом столе в Совете Федерации в январе 2024 года создание этого центра было представлено как важнейшая часть «священной войны с Западом». Этот и не учебный, и не исследовательский центр создавался для патриотических методических занятий с проректорами вузов по воспитательной работе. Целью структуры является изменение ситуации в сфере образования и выстраивание мировоззренческого базиса русскоцентричной цивилизации путем внедрения «истинных русских ценностей», а заодно и переписывание истории русской философии. Первая лекция Дугина в МГУ. Фото: МГУ.
Весной 2025 года Z-медиа и социальные сети анонсировали первые плоды ВПШ: «Вестернологию», университетскую дисциплину, изобретенную Дугиным, и курс Владимира Варавы «История русской философии. Сокровенное и обжигающее».
Дугинский факультативный мини-курс без экзаменов и зачетов «Введение в вестернологию. Политический аспект» был запущен 31 марта 2025 года на факультете политологии МГУ. Судя по информации на сайте факультета, весь курс состоит из двух лекций. Дугин так определил суть своего предмета: «Вестернология — это помещение западной традиции в исторический контекст наряду с другими цивилизациями. Любая цивилизация считает, что ее особенное — это всеобщее. Так поступают не только Запад, но и Китай, Индия, исламский мир. Но только Запад додумался поставить знак равенства между собой и человечеством».
Главными атрибутами враждебной западной цивилизации Дугин называет индивидуализм, либеральную демократию, «гендер-политику», неограниченную миграцию, глобализм и интернационализм. Появление Дугина в весеннем семестре оценивается факультетом политологии как введение к более масштабному курсу лекций, который директор ВПШ им. Ильина начнет читать в МГУ в осеннем семестре 2025 года. .
В замахе Дугина на новое прочтение и трактовку русской философской традиции есть особый комизм. Известно, что он отказывает русской философии в какой-либо ценности и самостоятельности. Наиболее ясно его позиция выражена в книге «Мартин Хайдеггер: возможность русской философии» (2011). В аннотации объявлено: «Русской философии не существует, и возможность ее возникновения блокирована дисгармоничным сочетанием европейского модерна с архаическими пластами русского народного мировосприятия». Названия разделов книги весьма красноречивы: «Владимир Соловьев: маргинал европейского дискурса», «Петр Чаадаев: философия как русофобская практика», «Иван Ильин: русский патриотизм на прусский манер», «Советская философия как токсические отходы» и т.д. Сегодня Дугин призывает преодолеть имеющуюся «карикатурную пародию» на философию в России и создать настоящую русскую философскую традицию.
Первым из команды Дугина откликнулся на его призыв специалист по русской философии, танатологии и женской экзистенции (!) Владимир Варава. «Уникальный курс» курс Варавы стартовал 13 марта в клубе «Солнце Севера». В аннотации сказано, что «Курс будет способствовать становлению полноценного русского самосознания слушателей, формированию навыков аналитического и критического мышления и научит глубоко и экспертно разбираться в духовных, культурных, политических процессах современности». Все пять лекций приобрести можно на сайте «Солнца Севера» за скромную плату. Начинается курс с обсуждения «русофобских и русофильских тенденций по отношению к русской философии» и «идеологических (либеральных) искажений русской философии в постсоветский период». Потом речь идет о «многообразии языков русской философии», в том числе о «невербальном стиле русской философии». Заканчивается курс лекцией «Метафизика любви, пола и брака».
Еще раньше школы Дугина в РГГУ появился другой идеологический центр — «Институт наследия и современного общества», конкурирующий с дугинским на ниве разработки новых образовательных гуманитарных программ, основанных на традиционных ценностях. Задача института: разработка «ценностно-смысловых и интеллектуальных оснований стратегического развития России». Руководит институтом Валерий Фадеев, советник президента РФ и глава Совета по правам человека и гражданскому обществу при президенте РФ, председатель попечительского совета Луганской государственной академии культуры и искусств имени М. Матусовского.
Фадеевский институт активно участвует в разработке новых принципов воспитания молодежи, предлагает свои рекомендации по поводу того, как «привить истинные ценности» учащимся вузов, средних школ и колледжей, а также по работе с детьми мигрантов и искусственным интеллектом, по введению в школах РФ интегрального балла и оценки за поведение, по стратегии БРИКС. Телеграм-канал Института наследия и современного общества, названный так же, как и монография Фадеева «Преображение гуманизма» (РГГУ, 2022), представляет кредо института: «Ценностная проблематика всегда актуализируется в кризисные периоды истории… Россия является цивилизацией. И для того, чтобы воспроизводиться как цивилизация и поддерживать собственный культурный суверенитет, российской социально-государственной системе необходимо осознавать, понимать и защищать собственные ценности».
Зиновьевский блокпост
Близкие Дугину и Фадееву задачи на философском факультете МГУ взял на себя Международный научно-образовательный центр имени А.А. Зиновьева под руководством вдовы философа Ольги Зиновьевой и Дмитрия Винника. Наряду с безостановочными попытками внедрить в образовательные программы обязательное изучение работ Александра Зиновьева центр специализируется на политических доносах. В отсутствие собственных свежих идей центр повышает градус «патриотизма» и ведет жесткую борьбу с представителями академической науки. В марте 2025 года лидер зиновьевского клуба, вдова Александра Зиновьева Ольга Зиновьева, в очередной раз призвала Госдуму начать «идеологическое разминирование» гуманитарных и общественных наук внутри России: «На фоне происходящего бесчинства, отсутствия реакции сверху на антипатриотические действия сотен ученых и членов РАН (всем известны их антироссийские воззвания в первые дни СВО) не имеем ли мы дело, по сути, с коллективной персоной нон-грата и коллективным преступлением против Российского государства — в военное лихолетье? Они же заслужили трибунал. А вместо этого подлецов, проходимцев, предателей и оборотней в академических мантиях осыпают наградами и бюджетами… Уважаемые коллеги, сегодня мы говорим о жизненной необходимости идеологического разминирования российской гуманитарной науки. Я обращаюсь к депутатам Государственной думы: не оставайтесь в стороне от скандальной ситуации в гуманитарной науке России, сделайте все возможное в соответствии с сутью ваших государственных полномочий и человеческой ответственностью перед нашей Родиной». Виктор Садовничий и Ольга Зиновьева в момент открытия Международного научно-образовательного центра имени А.А. Зиновьева при МГУ. Фото: соцсети.
Не только академический мир, но книгоиздание и книготорговля попали под жесткий контроль. В 2025 году в самых известных интеллектуальных книжных магазинах Москвы («Фаланстер») и Петербурга («Подписные издания») начались облавы и изъятия книг. В предыдущие годы под запретом оказались только издания российских авторов, признанных на родине «иноагентами»: их книги нельзя было рекламировать, но в магазинах и библиотеках книги «иноагентов» были, хоть и лежали на далеких полках, обтянутые непрозрачным пластиком с «иноагентской» маркировкой. Теперь же все, что хоть как-то связано с инакомыслием, изымается из библиотечного доступа и продажи. Даже книги классиков Арендт, Беньямина, Зонтаг, Фуко и других арестовываются и конфискуются полицией.
Хотя сегодня законодательного определения «деструктивного контента» в России не существует, Российский книжный союз начал создание электронного каталога запрещенных властями книг. Эта инициатива касается в первую очередь библиотек. Она предполагает, что в системе Национальной книжной платформы вместе с международным номером издания будут отражаться его идеологические свойства — пропагандирует ли оно «нетрадиционные ценности» и не написана ли книга «иноагентом». „

Контроль за мыслью и словом осуществляет не только государство, но и неравнодушная общественность.
Например, в феврале 2025 года православные активисты потребовали от издательства «Новое литературное обозрение» не выпускать в продажу книгу Константина Пахалюка* «В поисках русской древности» из-за политических взглядов ее автора.
Через несколько дней после этого в московском книжном магазине «Фаланстер» по доносу Z-каналов была сорвана презентация книги «Антифашизм для всех» об убийстве адвоката Станислава Маркелова и журналистки Анастасии Бабуровой.
На четвертом году СВО повседневность академического сообщества превращается в иллюстрацию к давно забытым песням. «Здесь мерилом работы считают усталость»: и исследователи, и преподаватели отмечают снижение работоспособности на фоне растущей отчетности, увеличения бюрократической нагрузки и небывалого количества государственных проверок. «Можно верить и в отсутствие веры, / Можно делать и отсутствие дела…»: молчание и суета поглощают силы и время, выбивают людей из психологического и эмоционального равновесия. Ставшее рутиной присутствие на научных конференциях и учебных мероприятиях Z-общественности, представителей депутатского корпуса и других государственных структур парализуют научную активность и превращает научные дискуссии в выхолощенные постановки.
Здесь нет негодяев в кабинетах из кожи,
Здесь первые на последних похожи
И не меньше последних
Устали, быть может,
Быть скованными одной цепью
Связанными одной целью
Скованными одной цепью
Связанными одной целью…
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Wed, 23 Jul 2025 07:16:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/23/rossiiskaia-korruptsiia-lechitsia-ili-eto-neiskorenimoe-zlo https://gorby.media/articles/2025/07/23/rossiiskaia-korruptsiia-lechitsia-ili-eto-neiskorenimoe-zlo Фото: RBC / TASS.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМИ АГЕНТАМИ ГУДКОВЫМ ЛЬВОМ ДМИТРИЕВИЧЕМ И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ ГУДКОВА ЛЬВА ДМИТРИЕВИЧА И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР».
Коррупция в России — одна из самых старых и затасканных тем. Банальность дискуссий этого рода не делает эту проблему менее значимой в общественном мнении — об этом говорит уже само постоянство подобных разговоров. В марте 2021 года половина опрошенных (49%), отвечая на вопрос, какие из проблем страны они считают самыми труднорешаемыми, заявили — «коррупция».
Никакие другие позиции из списка в 18 задач, которые респонденты ставили перед политическим руководством, не могли сравниться по значимости с этой проблемой: ни рост «экономики» (его называли 24%), ни вопросы «внешней политики» (10%), ни «права человека» (9%). Опросы общественного мнения, проводимые «Левада-центром»* более 30 лет, раз за разом демонстрируют убежденность общества в том, что коррупция неискоренима в России. Даже смена власти, как полагают 65% опрошенных, не сможет снизить уровень коррупции в стране (не согласны с ними в этом отношении 26%, 9% затруднились с ответом; март 2018 г.). 70% горожан считают, что коррупция — это «неизбежное зло», что «это будет всегда». Есть даже оттенок мазохистского удовлетворения в том, как опрошенные говорят, что «Россия одна из самых коррумпированных стран», что «уровень коррупции в России выше, чем в Европе». Так утверждали 52% респондентов в исследовании 2013 года. Более ранние опросы, например, в 2007 году, давали на этот вопрос еще более высокие цифры утвердительных ответов: 58% («меньше, чем в других странах» — говорили лишь 4% респондентов). Как и уничижительная самохарактеристика советского человека — «совок», этот момент указывает на важные особенности национальной идентичности — акцент на «исключительности» (позитивной или негативной, как в этом случае, не так уж важно). Вместе с тем опрос студентов и преподавателей российских вузов, проведенный в 2017 году по большой выборке в 6000 человек, показал, что фактор распространения коррупции не является достаточным основанием для того, чтобы «перестать гордиться страной» (так отвечали 90% опрошенных; противное мнение высказывали лишь 8%).
Обычно, когда в СМИ, в соцсетях, в интернет-изданиях говорят о коррупции, то имеют в виду главным образом коррупцию власти, обличение действий чиновников. Гораздо реже — так называемую «бытовую коррупцию» и ее последствия для морального состояния общества. Неявно предполагается, что население, пытаясь решать возникающие проблемы повседневной жизни, вынуждено соглашаться на вымогательство бюрократии, устанавливающей труднопреодолимые административные барьеры, бумажные препятствия, порождающие волокиту и сложности согласования требований различных ведомственных инструкций, которые составляют саму суть неформального господства и объем чиновничьей ренты. „

Без внимания остается коррупционное поведение самого населения, его готовность к вступлению в такого рода сделки, покупку услуги и т.п., без которых сама власть была бы бессильной.
Мнения населения о масштабах коррупции во власти стабильны и мало меняются под влиянием каких-то ситуативных изменений или событий.
Общественное мнение о таких материях, как коррупция, складывается из многих разнородных источников. Самой общей (и самой главной) причиной следует считать повседневный опыт административного насилия и принуждения, социального неравенства, порождающего сознание «мы–они» (мы — люди, они — власть), который многократно опосредуется, интерпретируется, рационализируется и частично трансформируется в латентное негативное отношение или предубежденность, убеждение в порочности власти. Такого рода представления возникают вне зависимости от того, имел ли сам индивид дело с вымогательством, взяточничеством, злоупотреблениями или нет. Это идеологические производные от других социальных отношений.
Другой важный источник — непосредственный опыт коррупционного взаимодействия с бюрократией разного уровня, принудительное приспособление к разнообразным практикам неформальных решений бытовых проблем — блату, вымогательству, обходу закона, неформальному получению услуг, помощи и т.п., формирующие атмосферу общественного имморализма и цинизма. В 1990-е годы примерно 30% населения регулярно вступало в сомнительные с точки зрения закона и морали коррупционные отношения (мелкие взятки гаишникам, «подарки» учителям, врачам, «услуги» и т.п.); среди предпринимателей этот показатель поднимался до 70%.
таблица 1 .
таблица 2 .
Но такой опыт остается аморфным и не подлежащим обобщению знанием. Для того чтобы он получил санкцию «достоверной всеобщности», нужна авторитетная инстанция, которая бы подтвердила частные подозрения или мнения людей. Эту роль невольно играют официальные средства массовой информации. Последние 10–15 лет почти каждый день федеральные каналы ТВ сообщают о том, что к ответственности (арестованы или возбуждены уголовные дела) привлечены такие-то и такие-то высокопоставленные чиновники, политики, депутаты разного уровня. Имена здесь не важны, поскольку многие россияне убеждены, что вина задержанных не больше, чем других, не тронутых российским правосудием, что в той среде все так или иначе повязаны нарушением закона и круговой порукой. За год, по моим не слишком точным оценкам, набегает примерно 700–900 сообщений разного рода о возбуждении уголовных дел (два-три фигуранта), связанных с взятками, хищениями госсредств, растратами, злоупотреблениями должностных лиц. Такой поток информации от СМИ, выступающих как бы голосом самого государства или его авторитетным представителем, создает общий фон для оправдания неясных подозрений и мнений обывателя. Спектр областей занятости, о которых говорится в таких сообщениях, охватывает все сферы государственного управления — от Министерства обороны, МВД, ФСБ, Следственного комитета, прокуратуры, судов до космической отрасли, сельского хозяйства, Министерства культуры, таможенной службы, образовательных учреждений и т.п. Обвиняемыми при этом могут стать как сенаторы из Совета Федерации (Р. Арашуков), депутаты Госдумы или региональных законодательных собраний (В. Белоусов, Д. Вороненков, А. Митрофанов, К. Ширшов, О. Михеев и др.), так и министры или их замы (А. Сердюков, М. Абызов, А. Улюкаев, С. Сторчак, И. Иванов и др.), начальники департаментов, губернаторы (А. Хорошавин, В. Ишаев, И. Белозерцев, В. Гайзер, А. Соловьев и еще 28 других), мэры городов, руководители госкорпораций, крупных фирм, связанных с госзаказами, ректоры госуниверситетов, высокого ранга военные и проч. Нет такой отрасли, которая была бы свободна от подозрений в коррупции.
таблица 3 .
Помимо сообщений о возбуждении уголовных дел в отношении лиц, занимающих высокое положение в государстве, работает еще один очевидный в повседневном плане фактор: характер демонстративного потребления чиновников и политиков. Скандалы, шумные аресты и возбуждение дел лишь укрепляют подозрения, или точнее — заведомую уверенность массы населения в тотальной коррупции власти. Недоверие распространяется и на публикации сведений о доходах чиновников. Расхождение в декларациях о доходах и образе жизни оказывается сильным фактором массового раздражения (табл. 4). Власти реагируют на этот потенциал массового недовольства и делегитимации системы, принимают законы, засекречивающие сведения о доходах высокопоставленных чиновников и политиков под предлогом защиты персональных данных граждан, что, конечно, лишает интересующуюся публику точных данных, но не снимает сам вопрос о презумпции тотальной коррупции системы.
таблица 4 .
Контекст представлений о власти включает и понимание характера формирования политического класса и его интересов по защите своих позиций. Связь бизнеса и политики — один из самых устойчивых стереотипов российского общественного мнения, появившегося как следствие приватизации в 90-х годах (табл. 5).
таблица 5 .
Преобладающее большинство респондентов убеждено в высокой степени коррумпированности российской политики (так думают 61% опрошенных, противоположное мнение — «низкий уровень» высказывают лишь 4%, март 2018 г.). Такое положение вещей, по мнению 74% россиян, является угрозой для страны, но не вызывает сколько-нибудь массового стремления к изменению такого порядка. Аресты чиновников превратились в рутину, утратив не только свою сенсационность, но и характер скандальности (табл. 6).
Когда мы спрашиваем о распространенности коррупции в каких-то сферах общественной жизни или государственных институтов, мы получаем смешение источников или оснований для ответов: сочетание собственного опыта (или личного опыта ближайшего окружения респондента) с идеологическими представлениями, которые не могут быть получены непосредственно из взаимодействия с закрытыми ведомствами или высшими бюрократическими инстанциями. То, что может думать обыватель о деятельности прокуратуры, таможенной службы, Госдумы, СМИ, региональной власти, крупных банков и т.п., является продуктами многоступенчатой социальной коммуникации, многократного межгруппового пересказа и интерпретирования, оседающих в качестве идеологического содержания «общественного мнения». Напротив, знание о полиции, в особенности — ГИБДД, больницах, школах и т.п., имеет практический и субъективный характер. Приведу для краткости лишь утвердительные ответы нескольких типовых опросов, повторяемых с большей или меньшей регулярностью.
таблица 6 .
Апрель 2007 года: на вопрос, в какой степени распространены коррупция и взяточничество «в милиции», сумма ответов «в значительной степени» + «в какой-то мере» составила 81%, в «военкоматах» — 70%, в «органах регистрации, выдачи разрешений» — 68%, «в органах, учреждениях образования» — 70%, в «здравоохранении, медицинских учреждениях» — 78%, в «налоговых органах» — 65% и т.п. Спустя 10 лет, апрель 2017 года: на тот же вопрос получены такие распределения мнений: «в полиции» — 76%, «в военкоматах» — 56%, в «органах регистрации, выдачи разрешений» — 56%, «в органах, учреждения образования» — 58%, в «здравоохранении, медицинских учреждениях» — 72%, в «органах соцобеспечения» — 41% и т.п. В таких опросах важны не абсолютные цифры, а ранг тех или иных ответов.
Более полный список ведомств, ранжированных по частоте ответов о степени коррупции в них, выглядит следующим образом (табл. 7).
таблица 7 .
Наиболее коррумпированными сферами государственного управления люди считают те, с которыми они чаще сталкиваются в своей повседневной жизни: полиция, медицина, образование. Наименее захваченными коррупцией — церковь, президентскую администрацию и ФСБ, то есть те области общественной и государственной жизни, которые наиболее закрыты от публичного внимания и сохраняют высокий ценностный авторитет.
Однако объем взяток в ГИБДД, поликлиниках и больницах, школах или вузах — относительно небольшой. Откупиться от гаишника противно, но не так дорого. Во всяком случае, стоимость подарков или платы за услуги врачу несопоставимы с размерами откатов или взятками, о которых говорится в материалах, поступающих в связи с арестами высокопоставленных лиц.
Среди направлений государственной политики, которые общественное мнение (но не власти!) в последние пять лет считает приоритетными, «борьба с коррупцией» занимает лишь третье-четвертое место (ее называли в среднем за эти годы 29% опрошенных), после непременного требования «повышения уровня жизни» (40% опрошенных), «повышения качества медицины, доступности системы здравоохранения для населения» (35%), «снижения инфляции и роста цен» (33%). В списке из 17 важнейших политических целей, которые обычно выдвигаются публикой, сохраняющей иллюзию о своем праве давать советы руководству страны о том, что оно должно делать, значимость этих пяти направлений намного превосходит все остальные. Для сравнения: «расширение международного влияния России» или «обеспечение боеспособности российской армии, госбезопасности» актуальным и значимым считают лишь 9% и 13% опрошенных, «обеспечение свободных и честных выборов» или «расширение гражданских прав и демократических свобод», «обеспечение независимости судов» — еще меньше: 6, 4 и 3% соответственно.
На первый взгляд кажется, что коррупция достала россиян. Однако это не больше чем слова, скрывающие собственный имморализм общества и отсутствие какой-либо реакции большей части населения. Социологические опросы показывают двойственные установки населения в отношении коррупции и взяточничества: «коррупция в России была всегда», это — «часть нашей национальной культуры» (53%, август 2014 г.), это как климат, в России зимой холодно, и сделать с этим ничего нельзя; коррупции год от года становится «все больше и больше» (в июле 2000 г. так думали 41%, в 2021 г.— 47%; (см. граф. 1 и граф. 2)).
график 1 .
график 2 .
график 3 .
Во втором случае текущая ситуация обычно сравнивается с идеализированными представлениями о советском времени, о дореформенном состоянии, служащими основаниями для критической оценки настоящего положения дел. Тогда, дескать, был порядок, умеренный достаток, массовый оптимизм, не было межнациональной вражды и ксенофобии, отношения между людьми отличались добротой и тому подобное благолепие. Злокачественной коррупции, как теперь, не было (газеты об этом ничего не писали) и не могло быть среди партийно-хозяйственного руководства.
Этот тип массового сознания допускал существование в те времена только бытовой коррупции, и то — в ограниченных масштабах. Блат, «связи», «несуны» и прочие «пережитки» были предметом карикатур в «Крокодиле», сюжетом милицейского кино или детективов о работе ОБХСС. Мало кто вспоминает «хлопковое дело», Медунова и «сочинско-краснодарское дело», цеховиков, или хотя бы всерьез вдумывается в сюжет «Золотого теленка» Ильфа и Петрова, построенного на расследовании сетевой аферы в «Геркулесе». „

Общая установка — «коррупция растет и ширится» — вытесняет из массового сознания всякую связь коррупции с природой тоталитарного режима, уничтожающего какие бы то ни было условия и механизмы контроля общества над властью и ее институтами
(прежде всего, независимые СМИ и судебную систему как условия гражданского общества), а значит, создающие условия для произвола и появления мафиозно-подобных отношений внутри государственной системы, в конечном счете — отрицательной селекции человеческого материала во власть.
Подчеркну два момента в графике 2. Первый — резкое снижение мнений о распространенности коррупции в России в моменты «патриотической мобилизации» 2014 года и последовавших резонансных скандалов, связанных с отставкой
А. Сердюкова и расследованием злоупотреблений в концерне «Рособоронсервис». Второй — увеличение ответов «меньше» с началом СВО и пропагандой, подавляющей весь негатив, поступающий по мере расследований злоупотреблений, мошенничества, взяточничества в Министерстве обороны в последние годы.
На вопросы, почему так неэффективна борьба руководства страны с коррупцией, обычно ответы сводятся к двум вариантам мнений: первый — власть (президент) хочет бороться с ней, но ей (ему) препятствует сама бюрократия; второй — «власть сама повязана коррупционными отношениями» и связями, а потому не заинтересована в реальном снижении злоупотреблений и коррупции бюрократии, опирается на нее и т.п.
Каждый раз, когда возникал очередной громкий скандал в высших кругах, социологи спрашивали, что это значит, как люди понимают такие события. Наиболее устойчивыми являются первая и третья позиция ответов, приводимых в таблице 9 (вера в серьезные намерения власти бороться с коррупцией и борьба кланов за передел сфер влияния, слив компромата на аппаратных противников, грызня бульдогов под ковром). Колебания ответов средней позиции оказываются ситуативно более обусловленными (одно дело, когда речь идет о прокурорах или милицейских чинах — «оборотнях в погонах», другое дело — скандальные детали отставки министра обороны).
таблица 8 .
Судя по данным таблицы 9, сравнительно небольшая часть населения (от одной пятой до трети) готова верить словам руководства страны о его стремлении к полной ликвидации злоупотребления и недобросовестности в госаппарате и администрации разного уровня. Напротив, две трети опрошенных видят в этом либо показуху (и это обстоятельство новое в сравнении с советскими временами), либо — что еще важнее для массового понимания природы действующей власти — ожесточенную борьбу разных групп интересов, кланов, слив компромата на противников в аппарате власти, что и становится реальной причиной возбуждения уголовных дел.
В этом смысле абсолютное большинство опрошенных (сумма второй и третьей позиции) вполне трезво и цинично рассматривает подобные дела, полагая, что задержанные или осужденные не более виноваты в предъявленных им обвинениях, чем другие, оставшиеся вне поля внимания более высокого начальства, что таковы нравы в структурах власти. Подобные умозаключения подкрепляются пониманием значительной частью общества, что законы, принимаемые Думой как бы для защиты прав человека, в реальности представляют собой систему защиты власти бюрократии. Так, лишь 24% опрошенных разделяли мнение, что подобные принимаемые законы направлены против вмешательства отдельных лиц и государства в частную жизнь граждан, напротив, большинство (59% респондентов) полагало, что они предназначены «для защиты чиновников и депутатов от контроля за их доходами, собственностью и коррупционной деятельностью со стороны общества» (16% затруднились с ответом в этом случае, 2013 г.).
таблица 9 .
И здесь мы имеем очень интересный с точки зрения социологии механизм двоемыслия. Акцентированные представления обычного человека о тотальной коррумпированности власти позволяют ему вполне оправданно дистанцироваться от «них», от тех, кто «во власти». Критические оценки коррупции власти «снимают» с самого обывателя сознание его собственного оппортунизма в повседневной жизни, признания взяточничества, блата, «неформальных» отношений и т.п. допустимых или удобных средств решения своих проблем (да, нехорошо, но так сложилась жизнь). Моральные нормы и обязательства (честности, порядочности) значимы в этом типе сознания только по отношению к своим близким, но не к «абстрактным другим», не к «обществу». Поэтому мнения о тех, кто во власти, всегда будут двойственны: с одной стороны, меняются политические режимы, но убежденность в тотальной коррумпированности государства остается; а с другой стороны — близкая причастность к государству (системе безальтернативного господства) в условиях конфронтации с Западом, нагнетания угрозы безопасности придает тем же государственным людям ореол настоящих патриотов, защитников, опытных политиков и т.п.
Антиномичные мнения о коррупции в посткоммунистической России играют важную роль в воспроизводстве коллективной идентичности, сохраняя определенные представления о власти и основания для выражения недовольства отдельными ее действиями при общей лояльности к тотальному государству. Нет сомнения, что централизация власти и распространение контроля правящей элиты на все сферы общественной жизни, подавление социальной дифференциации, автономии различных общественных групп, в сочетании с формированием рыночных отношений в обществе, резко расширяет само корруптивное пространство и потенциал властной коррупции. Осмысление этих изменений общественным мнением, уже не контролируемым властью, не меняет самого характера вынужденного приспособления к коррумпированной власти, существованию в коррумпированном пространстве безальтернативного подчинения и лицемерия.
Известная часть оппозиционного движения в России долгое время строила свою политическую программу на критике коррупции власти, стремясь пробудить общественное возмущение аморализмом элиты (как правящей, так и реформаторов). Результат (если не считать слепой ненависти тех, кто оказывался объектом расследований, и резкого ужесточения репрессивного законодательства и карательной судебной практики) был непропорционален ожиданиям. Критики «ломились в открытую дверь» — реальность коррупции власти и самого общества была очевидной и не требовала специальных усилий ее доказательства. Публикации такого рода не стали сенсациями, несмотря на большое число просмотров разоблачительных роликов и чтения соответствующих материалов. Реакции сводились к пробуждению обывательского интереса и некоторой зависти («ну надо же, как живут»), либо вызывали темные чувства у основной массы населения, испытывающей фрустрацию из-за клубка противоречивых переживаний (слабого возмущения приводимыми свидетельствами и невозможности публичной реакции на них). В итоге — парадоксальное, смещенное раздражение, направленное уже не на конкретных коррупционеров или покрывающую их власть, а на самих «разоблачителей», гасящее ожидаемый моральный эффект утверждениями, что «ничего принципиально нового не сказано», что «все это всем и так давно было известно». Такое дистанцирование и отторжение от обличителей коррупции должно рассматриваться как вынужденное адаптивное поведение, принятие условий коррумпированного существования, симптом «сделки с собственной совестью, как нарушение наиболее фундаментальных нравственных запретов под влиянием актуальных соблазнов и страхов». Другими словами, «речь идет о коррумпированности самого человека в корруптивных общественных условиях» (см. сноску 1).
* Признаны Минюстом РФ «иноагентом».]]> Wed, 23 Jul 2025 07:13:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/23/razvod-otchuzhdenie-vsio-ustakanitsia https://gorby.media/articles/2025/07/23/razvod-otchuzhdenie-vsio-ustakanitsia Дональд Трамп на встрече с лидерами Евросоюза. Фото: Zuma \ TASS.
Нынешний кризис в отношениях США и стран Европы — не первый. Из предыдущих наиболее острыми были Суэцкий кризис в 1956 году, когда США и их союзники по НАТО Великобритания и Франция оказались по разные стороны политических и военных баррикад в ходе военных действий Израиля против Египта, выход Франции из военного командования НАТО в 1966 году и разногласия между США и их союзниками по НАТО Францией и Германией в связи с вторжением в Ирак в 2003?году. Последний кризис по историческим меркам совсем недавний, другие уже подзабыты, но многие тогда считали, что отношениям между ведущими странами Запада нанесен непоправимый ущерб.
Можно вспомнить также, что разговоры о «развороте к Азии» начались в американских политических и экспертных кругах еще во время президентства Барака Обамы. Тогда же постепенно нарастала критика в адрес Китая. Сначала это касалось в основном экономики — заниженного курса юаня, присвоения интеллектуальной собственности и других проблем. Но одновременно росла тревога в связи с ростом военной мощи Китая и перспективой его политического доминирования в Азии. Все чаще упоминалась возможность того, что Китай пойдет на военное решение проблемы Тайваня. Тем не менее нельзя сказать, что в те годы США однозначно сделали выбор в пользу конфронтации с КНР и тем более ухода из Европы. Мантра незыблемости трансатлантического альянса, ценностного единства США и ЕС (и всего коллективного Запада) сохранялась в риторике и, как мне кажется, в умах подавляющего большинства американских политиков.
При этом „

американское военное присутствие в Европе на протяжении двух десятилетий после окончания холодной войны уменьшалось. У нас об этом почти не говорили, но объективно в Европе шел масштабный и быстрый процесс демилитаризации континента.
Наиболее ярко это проявилось в ядерной сфере. Решающую роль здесь сыграл подписанный в 1987 году советско-американский договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности и договоренности президентов США и СССР о резком сокращении тактического ядерного оружия. В итоге если в конце 1980-х годов в Европе было развернуто около 4000 единиц американского ядерного оружия различных типов (в том числе ракеты средней и меньшей дальности, ядерная артиллерия, мины и др.), то к 2003 году на континенте осталось, по оценкам экспертов, лишь около двух сотен американских ядерных авиабомб.
В те же годы в Европе было закрыто около 220 военных объектов США. За два десятилетия их число было сокращено примерно до сорока, они размещены в разных странах — от Гренландии до Турции. Львиная доля сокращений пришлась на первые годы после окончания холодной войны: в 1989?году американские войска в Европе насчитывали более 300 тыс. человек, но уже в 1995-м — в три раза меньше. Понятно, что со стороны США было бы тогда странно, резко сокращая свое военное присутствие, требовать от европейцев увеличения оборонных бюджетов и большего вклада в НАТО.
К началу 2020-х годов численность американских военнослужащих в Европе стабилизировалась на уровне примерно 80 000 человек, почти половина из них в ФРГ, более 10?000 в Великобритании и примерно столько же в Италии. После начала СВО американское военное присутствие в Европе начало увеличиваться и к 2024 году составило около 100 000 военнослужащих, в основном в результате дополнительного развертывания сил в Румынии и Польше. В последней сейчас дислоцировано около 10 000 американских военных. Солдаты армии США маршируют во время военного парада в День независимости Румынии в Бухаресте, 2023 год. Фото: Daniel Mihailescu / AFP.
Чтобы понять суть происходящего в последние месяцы, надо иметь в виду, что в политическом классе США всегда существовали настроения, которые несколько упрощенно называют изоляционистскими и которые до недавнего времени считались маргинальными. Не совсем ясно, когда среди американских политиков накопилась «критическая масса» недовольства и неприязни к европейским союзникам США по НАТО, насколько это связано с общественными настроениями и что привело к выходу этих настроений на авансцену американской политической жизни. Видимо, эксперты по обе стороны океана (и у нас) что-то «прохлопали» в своих наблюдениях и оценках. Я бы не стал связывать этот процесс с одним человеком, но, безусловно, его выразителем и катализатором стал Дональд Трамп.
На протяжении своего первого президентского срока и во время предвыборной кампании в 2024 году Трамп не раз резко критически высказывался о НАТО и европейских союзниках США, обвиняя их в недостаточном вкладе в обеспечение безопасности атлантического альянса. Бывший советник Трампа по национальной безопасности Джон Болтон утверждает, что ему стоило большого труда вместе с госсекретарем Майклом Помпео убедить президента не объявлять на саммите НАТО в 2018 году о намерении выйти из НАТО. О том, что это остается его намерением, Болтон предупреждал в многочисленных статьях и интервью в ходе предвыборной кампании в 2024 году. Трамп этого не оспаривал — и тем самым, как кажется, косвенно подтвердил. Во всяком случае, „

сегодня тема выхода США из НАТО уже не является табуированной.
Доказательством «от противного» можно считать принятую в декабре 2023 года Конгрессом резолюцию, требующую согласия Сената или законодательного подтверждения Конгрессом решения президента о выходе из НАТО (интересно, что одним из соавторов этой резолюции был нынешний госсекретарь Рубио). Однако Конституция США требует согласия Сената только на заключение договоров, а не на выход из них (США выходили из договоров по ПРО, РСМД и некоторых других единоличным решением президента), так что юридический статус этой резолюции не вполне ясен.
И если раньше многие считали позицию Трампа в основном риторической, своего рода причудой популярного политика, чьи слова надо воспринимать «серьезно, но не буквально», либо способом нажима на европейцев, принуждения их к увеличению расходов на оборону, то сейчас возможность выхода США из альянса уже не рассматривается как фантастика. Американский и европейский внешнеполитический истеблишмент видит в позиции президента реальную опасность развала трансатлантического альянса. Это показатель серьезности кризиса в американо-европейских отношениях. Американские и итальянские десантники садятся в самолёт C-130 Hercules ВВС США на авиабазе Авиано, Италия, 2023 год. Фото U.S. Army.
В отличие от большинства предыдущих, нынешний кризис касается не только вопросов безопасности (и заодно торговли, хотя это отдельная тема). На мой взгляд, он имеет, если можно так выразиться, морально-психологический характер. Под вопросом ценностное единство западного мира. Интересно, что наиболее четко, в графически ясной форме это нашло выражение в высказываниях политиков двух стран — ближайшего соседа США Канады и самого географически отдаленного члена западного сообщества — Австралии. Премьер-министр Канады Марк Карни: «Трамп хочет сломать нас, чтобы Америка смогла завладеть нами. Мы этого не допустим. Мы преодолели шок предательства, но мы не должны забывать уроки. Наши прежние отношения с США были основаны на углублении интеграции наших экономик и тесного сотрудничества в сфере обороны и безопасности — таких отношений больше не будет. Ясно, что США перестали быть надежным партнером. Возможно, что посредством переговоров по всему комплексу отношений мы сможем восстановить элемент доверия, но пути назад нет. Нам необходимо резко уменьшить опору на США. Мы должны сами позаботиться о себе. Нам нужно будет переориентировать наши торговые отношения. Нам придется делать то, что прежде считалось невозможным, со скоростью, невиданной на протяжении целых поколений». Бывший премьер-министр Австралии Майкл Тернбулл: «Мы имеем дело с совершенно иной Америкой. Мы имеем дело с Америкой, чьи ценности уже не соответствуют нашим».
Ничего подобного по резкости суждений и формулировок я не помню за многие годы.
Европейские лидеры пока не отметились такими высказываниями, и о причинах этого можно было бы порассуждать, но думаю, что в душе они ощущают что-то похожее.
В ноябре прошлого года Европейский совет по международным отношениям провел опрос в европейских странах, итоги которого подвел следующим образом: «Европейцы рассматривают США не столько как союзника, разделяющего с ними общие интересы и ценности, сколько как необходимого партнера, с которыми им приходится поддерживать стратегическое сотрудничество». Это было сразу после американских выборов, еще до таких событий, как выдвижение Трампом претензий на Канаду и Гренландию, мюнхенская речь вице-президента Вэнса, начало торговой войны и публикация конфиденциального разговора ближайших соратников Трампа с резкими антиевропейскими высказываниями. То есть вполне возможно, что после всего этого многие европейцы высказались бы еще резче.
Нынешний кризис начался по инициативе США как продукт жизнедеятельности администрации Трампа. Причем ни в Европе, ни в политических кругах и экспертном сообществе США не предвидели кризиса такой силы и остроты. В чем тут дело?
Видимо, сегмент политической и экономической элиты США, настроенный резко антиевропейски, оказался многочисленнее и влиятельнее, чем казалось. Эти настроения верхов довольно быстро распространяются в обществе. Комментируя недавний опрос общественного мнения в США и нескольких евро­пейских странах, The Economist пишет, что «под влиянием Трампа американцы учатся неприязненно относиться к своим союзникам». И это взаимно: «Отношение американцев и европейцев друг к другу быстро меняется» — имеется в виду, в худшую сторону.
Получается, что зерна неприязни к Европе падают в Америке на благоприятную почву. Это довольно неожиданно, об этом до последнего времени мало писали, а значит, мы, видимо, чего-то не понимали и не понимаем в происходящем. И это может поставить под сомнение любые оценки и прогнозы о будущем отношений между Европой и другими странами Запада и США.
Возникает несколько вопросов.
Первый из них: есть ли для нынешнего обострения объективные причины и основания? В поисках ответа на него выдвигаются разные версии.
Одну из них можно было бы назвать геополитической. Она исходит из того, что все происходящее — «не о Европе, а о Китае»: США решили сосредоточить внимание на главном направлении, где их доминированию угрожает сопоставимый по силам и возможностям соперник, их тяготит бремя обязательств на европейском континенте. Роль европейцев в этой версии не очень ясна. Возможно, нынешняя администрация считает, что на них вряд ли можно будет положиться в противостоянии с Китаем — значит, надо поставить их на место, пусть хотя бы не мешают.
Столь же неясной в этих геополитических построениях является роль России. Некоторые считают, что стратегический замысел Трампа — перетянуть на свою сторону Россию, сделать ее хотя бы негласным союзником в борьбе с Китаем. Но вероятность осуществления этого замысла, на мой взгляд, крайне мала.
Второе объяснение основывается на предположении о глубоких культурных и ценностных различиях между Америкой и Европой, которое предопределяет противоречивый характер их отношений, время от времени проявляющийся с особой остротой. Надо сказать, что серьезных социологических исследований на этот счет мало. Pew Research Center проводил опросы на эту тему в 2011 и 2018?гг. Результаты их были близкими и дали основания озаглавить доклад Центра «Ценностный разрыв между Америкой и Западной Европой». Исследование довольно интересное и в некоторых отношениях неожиданное (см. слайды). Оно действительно подтверждает, что американцы и европейцы многое видят по-разному. Но я не думаю, что этого достаточно для того, чтобы выводить из этих различий неизбежность полного и окончательного «трансатлантического развода». Во всяком случае, это не помешало Америке и Европе выступать в «сердечном согласии» во время холодной войны и многие годы после нее. . .
Мне кажется заслуживающим внимания и довольно существенным другой фактор, который — за неимением лучшего определения — я назвал бы структурным. Он хорошо объясняет, в частности, почему обострение произошло именно сейчас, и связан с тем, что политические процессы в США и большинстве европейских стран развиваются по-разному, и поэтому нередко происходит их «расстыковка». Амплитуда колебаний политического маятника в США, как правило, шире, чем в Европе. Основной причиной этого мне видится то, что в Европе преобладает парламентская многопартийная система, тогда как в США незыблема президентская двухпартийная. Парламентская система меньше зависит от личности лидера, многопартийность и необходимость выстраивания коалиций способствуют сглаживанию острых углов и маргинализации крайних позиций.
А широкие и расширяющиеся в последние десятилетия в США полномочия президента усиливают то, что у нас принято называть ролью личности в истории. В данном случае речь идет, разумеется, о личности Дональда Трампа.
Как мне кажется, все три фактора как бы сошлись, усиливая друг друга, в 2016-м и особенно 2024 году. . .
Второй вопрос: насколько происходящее сейчас всерьез и надолго? Поскольку весь сыр-бор разгорелся в США, стоит сначала задать другой вопрос: Трамп — это аберрация или признак тектонического сдвига? По форме, мне кажется, аберрация, по содержанию — пока не готов дать ответ на этот вопрос.
Но вот что могу сказать. На моем веку — а я впервые приехал в США в 1974 году — в стране сменилось 10 президентов. И от каждого американского президента остается какое-то наследие, по крайней мере, часть которого не подлежит ликвидации, какими бы ни были различия между ушедшей и новой администрацией. От первого президентства Трампа Джо Байден унаследовал более жесткую линию в отношении Китая. Пусть и с некоторыми оговорками и нюансами, но он продолжил линию своего предшественника. И поэтому можно предположить, что и в данном случае политика нынешнего президента будет иметь как краткосрочные, так и долгосрочные последствия.
Некоторые краткосрочные последствия уже обозначились в европейской политике. Среди них: новое положение Великобритании. Соединенное Королевство как бы возвращается в политическую Европу, рассчитывая занять в ней одно из главных мест, по-видимому, в треугольнике Франция–ФРГ–Великобритания, что может повлиять и на экономическую роль страны — упоминается возможность ее возвращения в Европейское экономическое пространство; осторожно, как пробный шар, возникла тема изменения ядерной политики Франции — и роли французских (и, возможно, британских) ядерных вооружений в «европейском сдерживании»; ФРГ отказалась от «долгового тормоза», то есть от запрета на увеличение оборонных расходов, если это приводит к увеличению госдолга. Теперь эта статья бюджета выделена в отдельную категорию.
Как уже сказано выше, масштабы и острота противоречий, встряхнувших коллективный Запад, оказались неожиданными практически для всех. Этого никто не прогнозировал, хотя многие у нас этого, вероятно, желали. И это заставляет осторожнее подходить к любым прогнозам дальнейшего развития событий. . . .
Обычно прогнозы делаются для того, чтобы помочь в выработке собственной политики, часто — для того, чтобы ответить на вопрос: «А что нам выгодно?» Но поиски выгоды — дело рискованное, особенно в нынешнем крайне противоречивом и стремительно меняющемся мире. Потому что кажущееся выгодным сегодня может обернуться большими убытками буквально завтра. В истории нашей страны немало подтверждающих это примеров.
И все же прогнозы неизбежны. Так называемое опережающее отражение действительности — неотъемлемое свойство всех живых организмов, особенно человека.
Как известно, наиболее распространенным методом прогнозирования является экстраполяция существующих тенденций. Но известно и другое: история движется неожиданностями, и поэтому экстраполяция нередко подводит нас. И более точными нередко оказываются интуитивные прогнозы, своего рода предчувствия, основанные не на научном, а на образном, метафорическом мышлении.
В метафорических категориях часто осмысливаются и международные отношения. И бывает, что метафоры оказываются довольно точными, обладают большой прогностической силой. Вспомним, например, железный занавес, холодную войну, разрядку.
Метафора холодной войны схватывала саму суть отношений между Востоком и Западом после Второй мировой войны. «Война» — то есть не просто соперничество, а опасное противостояние. «Холодная» — то есть не доводя дело до вооруженного конфликта. Это образное определение не только помогало прогнозировать события, но и подсказывало определенные правила поведения, которые худо-бедно выполнялись обеими сторонами. И в данном случае, „

когда мы рассматриваем перспективы американо-европейских отношений, возможны разные метафоры: развод, отчуждение, «все устаканится».
Попробую предложить свой, не претендующий на точность прогноз. Мне кажется, что основное русло событий будет пролегать где-то между вторым и третьим вариантами (ближе к третьему), а первый — «развод» — все-таки наименее вероятен. Слишком многое исторически и культурно соединяет страны коллективного Запада (а он существует). Слишком велик и ценен для всех этих стран накопленный за многие годы опыт преодоления кризисов и противоречий, слишком тяжел для всех был бы ущерб от «развода».
Хотя, конечно, в любом случае «осадок останется» — еще одна метафора.]]> Sun, 20 Jul 2025 08:15:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/20/raziatoe-iskusstvo https://gorby.media/articles/2025/07/20/raziatoe-iskusstvo Известный ученый-библеист и проницательный публицист Андрей Десницкий исследует фильмы Эльдара Рязанова, открывая в них новые смыслы, помогающие понять сегодняшнюю действительность и место интеллигента в ней. Эльдар Рязанов снимает художественный фильм «Дорогая Елена Сергеевна», 1987 год. Фото: Валентина Мастюкова / Фотохроника ТАСС.
Когда я был маленьким, В.И. Ленин учил меня с надписи на одном из московских зданий: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино!» До сих пор, оказывается, спорят, говорил ли Ленин такое и верно ли его слова пересказал Луначарский, и правда ли, что у него эта фраза начиналась со слов «Пока народ безграмотен» (похоже, что неправда).
Но я в детстве был горячо согласен с Ильичом, особенно если иметь в виду мультики. Подумав хорошенько, соглашусь с ним и сейчас, особенно если иметь в виду советское прошлое. „

Кино, как и любое художественное высказывание, в условиях тотальной несвободы становится способом поговорить о главном и поделиться насущным.
Его куда сложнее отцензурировать, чем книгу, ведь мимика и интонации способны перевернуть смысл сказанного ровно наоборот, а задний план может дать столько подсказок, сколько ни один цензор не заметит. При этом кино стало искусством действительно массовым, и особенно массовым для грамотных, способных считывать все эти аллюзии и подтексты.
Но меняются времена, а с ними контексты. И для новых поколений советские фильмы нередко воспринимаются сегодня как гимн исчезнувшей стране, где храбрые и честные люди жили вместе и творили прекрасное. Кто при этом плевал кому на коммунальной кухне в суп и кто на кого стучал в партком, остается, разумеется, за кадром. Но возникают и новые смыслы: советское киноискусство становится своего рода учебником истории и подсказкой, как мы дошли до жизни такой.
Можно было бы говорить о многом и о многих: о веселом находчивом Шурике Гайдая, об обаятельных эгоцентриках у Захарова, о межкультурных парадоксах у Данелии. Может быть, в следующий раз о них и поговорим. Но сегодня я бы хотел поделиться мыслями о мятущихся интеллигентах Эльдара Рязанова — мне кажется, что их портретная галерея многое может рассказать о нашем… не столько прошлом, сколько настоящем. Я сосредоточусь только на нескольких фильмах, не сказав ничего ни о блистательной «Карнавальной ночи», ни об искрометном «Бедном гусаре», ни о неожиданных «Старых клячах». Только хардкор, только мятущийся интеллигент в предлагаемых обстоятельствах. Итак… Ключи от улицы Строителей
Премьеру фильма «Ирония судьбы, или С легким паром!» на Новый, 1976 год я запомнил хорошо. Семья собралась у телевизора, были еще и гости, я тоже собрался смотреть — и оказалось, что это вообще мультик! Но он был каким-то неинтересным, а потом и вовсе стали петь и говорить про непонятное, и я ушел играть во что-то свое. Кадр из фильма «Ирония судьбы, или С легким паром!».
И только спустя годы я понял, что это было сотворение мифа. В гражданской советской религии Новый год был одним из главных праздников — самым теплым и домашним из всех, с подарками и надеждой на перемены к лучшему. Собственно, практически во всех религиозных и мифологических системах есть такое новогоднее празднество, точка обновления и одновременно повторения, когда должно уйти все плохое, а все хорошее пусть останется и повторится.
Но у этого праздника не было своего мифа — главной и поучительной истории, объясняющей, как устроен мир и как нам в нем жить. Такие истории были у всех официальных праздников, прежде всего — у Дня Победы, который стал своего рода советской Пасхой. А у Нового года ее не было. Он был возвращен в советский календарь еще в тридцатые как замена Рождеству, ноистория про младенца Иисуса, естественно, никак не вписывалась в атеистический канон. А Дед Мороз со Снегурочкой и мешком подарков все-таки не тянул на полноценную замену: в этом мешке не было ни объяснений, ни смыслов, только игрушки с конфетами.
Естественно, новогодней теме были посвящены многие иные фильмы, да та же «Карнавальная ночь», но „

лишь «Иронии судьбы» удалось стать мифом, моделирующим реальность. И этот миф был про советскую интеллигенцию.
Смотрите, есть двое хороших и одиноких людей: немного инфантильный Женя со своей мамой и чуточку капризная Надя. Они живут в разных городах, у них нет шанса встретиться, они собираются вступить в законный брак с довольно случайными партнерами, видимо, чтобы избавиться от одиночества. И вот новогодняя судьба, а точнее, новогодний ритуал с баней и водкой (что может быть сакральнее!) перемешивает карты… и оказывается, что нет никаких разных городов, разных дверей, разных квартир. Все ключи подходят ко всем адресам во всех городах, все квартиры обставлены одинаково (а это же семидесятые, расцвет панельного строительства и эпоха массовых переездов из коммуналок). «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз!» Кадр из фильма «Ирония судьбы, или С легким паром!».
Врач и учительница, люди двух самых универсальных интеллигентских профессий, под мировым древом, то есть елочкой, вкушают сакральную заливную рыбу… говорят, на съемках она была настоящая, но ее всю съел лично Рязанов, так что в кадре ее просто нет, но в нее надо верить. Самовлюбленный Ипполит, посмевший назвать эту рыбу гадостью, изгнан из квартиры с универсальным адресом и замком. Все плохое, точнее, неподходящее ушло, все хорошее осталось и сложилось в новой, невиданной доселе комбинации. И главное, никому ничего не пришлось для этого делать! Новогоднее чудо обеспечено Государством, вселившим этих людей в эти квартиры, и Судьбой с ее священным напитком водкой.
Не подумайте, что я плохо отношусь к этому фильму, под который строгает оливье вот уже которое поколение врачей, учительниц, а с ними и представителей иных профессий. Он давал надежду на внезапное чудо в стране всеобщего планирования и контроля и помогал людям жить.
Но едва утвердившийся миф потребовал, в соответствии с заветами Жака Дерриды, собственной деконструкции…
Прокофьевна и Ефремович
И эта деконструкция произошла в следующем «Служебном романе» (1977), где тоже двое одиноких героев-интеллигентов, мужчина и женщина, только их судьба свела не случайно. Они работают в статистическом учреждении (тотальный учет и контроль!), живут в одном и том же большом городе, где им, кажется, не очень уютно. Обратим внимание на их отчества: отцов наших героев звали Прокофий и Ефрем. Мы ничего не знаем об их происхождении, но очень похоже, что они — первое поколение, родившееся в городе (как и моя мама, дочь крестьян из Тверской губернии, родившаяся в городе Горьком, куда они переехали строить социализм). Кадр из фильма «Служебный роман».
Это первое городское поколение уже полностью выпало из традиционного крестьянского быта и не имеет никакого желания в него возвращаться. Быт городской оно с детства освоило, но… прежние стереотипы не уходят так легко. Весь фильм — про их нарушение: женщина оказывается начальницей над мужчиной, при этом она одинока и не стремится к замужеству, а мужчина по непонятным причинам один воспитывает двоих детей. Они, идеальные советские служащие, не очень, надо сказать, справляются с этими своими ролями и, презрев пересуды и наговоры, а заодно и расставшись с собственной гордостью, с радостью бросаются в омут традиционной модели: начальница вспоминает, что она нестарая еще женщина, а подчиненный принимает на себя роль мужчины-ухажера. Финальная сцена, в которой он увозит ее на машине в непонятное «прямо» и яростно целует, пока она молотит его кулаками, но все слабее и слабее — это же манифест откровенного мачизма в стиле раннего Голливуда. Впрочем, это карьерист Самохвалов привез из-за границы напитки и наклейки, а наш Ефремович обошелся внутренними ресурсами и всем показал, что он Мужик, когда надо.
Почему я называю это повествование деконструкцией мифа об одинаковых замках и адресах? Смотрите, „

Судьбе в фильме не достается даже эпизодической роли. Сами, все сами. И фильм, по сути, про преодоление советских стереотипов: общественное выше личного, всякий труд почетен, женщина равна мужчине и т.д.
Плюс мягкая, но однозначная ирония над жизнью дружного советского коллектива, который занимается какой-то официальной фигней, а на самом деле — собственными развлечениями и интрижками в рабочее время и в рабочих кабинетах.
Но может быть, пора выйти за пределы интеллигентской «прослойки», как это официально называлось в СССР, и столкнуть рафинированного москвича с реалиями жизни где-то в провинции? Съемки «Служебного романа». Фото: архив.
Шнырь с высшим музыкальным
Эта история была рассказана в «Вокзале для двоих» (1982). Московский музыкант возмущен качеством обеда в вокзальном ресторане, где он оказался проездом, он отказывается платить — а дальше целая череда с виду вроде бы мелких происшествий, которые погружают его на самое дно. И поезд он свой пропустил, и за обед вынужден заплатить, и дынями на рынке торгует, и в ресторане музыку лабает, и даже морду ему в итоге набили. И вообще, с самого начала фильма мы видим его заключенным в лагере, и в той же роли в самом конце — притом в лагере он шнырь, т.е. уборщик в бараке, а в заключительной сцене все его музыкальное искусство годно только на то, чтобы подать сигнал: «я здесь, я вернулся под стражу, не наказывайте меня за побег». Кадр из фильма «Вокзал для двоих».
Вот как же можно было так издеваться над советской интеллигенцией? Можно, если это очередная деконструкция базового мифа про судьбу и взаимозаменяемость. В «Вокзале для двоих» судьба, конечно же, играет ключевую роль, но главный герой, Платон Рябинин, вовсе не пассивен. Он, как и полагается интеллигенту, воспринимает каждый поворот судьбы как испытание, которое нужно пройти с честью. Все ведь началось еще с того, что там, в дофильмовом прошлом, он взял на себя вину за ДТП, в котором на самом деле была виновна его жена. Платить ли за несъедобный обед? Отдавать ли паспорт в залог первому попавшемуся незнакомцу? Идти ли из барака на свидание с женой, перед которой он исполнил долг чести, но не желает исполнять долг супружеский? Рябинин в самом начале фильма показан в заключении, но он был несвободен задолго до того, как оказался за решеткой.
Рябинин — безусловный пленник правил и стереотипов, и по мере того, как развивается его мимолетный роман с хабалистой на первый взгляд официанткой Верой, он учится не судить по первому впечатлению, учится отличать сословную спесь от внутреннего благородства, учится ценить человека по его поступкам, а не по своим шаблонам. Он несвободен, и подтверждает свою несвободу игрой на баяне под лагерным забором, но это не потому, что его бросили за решетку, а потому, что он сам дал начальнику слово. И в этом его высшая свобода.
Перестройку начали с рассветом
А что же будет, если внешняя несвобода ослабнет? Об этом первый перестроечный фильм Рязанова — «Забытая мелодия для флейты» (1987). Разумеется, и это история любви (бывшего?) интеллигента: чиновник из совершенно бессмысленного учреждения Леонид Филимонов старательно перекладывает бумажки и готовится к карьерному рывку, но вдруг встречает очаровательную медсестру и вспоминает молодость. Сначала он пытается совмещать приятный роман с полезной для карьеры семейной жизнью, но потом приходится совершать выбор — и он выбирает былые идеалы, а заодно и достает из чехла позаброшенную флейту. Но ненадолго. Карьера все же оказалась важнее… Кадр из фильма «Забытая мелодия для флейты».
Он — это Рябинин, у которого все хорошо, которого судьба не бросила на съедение официантке и проводнику с его дынями. Может ли он сам преодолеть свои шаблоны и стереотипы, особенно когда это невыгодно, когда за это придется платить высокую цену? Он пытается, но потом сдается.
Но это не только его личная история. В «Главном управлении свободного времени» трудится много народу, и все больше интеллигентного на вид, практически все понимают, что занимаются идиотизмом, но «как можно заниматься идиотизмом без руководителя?». И потому все остается на своих местах, хотя «перестройку начали с рассветом», как поют бюрократы в песне, лишь приснившейся герою. „

Но не приснилась ли зрителям сама перестройка, если прежние кресла не пустуют, а омоложение кадров ведет к их неизбежному бронзовению?
Где вообще та грань, за которой интеллигент становится бюрократом госаппарата и есть ли для него путь назад?
Ответы каждый зритель мог находить сам, однако нельзя не заметить, насколько скептична позиция самого Рязанова. Как мы понимаем из нашей современности, скепсис был вполне оправдан. Меритократы помойки
Окончательно этот миф деконструирован, а точнее, разрушен до основания был в фильме «Небеса обетованные» (1991). Это трагикомический калейдоскоп портретов и историй людей, категорически «не вписавшихся в рынок», в основном интеллигентов и примкнувших к ним людей других званий и профессий. Они живут в буквальном и переносном смысле на помойке, но при этом стараются сохранять свои принципы и помогать тем, кому еще хуже. А город, который в «Иронии судьбы» был скоплением однотипных панельных домов, а в «Служебном романе» не слишком удобной, но привычной средой обитания, превратился в каменные джунгли, где идет гонка на выживание. Кадр из фильма «Небеса обетованные».
Здесь уже нет никакой романтической истории, кроме одной: пожилой бывший зэк пленен юной пэтэушницей. И все дело в том, что пэтэушница хочет заполучить дачу, где тот живет, — но не знает, что он там поселился самовольно. Финал крайне сумбурен: с милицией, чиновниками, зарубежными инвесторами и предполагаемыми инопланетянами, собирающимися забрать наших героев с этой планеты к себе. И кажется, забирают — ну или всех охватывает коллективное помешательство, тут возможны разные трактовки. Но без инопланетян там точно никак было не разобраться.
Словом, наступила новая эпоха, которой эти люди совершенно не нужны, которую они совершенно не понимают. Они остались прежними, а мир, в котором они могли бы жить, исчез. Финал.
Пять сезонов одного сериала
«Небеса обетованные» — далеко не последний фильм Рязанова, но последний из снятых им в СССР, и его, на мой взгляд, можно рассматривать как завершающий аккорд в этом ряду из пяти фильмов. Их герои могли быть знакомы друг с другом, они менялись по мере собственного взросления и по мере того, как менялось общество. Вряд ли Рязанов задумывал их как пять сезонов одного сериала, но мы сегодня можем их именно так и воспринимать.
Разумеется, не только эти пять фильмов были сняты в позднем СССР про советскую интеллигенцию и ее метания. Скажем, «Осенний марафон» (1979) настолько похож на фильмы Рязанова, что требуется усилие, чтобы вспомнить: это фильм Георгия Данелии. И хотя в главной роли опять Олег Басилашвили, герой там совершенно иного рода: нерешительный человек, который не умеет говорить «нет» и делать выбор и потому без конца попадает в неловкие ситуации, мучает себя и окружающих. Кадр из фильма «Осенний марафон».
О, герои Рязанова выбор делать еще как умеют! Женщины у него в фильмах очень разные, а вот мужчины в значительной мере похожи (в двух фильмах главных играет Андрей Мягков, в двух — Олег Басилашвили, хотя в «Небесах» единственного главного героя нет, и еще в одном — Леонид Филатов). Да, это люди мягкие и воспитанные, зачастую нерешительные, но с твердыми принципами, и если они ими поступаются, даром такое не проходит: флейтист-чиновник Филимонов, отвергнув любимую ради карьеры, тут же умирает от инфаркта. Может быть, этих людей трудно назвать совестью нации, однако совесть у них точно есть, и они чутко к ней прислушиваются.
Казалось бы, вот они, прекрасные наследники шестидесятников, те Руматы Эсторские, которые, стоит им дать свободу и пустить их во власть, слепят из мрачного Арканара сияющий мир Полудня, если брать образ Стругацких из предшествующего десятилетия. Но что-то пошло не так, и фильмы Рязанова помогают понять, почему.
Все эти мужчины предельно сосредоточены на себе и своих близких. Понятно, что в советских условиях снимать о людях, меняющих к лучшему целый мир, можно было только в рамках советского канона о милиции или производстве («Место встречи изменить нельзя» Станислава Говорухина, 1979, или «Мы, нижеподписавшиеся» Татьяны Лиозновой, 1981), ну, на худой конец, снимать сказки, как делал Марк Захаров. Честный, но при этом подцензурный портрет советского интеллигента — это, безусловно, портрет того, кто идет на широкие компромиссы с властью, даже когда остается кристально честным в быту.
Казалось бы, вот они, прекрасные наследники шестидесятников, те Руматы Эсторские, которые, стоит им дать свободу и пустить их во власть, слепят из мрачного Арканара сияющий мир Полудня, если брать образ Стругацких из предшествующего десятилетия. Но что-то пошло не так, и фильмы Рязанова помогают понять, почему.
Все эти мужчины предельно сосредоточены на себе и своих близких. Понятно, что в советских условиях снимать о людях, меняющих к лучшему целый мир, можно было только в рамках советского канона о милиции или производстве («Место встречи изменить нельзя» Станислава Говорухина, 1979, или «Мы, нижеподписавшиеся» Татьяны Лиозновой, 1981), ну, на худой конец, снимать сказки, как делал Марк Захаров. Честный, но при этом подцензурный портрет советского интеллигента — это, безусловно, портрет того, кто идет на широкие компромиссы с властью, даже когда остается кристально честным в быту.
Но уже «Забытая мелодия» ставит вопрос: а что, если такие люди все-таки пойдут во власть — при изменившихся условиях, при новой свободе, при перестройке? И ответ звучит скептически и тревожно. Ну а если откажутся от власти и богатства, то… «Небеса обетованные» ясно указывают, куда таким дорога. Жизнью этих людей будут распоряжаться другие, тем более что все они — яркие, талантливые одиночки, заставить их объединиться может разве что нищенство на помойке.
Может быть, „

самым важным в фильмах Рязанова, и не только его одного, был как раз портрет этой самой интеллигенции — без идеализации, но с огромной симпатией и со знанием материала.
И еще размышление: далеко ли ушла советская интеллигенция от патриархальных корней, как в «Служебном романе»? И пропасть между столичным музыкантом и провинциальной официанткой, как в «Вокзале», огромна, но точно ли она непреодолима за 24 часа? В самом ли деле им нечего сказать друг другу и нечему друг друга научить?
Базовый миф одного из главных советских праздников, как и положено мифам, объясняет и предсказывает действительность. А тем более делает это его деконструкция!
Что характерно, старые мифы нередко возвращаются. «Иронию судьбы» показывают по телевизору каждый Новый год, и это далеко не советская традиция, она началась только в девяностые, и это понятно: в период потрясения основ хорошо посмотреть старую добрую сказку о стабильности и стереотипности жизни. Хирург в поликлинике, учительница в школе, и так до пенсии (дорастут до главврача и завуча, наверное), и ключи у них одинаковые, и адреса, а судьба пусть сама распорядится, кому за кого замуж выходить. Разве не мечта? Разве не запрос на возврат заливной рыбы, которая хоть и гадость, но своя, родная?
Рязанов, конечно, такого в виду не имел, но не дано художнику предугадать, как отзовется его творение в новых поколениях. Сняли ведь даже сиквел к этому великому фильму, но я не смотрел и не собираюсь, простите, старый фильм точно лучше.
Андрей Десницкий]]> Sun, 20 Jul 2025 08:13:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/20/chto-togda-byl-peterburg-pustynia-teper-zhe-ved-eto-berdichev https://gorby.media/articles/2025/07/20/chto-togda-byl-peterburg-pustynia-teper-zhe-ved-eto-berdichev Известный историк, профессор ВШЭ Олег Будницкий написал книгу с обязывающим и всеобъемлющим названием — «Евреи в Российской империи». Однако сама книга, изданная «Новым литературным обозрением», — сравнительно компактна, внятна, безоценочна, поскольку, когда излагаются факты, оценки излишни. Это уж точно не солженицынские «200 лет вместе». К тому же повествование заканчивается 1917 годом, потому что всё последующее, что называется, другая история. А то, что описано в «Кратком курсе», — вступление к советской эре, кое-что в ней же и объясняющее.
Катастрофические события рассказываются историком холодно-бесстрастно, отчего впечатление ужаса лишь усугубляется. Но не только погромы, ограничения, изгнания составляли еврейскую жизнь. Рубеж XX века — это эмансипация и ассимиляция российских евреев, процесс их, если угодно, самопросвещения, того, что называется Гаскалой. И этим феноменам в книге уделяется немало места.
Мы выбрали для публикации три небольшие главы — о евреях-предпринимателях, не столько «распродававших» или «спаивавших» Россию, сколько кормивших ее; о евреях — журналистах и редакторах и о языковой ассимиляции, часто совпадавшей с профессиональной, ведь, в конце концов, адвокаты в судебных заседаниях не на идише выступали.
Любая настоящая историческая книга — демистификация и демифологизация, она всегда спорит с обыденными представлениями и просвещает. Тем и ценна новая работа Олега Будницкого. Русский еврей, Нью-Йорк. Фотография неизвестного автора, 1910. Источник: Библиотека Конгресса США. Олег Будницкий. Фото из личного архива.
Евреи — «передовой отряд» капитализма
Еврейское предпринимательство в России на протяжении всего XIX столетия развивалось необычайно высокими темпами. Среди первых российских промышленников и банкиров были евреи и старообрядцы, что, по мнению историка Уильяма Блэквелла, было следствием не столько присущих этим религиозным группам деловых навыков и капиталистической ментальности, сколько преследований и ограничений. Этим объяснялись их мобильность, способность быстро переключаться с одного вида деятельности на другой и другие качества, не свойственные большинству населения все еще патриархальной страны. Евреи накапливали первоначальный капитал ростовщичеством, торговлей спиртным, различной розничной торговлей. Торговцы вразнос, лавочники, шинкари, ростовщики постепенно превращались в промышленников, банкиров, «железнодорожных королей». Разумеется, это относится к немногим; значительная часть тех же мелких торговцев, шинкарей и ростовщиков беднела или разорялась. .
Уже в начале 1830-х годов в восьми губерниях Северо-Западного и Юго-Западного края евреям принадлежали 149 из 528 фабрик и заводов. К 1830-му еврейские купцы контролировали 30% текстильной промышленности на Украине. Со временем некоторые предпринимательские кланы — Бродские, Зайцевы, Гальперины, Балаховские — переключились на быстро развивающуюся сахарную промышленность. Постепенно она переходит из рук помещиков в руки предпринимателей-евреев, активно внедрявших в производство технические новинки, осваивавших новые рынки. Так, количество рафинада, отправленного основателем династии сахарных королей Израилем Бродским со складов на Украине в Москву, выросло с 1856 по 1861 год с 1500 до 40 тысяч пудов, то есть почти в 27 раз! К 1872 году четверть сахарной промышленности империи, сконцентрированной преимущественно на Украине, контролировалась предпринимателями еврейского происхождения. Первоначальные капиталы сахарные короли, как, впрочем, и большинство других крупных предпринимателей-евреев, сколотили на винных откупах. Евреи преуспели также в мукомольном и кожевенном производстве, пивоварении, табачной и некоторых других отраслях промышленности.
Утверждение Ивана Аксакова, что в середине XIX века почти вся сухопутная торговля с Западом шла через русских и австрийских евреев, было недалеко от истины. В середине XIX века евреи составляли подавляющее большинство гильдейского купечества почти во всех губерниях Черты еврейской оседлости. В Бессарабии — 55,6%, в Виленской губернии — 51% (но 73% среди купцов первой гильдии), в Витебской — 38% (91% среди купцов первой гильдии), в Волынской, Гродненской и Подольской губерниях — по 96%, Екатеринославской — 24% (37% среди купцов первой гильдии), Киевской — 86%, Ковенской — 75%, Курляндской — 70%, Минской — 87%, Могилевской — 76%, Полтавской — 55%, Черниговской — 81%. Причем в Минской, Подольской и Черниговской губерниях все купцы первой гильдии были евреями, а в Витебской, Волынской и Гродненской — свыше 90%. „

Евреи играли особенно важную роль в хлебной и лесной торговле, они, по мнению одного исследователя, «вывели Россию на мировой рынок».
В 1878 году на долю евреев приходилось 60% хлебного экспорта из Одессы. По переписи 1897 года, в Северо-Западном крае на тысячу занятых в торговле приходилось 886 евреев, причем 930 из каждой тысячи специализировавшихся на торговле зерновыми были евреями.
Накануне мощного индустриального рывка, последовавшего вслед за Великими реформами 1860-х, евреи, наряду с поляками, доминировали в экономике западного порубежья.
Эпоха «великих реформ» Александра II создала возможности «прорыва» евреев за пределы Черты оседлости и положила начало в известном смысле «русификации» части еврейства, причем, в отличие от предыдущего царствования, этот все более ускорявшийся процесс был добровольным. В 1856 году император приказал «пересмотреть все существующие о евреях постановления для соглашения с общими видами слияния сего народа с коренными жителями, поскольку нравственное состояние евреев может сие дозволить». На сей раз возобладала либеральная тенденция в «исправлении» евреев: сначала права, а «исправление» — как следствие этого. Среди прочего в 1856 году был отменен институт кантонистов, а евреи уравнены в рекрутской повинности с остальным населением. Правда, даже такое скромное решение, как разрешение евреям — купцам 1-й гильдии жить за пределами Черты оседлости (которым могли воспользоваться не более 108 семей), давалось царским бюрократам с большим трудом: обсуждения, начавшиеся в 1856 году, завершились принятием закона 16 марта 1859 года, разрешавшего селиться за Чертой купцам 1-й гильдии с семьями, приказчиками и ограниченным числом слуг. Евреи. Талмудисты. Художник Г.-Ф. Паули. Хромолитография из альбома «Description ethnographique des peuples de la Russie». Т. 1. Л. 22. Saint-Petersbourg: Imprimerie de F. Bellizard, 1862. Источник: Библиотека Конгресса США.
В последующие двадцать лет был издан ряд законов, разрешавших повсеместное жительство в империи лицам с высшим образованием, с учеными степенями кандидата, магистра, доктора (прежде всего — медицины) (27 ноября 1861); в 1865–1867 годах закон был распространен на евреев-врачей, не имеющих ученой степени, в 1872-м — на выпускников Санкт-Петербургского технологического института; наконец, в 1879-м право жить за Чертой получили все окончившие курс в высших учебных заведениях, а также аптекарские помощники, дантисты, фельдшеры, повивальные бабки и изучающие фармацию, фельдшерское и повивальное искусство.
28 июня 1865 года такое же право получили ремесленники, а 25 июня 1867-го — отставные николаевские солдаты. В указе императора Александра II «О дозволении евреям механикам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам проживать повсеместно в империи» содержалась оговорка: «С соблюдением осторожности, в видах предотвращения быстрого наплыва… доселе чуждого элемента». Евреи получили также право поступать на государственную службу, участвовать в городском и земском самоуправлении и новых судах. Однако по Городовому положению 1870 года даже в городах с преобладающим еврейским населением евреи не могли составлять более трети гласных городской думы и не могли избираться городскими головами.
Принятые законы привели к сравнительно быстрому росту численности еврейских общин вне Черты оседлости; в Петербург, этот центр финансовой и экономической жизни, устремились наиболее энергичные и удачливые евреи-предприниматели; это относилось, хотя не в такой степени, и к некоторым другим торгово-промышленным центрам. Петербургский еврей-старожил сопоставлял прошлое и настоящее столичной еврейской общины: «Что тогда был Петербург? — пустыня; теперь же ведь это — Бердичев!»
Сотни, затем тысячи еврейских детей и юношей двинулись в гимназии, университеты и институты. Если их сверстникам иных вероисповеданий среднее и высшее образование сулили перспективную карьеру в условиях пореформенной России, то для евреев это означало еще и возможность в значительной степени преодолеть ограничения, налагавшиеся на их соплеменников. Получение образования сулило также или освобождение от военной службы, или сокращенный и облегченный вариант ее прохождения.
Евреи начинают играть особенно крупную роль в финансовой сфере и железнодорожном строительстве. В 1859 году в Петербурге был основан банкирский дом «И.Е. Гинцбург», впервые открытый евреем за пределами Черты оседлости. В середине столетия «штаб-квартирами» еврейских финансистов были Варшава, Бердичев и Одесса; в 1849 году в Бердичеве насчитывалось не менее восьми банков. Среди других крупных предпринимателей выделялись финансисты и железнодорожные магнаты братья Самуил, Яков и Лазарь Поляковы, Иван Блиох (перед женитьбой принял христианство по кальвинистскому обряду; последовательно выступал за отмену ограничений для евреев); керосиновые монополисты А. Дембо и Х. Каган; банкиры Евгений Ашкенази, Ипполит Вавельберг, Абрам Варшавский, Абрам Зак, семья Ефрусси (Эфрусси) и другие.
Еврейская печать в России — Одесса и Петербург
В 1860-х — первой половине 1870-х годов «культурной столицей» евреев была Одесса. Здесь появились первые еврейские периодические издания. На иврите — еженедельник «Ха-Мелиц» («Заступник»), который выходил в 1860–1871 годах в Одессе, а с 1871-го по 1904-й (с перерывами) — в Петербурге. Основателем издания был Александр Цедербаум (1816–1893) — сын часовых дел мастера, зарабатывавший на жизнь сначала работой бухгалтера, а затем ставший хозяином магазина готового платья. В историю вошел в качестве публициста, общественного деятеля, педагога и издателя. Но, возможно, более всего — как «дедушка русского меньшевизма»: трое его внуков и внучка стали социал-демократами; самым известным из его внуков стал Юлий Мартов, соратник, а затем оппонент Ленина. Александр Цедербаум незадолго до смерти внес залог при первом аресте Юлия в 1892 году. «Ха-Мелиц» Цедербаум основал совместно с зятем Ароном Гольденблюмом. Целью издания было провозглашено «посредничество между правительством и евреями, между просвещением и верой». «Ха-Мелиц», несомненно, был органом сторонников Гаскалы. С 1862 года под редакцией Цедербаума стало выходить еженедельное приложение к нему на идише — «Кол Мевассер» («Глас возвещающий»; 1862–1871). «Кол Мевассер» выступал за современное образование для евреев, изучение русского языка. Публиковались, впрочем, и другие мнения: о том, что идиш — естественный язык для евреев и нужно его улучшать и развивать. В еженедельнике были впервые опубликованы произведения Менделе Мойхер-Сфорима, основоположника новой еврейской классической литературы, публиковались многие другие литераторы, писавшие на идише. «Прекрати жестокое угнетение евреев». Иллюстрация Э. Флори (Flohri) из журнала Judge, 30 сентября 1905 г. Слева на картинке президент США Теодор Рузвельт обращается к императору Николаю II, указывая на согбенного под тяжестью преследований еврея, со следующими словами: «Теперь, когда у вас есть внешний мир, почему бы не снять с него бремя и не установить мир внутри ваших границ?» Имеется в виду мир с Японией, подписанный в Портсмуте (США) 23 августа (5 сентября) 1905 года. Источник: Библиотека Конгресса США.
В Одессе же появились и первые еврейские периодические издания на русском языке. Начало положил еженедельник «Рассвет», выходивший с мая 1860-го по май 1861 года под редакцией литераторов Осипа Рабиновича и Иоахима Тарнополя (последний довольно скоро отошел от редактирования вследствие разногласий с Рабиновичем). Несомненно, издание было дозволено потому, что власти в конечном счете усматривали в нем пользу. О разрешении издания еженедельника ходатайствовал перед Министерством просвещения в начале 1857 года попечитель Одесского учебного округа знаменитый хирург Николай Пирогов, особо отличившийся во время Крымской войны. Он писал, что местные евреи Рабинович и Тарнополь готовы издавать журнал с целью распространения в еврейском населении идеи о необходимости просвещения и «искоренения фанатических предрассудков». Со своей стороны, Тарнополь писал министру народного просвещения:

«Мы принимаем близко к сердцу требования просвещенной современности, но в то же время мы не должны умалчивать о наших нуждах и справедливых желаниях… Отныне еврей не должен быть отодвинут на задний план, ему нет надобности робко скрываться в какой-нибудь темный угол. Нет, он может открыть и свое историческое развитие, и свои прошедшие и настоящие стремления, и свои характерные особенности и своеобразности, и даже самые наросты свои».
После двухгодичных колебаний столичные власти разрешили издание журнала. В «Рассвете», кроме самого Рабиновича, публиковались писатель и публицист Лев Леванда, в то время занимавший официальный пост «ученого еврея» при Виленском генерал-губернаторе, профессор Ришельевского лицея Александр Георгиевский, одновременно редактировавший «Одесский вестник». Георгиевский опубликовал в «Рассвете» несколько статей в защиту гражданских прав евреев. Среди других сотрудников отмечу совсем юного юриста, будущую звезду русской адвокатуры Александра Пассовера. Еженедельник изначально столкнулся с разного рода трудностями: власти были недовольны любыми намеками на эмансипацию евреев, еврейские ортодоксы — критикой отрицательных сторон еврейской жизни, но главное — явно чувствовалась нехватка читателей на русском языке. У журнала было всего 640 подписчиков. После краткого перерыва в Одессе начал выходить еженедельник «Сион» (июль 1861-го — апрель 1862-го), программа которого была аналогична программе «Рассвета». Его редактировали одесские врачи и общественные деятели Эдуард Соловейчик и Леон Пинскер (последнего вскоре сменил Натан Бернштейн). «Сион» был закрыт под давлением цензуры. После долгого перерыва в мае 1869 года в Одессе начала выходить газета «День», издание комитета Одесского отделения Общества распространения просвещения между евреями в России. Редакция заявила, что будет следовать традициям газет «Рассвет» и «Сион». На практике газета больше внимания уделяла борьбе за расширение гражданских прав евреев, нежели обличению недостатков еврейской жизни. Главным редактором газеты был журналист С.С. Орнштейн, ближайшее участие в редактировании принимали выдающиеся юристы, публицисты и общественные деятели Михаил Моргулис и Илья Оршанский, регулярно печатались Адольф Ландау, Лев Леванда. Газета была закрыта в начале лета 1871 года после публикации статьи Оршанского, в которой тот указывал одесскому еврейскому обществу на его право и обязанность привлечь к суду виновников еврейского погрома 27 марта 1871 года в Одессе и добиться законным путем компенсации для всех пострадавших от погрома.
Затем центр интеллектуальной и культурной жизни «русских евреев» перемещается в Петербург. С 1860 по 1910 год из 39 русскоязычных еврейских газет и журналов 21 издание выходило в Петербурге (семь в Одессе, три в Вильно). Среди них выделялись органы петербургской еврейской интеллигенции: еженедельник «Рассвет» (1879–1883), главный редактор — юрист и публицист Яков Розенфельд; и ежемесячный журнал «Восход» (1881–1906), главный редактор — публицист Адольф (Арон) Ландау. Времена изменились, и петербургский «Рассвет» изначально занял недвусмысленную, если так можно выразиться, еврейско-патриотическую позицию, призывая к тесной связи интеллигенции с еврейскими массами, к развитию еврейской культуры и литературы, изучению еврейской истории, духовного и социального положения российского еврейства, одновременно усматривая решение «еврейского вопроса» в России в переходе значительной части евреев к сельскохозяйственному труду. Это была общая болезнь российской интеллигенции независимо от этнического происхождения: стремление видеть решение социальных вопросов в том, чтобы соскочить с поезда современности. «Рассвет» положительно относился к идее переселения евреев в Эрец-Исраэль, землю Израиля, находившуюся в то время в составе Османской империи.
Петербург с конца 1850-х — начала 1860-х годов становится и центром еврейской «политики» — штадланут. Штадланами (ходатаями) по еврейским делам выступали, прежде всего, представители клана баронов (баронский титул был им дарован герцогом Гессен-Дармштадтским) Гинцбургов, сначала основатель династии Евзель, затем его сын Гораций.
Евреи: язык как линия разделения
Разрыв между «передовым отрядом» российского еврейства, все более интегрировавшимся в русское общество, и основной массой их местечковых единоверцев все более увеличивался. Постепенно они даже начинали говорить «на разных языках» в прямом смысле этого слова.
В 1897 году 5 миллионов 54 тысячи 300 (96,90%) российских евреев назвали жаргон (как на официальном языке именовали идиш) родным языком. Далее шли русский язык — 67 тысяч 63 (1,28%), польский — 47 тысяч 60 (0,90%) и немецкий — 22 тысячи 782 (0,44%). При этом по-русски умели читать «несколько менее половины (45%) взрослых евреев мужского пола» и четверть женского. По знанию «русской грамоты» евреи занимали одно из первых мест среди народов России; они отставали от немцев, но опережали русских. В Черте оседлости подавляющее большинство евреев могли объясняться по-украински или по-белорусски. Большой еврейский и татарский рынок. Санкт-Петербург, 1892. Источник: Библиотека Конгресса США.
Среди тех 3% евреев, которые уже не могли назвать идиш родным языком, был восемнадцатилетний Лев Бронштейн-Троцкий. Он говорил с детства на смеси русского и украинского; племяннику его матери пришлось учить юного Леву чисто и без акцента (украинского!) говорить по-русски.
Быстрыми темпами шли процессы аккультурации и ассимиляции петербургских евреев. В 1855 году в Петербурге насчитывалось менее 500 евреев, в 1910-м — почти 35 тысяч; если в 1869 году идиш назвали родным языком 97% евреев — обитателей Петербурга, то в 1890 году русский язык считали родным 28% петербургских евреев, в 1900 году — 36%, в 1910-м — 42%, в то время как доля идиша снизилась до 42%. Дети еврейской элиты ходили в русские гимназии, учились в русских университетах, постепенно они становились людьми русской культуры. Не для всех это означало разрыв с еврейством. Так, Алексей Гольденвейзер, сын известного киевского адвоката Александра Гольденвейзера, учился в киевской Первой гимназии вместе с будущим профессором богословия Владимиром Ильиным, сыном философа и публициста князя Евгения Трубецкого Сергеем и будущим министром иностранных дел петлюровского правительства Александром Шульгиным. Любопытно, что в гимназическом кружке элитной киевской гимназии в 1905–1906 годах только молодой князь Трубецкой и Гольденвейзер были противниками социализма. Впоследствии, став, как и его отец, адвокатом, Гольденвейзер-младший принимал активное участие в «еврейской политике» в Киеве; он, конечно, понимал язык еврейской улицы, но, по его собственному признанию, идиш был для него «малознакомым» языком.
За двадцать лет, прошедших между переписью 1897 года и революцией, при тогдашнем динамизме российской жизни должны были произойти существенные изменения в степени аккультурации еврейства. Мы можем судить об этом по косвенным данным. По переписи 1926 года, проведенной уже в СССР, 70,4% евреев назвали идиш родным языком, однако только 42,5% грамотных евреев, проживавших на Украине, умели читать на идише, и соответственно — 56,4% евреев, проживавших в Белоруссии. Для половины грамотных евреев в основных местах их расселения литературным языком, языком чтения, стал русский. Несомненно, что за пределами бывшей Черты оседлости уровень аккультурации должен был быть еще выше. Очевидно также, что эти изменения не могли произойти только за неполные десять лет советской власти. „

Евреи играли заметную роль в начале ХХ века в русской литературе и критике, но особенно в журналистике и издательском деле. Особую роль евреи играли в русской адвокатуре.
В 1888 году по Петербургскому судебному округу они составляли 21% всех присяжных поверенных и 39% помощников присяжных поверенных. Среди «звезд» русской адвокатуры были Александр Пассовер, Генрих Слиозберг, Максим Винавер, Оскар Грузенберг (Петербург), Александр Гольденвейзер (Киев) и другие. Однако с конца 1880-х годов правительство, в полном согласии и в известной степени по инициативе немалой части христианских коллег по адвокатскому цеху, начало принимать меры по ограничению доступа евреев в адвокатуру. В 1889 году император утвердил доклад министра юстиции Николая Манасеина, согласно которому допуск в адвокатуру лиц нехристианских исповеданий производился только с разрешения министра юстиции по представлению советов присяжных поверенных. На практике это означало, что евреи должны были приниматься в адвокатуру в виде исключения. Так, знаменитые юристы Винавер и Грузенберг, фактически выполняя работу адвокатов, числились в помощниках присяжных поверенных пятнадцать и шестнадцать лет соответственно. В 1915 году была введена процентная норма для приема евреев в состав присяжных поверенных: 15% для округов варшавской, виленской и одесской судебных палат, 10% для округов петроградской и киевской палат и 5% для прочих судебных округов.
Олег Будницкий]]> Fri, 18 Jul 2025 12:45:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/18/pochemu-liudi-ubivaiut https://gorby.media/articles/2025/07/18/pochemu-liudi-ubivaiut Вход в Слуцкое гетто. Фото: архив.
При одних институтах и в одних ситуациях даже обычные люди становятся варварами, а при других — выпускники «школы варваров» становятся нормальными людьми
Прадед мой был родом из Слуцка. В конце XIX века он получил в Москве высшее образование, женился в Риге, а затем поселился в Санкт-Петербурге. На четыре поколения корни моей семьи прослеживаются, а дальше… Мы как-то раз с женой задумались: не съездить ли в Слуцк по­искать документы? Но по понятной причине быстро от этой затеи отказались.
В книге Кристофера Браунинга «Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» (М.: Альпина нон-фикшн, 2025) приводится не просто документ об уничтожении значительной части населения Слуцка, а подробный отчет, который глава немецкой гражданской администрации города направил начальству 30 октября 1941 года: «С неописуемой жестокостью со стороны немецких полицейских, а также — и в особенности — литовцев (немецкому батальону были приданы в помощь две литовские роты. — Д. Т.) евреев, а равно и белорусов вытаскивали из их жилищ и сгоняли в общую массу. Стреляли по всему городу, и на отдельных улицах грудами валялись тела убитых. В ходе проведения акции полицейский батальон самым возмутительным образом занимался грабежами. Мне пришлось арестовать двух вооруженных до зубов литовцев, пойманных на мародерстве».
В общем, если бы прадед не уехал из Слуцка, не было сейчас его потомков. И меня, естественно. А еще хорошо, что он жену вывез из Риги. Вот документ, описывающий положение дел в Риге 26 декаб­ря 1941 года: «Говорят, что в настоящий момент в гетто находятся лишь 2500 евреев (из тех 35 тысяч, которые проживали в Риге к началу войны. — Д. Т.), которых используют на работах. Остальные либо отправлены работать в другие места, либо расстреляны латышами… Они ненавидят евреев особенно сильно. С момента освобождения и до настоящего времени они очень активно участвовали в истреблении этих паразитов».
«Чтоб нашим детям жилось лучше»
В книге Браунинга много подобных документов, но главное в ней другое. Автор пытается разобраться в том, были ли убийцы обычными людьми, которым в иной ситуации даже в голову не пришло бы совершать преступления, или значительная часть немецкого народа (и так же, наверное, литовского, латышского?) была исходно порочна, а вседозволенность военного времени лишь вскрыла заложенные в нем ксенофобию и жестокость. Книга «Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса».
Подробно исследовав судьбу батальона, по которому есть хорошая документальная база, автор приходит к выводу, что он все же в основном состоял из обычных людей, хотя для получения полной картины следует принимать во внимание комплекс факторов (в том числе, историко-культурных). Обычные люди оказались в таких необычных обстоятельствах, что вынуждены были проявлять конформизм, причем не только в отношении начальства, способного репрессировать за уклонение от службы, но и в отношении той социальной среды, в которой с подачи начальства установились моральные нормы, поощряющие убийства.
Автор показывает, что „

нацистская пропаганда, воздействовавшая на обывателя, была не столь уж мощной, и тот, кто хотел ей не поддаться, мог, наверное, это сделать.
Но если ты живешь в тоталитарном обществе и вынужден играть по заданным им правилам, то психологически проще принять пропаганду и поверить, например, в то, что существуют недочеловеки и что их уничтожение способствует развитию твоей страны. Иначе говоря, не пропаганда делает убийц из обывателей, а совокупность конкретных обстоятельств (от мобилизации до системы поощрений за службу рейху). Идеология же помогает обывателю сохранить самоуважение при принятии решения, которое спасет его от репрессий или предоставит выгоду. Книга «Обыкновенные убийцы. Как система превращает обычных людей в монстров».
Вопрос о формировании специфической морали, облегчающей убийства, подробно разбирается в книге Харальда Вельцера «Обыкновенные убийцы. Как система превращает обычных людей в монстров» (М.: Альпина Паблишер, 2024), которую можно, на мой взгляд, рассматривать в совокупности с книгой Браунинга как единый двухтомник. Уничтожение евреев рассматривалось как трудная, но необходимая работа, которой может гордиться человек, нашедший в себе силы преодолеть «ложную гуманность» и уничтожить побольше недочеловеков.
«Черт возьми, наше поколение просто должно это вытерпеть, — говорил один убийца, — чтобы нашим детям жилось лучше». Почему жизнь без евреев с точки зрения нациста станет лучше? Один из возможных ответов обнаруживается в публикуемом Вельцером отрывке из письма секретаря полиции Вальтера Матнера жене от 5 октября 1941 года:

«На первых вагонах [с жертвами] моя рука немного дрогнула, когда я стрелял в них, но к этому привыкаешь. К десятому вагону я уже спокойно целился и уверенно стрелял в многочисленных женщин, детей и младенцев. Не забывая о том, что у меня тоже есть дома два ребенка, с которыми эти орды поступили бы точно так же, если не в десять раз хуже. Смерть, которую мы им подарили, была быстрой и короткой по сравнению с адскими мучениями тысяч и тысяч в подземельях ГПУ. Младенцы подлетали в воздух, описывая большую дугу, и мы стреляли в них еще в воздухе, до того, как они упадут в яму или в воду».
Вот ответ: придет «еврейское ГПУ» и убьет всех немецких детей, а поскольку из еврейских детей будут вырастать новые чекисты, надо сразу убивать младенцев. Трудно предположить, что в эту философию можно поверить, но, когда ты уже мобилизован и вынужден убивать, подобная чушь вполне сойдет за самооправдание: если сам себя в этом не убедишь, то заснуть потом не сможешь. Кстати, в ряде случаев полицейским так и не удавалось представить убийство героизмом в собственных глазах, и тогда расстрелы детей перепоручались местным ополченцам, как было, скажем, в Белой Церкви, где со взрослыми евреями справились немцы, а устранять девять десятков оставшихся сирот пришлось украинцам.
Варвары и обыватели
О том, как «вколачивалась» в будущих нацистов эта идеология, есть хорошая книга Эрики Манн (дочери писателя Томаса Манна) «Школа варваров: воспитание при нацистах» (СПб.: Jaromir Hladik press, 2023). Написана она была еще в 1938 году — задолго до того, как гитлеровский режим рухнул. Легко представить себе, что тот, кто читал ее в момент издания, приходил к мысли о неизбежной гибели Германии в культурном плане, то есть о том, что народ полностью испорчен пропагандой и уже не сможет возродиться. Книга «Школа варваров: воспитание при нацистах».
Если бы режим существовал долго, «варвары» наверняка оправдывали бы существование при нем с помощью набора идеологических штампов, которые школа вбила им в сознание. Но через десять лет началось возрождение страны, и львиную долю трудов по созданию того германского экономического чуда, которое принято называть социальным рыночным хозяйством, взяло на себя именно поколение, обучавшееся в «школе варваров». Эти «варвары», может, и не признали своих пороков (я писал о книгах про неудачи денацификации в мартовском номере «Горби»), но заложить экономическую основу германской демократии сумели. Выходит, что при одних институтах даже обычные люди становятся варварами, а при других — выпускники «школы варваров» становятся нормальными людьми.
В книгу Браунинга помимо самого текста исследования включена еще и полемика с историком Дэниэлем Голдхагеном, стоящим на противоположной позиции. Кто-то, наверное, подумает, будто Браунинг выгораживает немцев, списывая их преступления не на присущий народу многовековой «зоологический антисемитизм», а на конкретные обстоятельства (начальство велело, нас так учили, евреи все равно были обречены и т.п.) Но сам автор считает иначе: «Было бы большим утешением согласиться с Голдхагеном в том, что лишь очень немногие общества обладают долгосрочными культурно-когнитивными предпосылками для совершения геноцида и что политические режимы могут устраивать геноцид лишь тогда, когда подавляющее большинство населения страны единодушно соглашается с тем, что это важно, справедливо и необходимо. Если бы Голдхаген был прав, мы жили бы в более безопасном мире, но я не настолько оптимистичен. Я боюсь, что мы живем в таком мире, где война и расизм — повсеместные явления, где возможности государства по мобилизации масс и легитимации собственных действий становятся все шире, где чувство личной ответственности все сильнее размывается специализацией и бюрократизацией и где социальное окружение оказывает мощнейшее давление на людей и устанавливает нормы морали. Я боюсь, что в таком мире современные правительства, решившие прибегнуть к массовым убийствам, едва ли потерпят неудачу в попытках превратить «обычных людей» в «добровольных палачей».
Вельцер, рассуждая об опасностях современного мира, фактически вторит Браунингу: «В конце концов, нужно не так уж много, чтобы совершенно обычные люди превратились в массовых убийц. Очевидно, что 200–300 лет воспитания (западного) рода человеческого в духе идеалов Просвещения принесли довольно мало в плане развития черты психики, которая должна проявляться вместо бесспорного соединения с группой: автономии». Современный человек не может автономизироваться, то есть отделить себя от коллектива, и, если коллектив трансформирует моральные нормы, легитимизируя насилие, слабые люди послушно следуют за своими фюрерами.
«Ситуация имеет значение»
Для объяснения своих выводов об истории нацистского общества Браунинг прибегает к поддержке социальной психологии. В частности, к интерпретации стэндфордского тюремного эксперимента (СТЭ), подробно описанного в книге его основного автора Филипа Зимбардо «Эффект Люцифера. Почему хорошие люди превращаются в злодеев» (М.: Альпина нон-фикшн, 2018). Как объяснил сам автор, книга — это «моя попытка понять процессы трансформации, заставляющие хороших и обычных людей совершать плохие и дьявольские поступки». Книга «Эффект Люцифера. Почему хорошие люди превращаются в злодеев».
Суть СТЭ состояла в том, что психологи создали в университете «тюрьму», наполнив ее добровольцами и произвольно разделив их на заключенных и охранников. Буквально в течение нескольких дней «охранники» стали вести себя как настоящие охранники, проявляя по мере возможности жестокость в отношении таких же, как они, молодых людей, случайно оказавшихся «заключенными». А образ жизни «зэков» быстро превратился из непринужденного студенческого общения в настоящий тюремный образ жизни с соответствующими разговорами, интересами, поведением.
Объясняя важнейшие результаты СТЭ, Зимбардо провел любопытное сравнение: «В определенной социальной среде, где действуют мощные силы, человеческая природа иногда подвергается трансформациям, столь же кардинальным, как в замечательной истории Роберта Льюиса Стивенсона о докторе Джекиле и мистере Хайде».
Наше поведение в значительной мере зависит от ситуации, в которую мы попадаем. И зависимость эта часто бывает гораздо сильнее, чем наше «я». «Нам хочется верить в глубинную, неизменную добродетельность людей, в их способность сопротивляться внешнему давлению, рационально оценивать и отклонять искушения ситуации, — продолжает Зимбардо. — Мы наделяем человеческую природу богоподобными качествами, твердой нравственностью и могучим интеллектом, которые делают нас справедливыми и мудрыми. Мы упрощаем сложность человеческого опыта, воздвигая непроницаемую стену между Добром и Злом, и эта стена кажется непреодолимой. С одной стороны этой стены — мы, наши чада и домочадцы, с другой — они, их исчадия и челядинцы. Как ни парадоксально, создавая миф о собственной неуязвимости для ситуационных сил, мы становимся еще более уязвимыми, поскольку теряем бдительность».
Если участники СТЭ, понимавшие, что не рискуют ни жизнью, ни свободой, быстро трансформировали свое поведение под воздействием ситуации, то как же сильно ситуационное воздействие влияет в тоталитарном обществе на обывателя, с одной стороны, хорошо осознающего степень риска нонконформистского поведения, а с другой — имеющего палочку-выручалочку в виде идеологии, объясняющей, что аморальное поведение на самом деле является истинно моральным в свете недавних открытий нашего фюрера и ряда его приближенных.
«Главный урок СТЭ очень прост, — делает вывод Зимбардо, — „

ситуация имеет значение. Поэтому всякий раз, когда мы пытаемся понять причину какого-то странного, необычного поведения — собственного или других людей, нужно начинать с анализа ситуации.
К факторам предрасположенности (наследственность, черты характера, личностные патологии и т.д.) можно обращаться только в том случае, когда анализ, основанный на изучении ситуации, ничего не дает при разгадывании загадки».
В современной России про это часто забывают, предпочитая выводить добро и зло из многовековой культуры общества. И это мешает понять суть происходящих на наших глазах сложных процессов.
Насилие во внесистемных ситуациях
Кроме главного урока СТЭ Зимбардо выделяет еще и самый важный: «Ситуацию создает Система». Но вообще-то многие ситуации, порождающие насилие, возникают случайно. Их исследовал социолог Рэндалл Коллинз в книге «Насилие. Микросоциологическая теория» (М.: Новое литературное обозрение, 2025), которая была издана у нас одно­временно с «Обычными людьми». Можно сказать, что социолог Коллинз зашел в проблему насилия с иной стороны, чем историк Браунинг, социальный психолог Вельцер и психолог Зимбардо, но пришел к весьма похожим выводам о большом влиянии конкретной ситуации на то, приведет ли определенный конфликт к насилию, или нет. Книга «Насилие. Микросоциологическая теория».
Например, уличная стычка двух «реальных пацанов» может завершиться лишь демонстрацией агрессивности и угрозами, а может — реальным ударом ножа. Все зависит от соотношения сил сторон, эмоциональной заряженности участников конфликта, от того, насколько они боятся перехода к действию, а также от того, имеются ли вокруг наблюдатели (особенно подзуживающие), или случайная встреча противников произошла где-то в темном переулке. Другой пример: буйные футбольные болельщики могут устроить погром, а могут просто пройтись по улицам с криками и мирно разойтись. Опять же конкретика определяется совокупностью ситуационных обстоятельств.
Согласно теории Коллинза, „

насилие в обществе возникает гораздо реже, чем нам кажется, поскольку мы часто выстраиваем свое представление на сообщениях СМИ, старающихся не упустить все вызывающие интерес аудитории военные конфликты, теракты, преступления, семейные ссоры.
Регулярно обнаруживая насилие в своем телевизоре, мы невольно предполагаем, будто оно нас со всех сторон окружает, но ведь мирная будничная, унылая жизнь просто не попадает в «ящик» (как говорят журналисты, сенсация — это не тогда, когда собака укусила человека, а тогда, когда человек укусил собаку).
Более того, значительная часть зрительской аудитории формирует свое представление о распространенности насилия даже не по скучным новостям, а по захватывающим триллерам и детективам, в которых реальное время сжимается, чтобы скрыть скучные и рутинные моменты обыденной жизни, тогда как время боевых сцен увеличивается многократно». Тот, кто каждый вечер смотрит новый фильм или сериал про насилие, но мало внимания уделяет реальной жизни, может начать переносить мир кино в мир повседневности. На самом же деле обычному человеку, согласно теории Коллинза, «насилие совершить трудно». Его толкают к нему лишь конфликтная ситуация и собственный страх — конфронтационная напряженность, как называет это Коллинз. Если целый ряд провоцирующих факторов не сойдется вместе, дело закончится без крови.
Ситуация, складывающаяся на войне, конечно, сложнее, чем уличные разборки. На нее Система влияет очень сильно. Но, по мнению Коллинза, у Войны есть много общего с Улицей и Стадионом. Все испытывают страх и не стремятся вступить в бой без нужды, а формируемые у наблюдателей «героические убеждения» создаются в глубоком тылу, так же, как и презрительные представления о врагах. «Чем дальше от линии фронта, тем больше звучит свирепая риторика и большевыражается риторического энтузиазма в отношении всего военного предприятия. С каждым шагом в сторону тыла доля пустых слов увеличивается, война последовательно предстает в более идеализированном облике, враг постепенно дегуманизируется, отношение к убийствам становится все более бездушным, а все происходящее скорее напоминает ликование спортивных болельщиков».
«Гнев выходит наружу там, — продолжает Коллинз, — где нет или почти нет конфронтационного страха — в находящихся под контролем ситуациях, когда противник уже подчинен, или в совершенно символических конфронтациях, где отсутствует схватка, а вместо этого соперники демонстрируют свои позиции или выпускают пар. Ирония заключается в том, что в мирной жизни гнева, вероятно, больше, чем в реальных сражениях». Настоящий бой, по Коллинзу, это зачастую паника, в ходе которой кто-то отчаянно атакует, а кто-то в ужасе драпает.
В общем, не стоит нам путать гневные слова диванных стратегов с реальным насилием. У них совершенно разное происхождение. Если мы хотим минимизировать насилие, надо не рассуждать о выплеске эмоций, случающемся повсюду у самых разных людей, а устранять ситуации, в которых насилие становится неизбежным.
Дмитрий Травин]]> Fri, 18 Jul 2025 12:43:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/18/ochen-smeshnoi-konets-sveta https://gorby.media/articles/2025/07/18/ochen-smeshnoi-konets-sveta . . Роман Сенчин
«Александр Тиняков: Человек и персонаж» М.: АСТ, «Редакция Елены Шубиной», 2025.
В дни исторических потрясений, а значит, всеобщей безумной тревоги и горя, человечеству словно бы не до чтения книг. Но это не совсем так. Те, кто привык читать, читают даже в бомбоубежище, именно в книгах находя утешение. Во время блокады ленинградцы активно ходили в библиотеки и брали в основном художественную литературу — охотнее других Марка Твена, Вальтера Скотта, Жюля Верна.
Ну а что еще читать, когда мир вокруг рушится? Конечно, приключенческие жизнеутверждающие романы. Но помимо увлекательных историй, которые уносят подальше от руин вокруг, как и книг, которые хоть как-то объясняют то, что происходит (труды по военной истории ленинградцы читали тоже), в эпохи постоянно колеблющихся линий политических партий растет потребность и в книгах, говорящих о неизменном. Химическом составе Вселенной, устройстве черных дыр, родовой жизни коал, стволовых клетках, событиях далекого прошлого, биографий — словом, литература факта, научпоп. Хранилище проверенных знаний. Когда все меняется, плавится, а камень превращается в воду, можно подержаться хотя бы за химическую формулу воды.
Не исключено, что как раз поэтому «Редакция Елены Шубиной» именно в 2025 году запустила новую биографическую серию: «Жизнь известных людей», «ЖИЛ». Остроумная аббревиатура принадлежит Дмитрию Быкову*. Смысл серии — приближение поэтов и писателей из разных рядов, и первого, и последнего, к живущим в ХХI веке. В рамках этой серии писатели рассказывают о писателях и поэтах, которые им интересны. В свободной манере, непринужденной форме, вступая со своими героями в диалог.
На сегодняшний день в ее рамках выпущено три книги — Дмитрий Воденников написал об Иване Бунине, Павел Басинский о Леониде Андрееве, Роман Сенчин о поэте Александре Тинякове, назвав эту биографию «Человек и персонаж». В нее и вглядимся.
Поэт-символист, последователь Брюсова, убежденный антисемит, неудачник, алкоголик, к тому же, кажется, любитель совсем юных особ, Тиняков — человек крайне сомнительной репутации. Еще Михаил Зощенко обвинял его в смердяковщине, а современный исследователь Вардан Варжапетян свою работу о Тинякове назвал «Смердяков русской поэзии». В выборе этого поэта в персонажи немало печальной самоиронии: когда-то со Смердяковым сравнивали автобиографических героев самого Сенчина; он обыгрывал это в своих текстах.
Но даже самые темные стороны в личности не заслоняют фантастичности его пути, замешанной на русской истории, конечно.
Отцом его был состоятельный купец Орловской губернии, разумеется, ничего не смысливший в поэзии, но все-таки оплативший выход первого сборника сына. Александр Тиняков начал писать стихи еще в гимназии. Он был заворожен поэзией символистов, подражал Брюсову и Бальмонту, а писал поначалу примерно так: «В стране рыдающих метелей, / Где скорбь цветет и дышит страх, / Я сплел на мертвых берегах / Венок из грустных асфоделей…» Писал он под псевдонимом Одинокий.
Первая книжечка его вполне декадентских по духу и поэтике стихотворений, вслед за Брюсовым названная по латыни Navis nigra («Черная ладья»), вышла в 1912 году, когда на поэтическую сцену уже явились акмеисты, когда футуристы уже вовсю задирали публику, а символизм казался давно истощившим последние силы. Тем не менее сборник Тинякова собрал некоторую прессу, но почти все писавшие о нем, а откликнулись на нее люди не последние — Ходасевич, Бальмонт, Гумилев, Городецкий, — отмечая немногочисленные удачи, сочли ее подражательной. Однако отдельные стихи дебютанта многим запомнились, особенно, конечно, вот это:
Любо мне, плевку-плевочку,
По канавке грязной мчаться,
То к окурку, то к пушинке
Скользким боком прижиматься.

В голубом речном просторе
С волей жажду я обняться,
А пока мне любо — быстро
По канавке грязной мчаться.
Подобный отклик на свой книжный дебют Тиняков пережил как неудачу, ругал себя в письмах бездарностью и в конце концов переехал из постылой Москвы в Петербург и вошел в литертурный бомонд. Как вдруг всплыл неприглядный факт: та же рука, что выводила декадентские строфы, публиковавшиеся в «Весах» и «Золотом руне» под псевдонимом Одинокий, строчила антисемитские статьи в газете «Земщина» под именем Александра Куликовского. После чего основная часть приятелей от Тинякова отвернулась. Но не Александр Блок, который признавался Тинякову, что думает об евреях похоже, — Роман Сенчин цитирует в своей книге это блоковское письмо.
Тем временем на страну обрушилась революция, после чего судьба второсортного и малоприличного литератора внезапно начала обретать черты мрачного гротеска с элементами трагедии.
Поначалу Тиняков революцию принял, сочинял агитационные стихи, прославлял большевиков и отрекался от Христа, краткое время даже служил в ЧК — впрочем, в архивах, выпустил два новых сборника в 1922 и 1924 годах, но они остались незамеченными. Прославление лирическим героем собственной гнусности на этот раз никого не задело и не удивило.
Едут навстречу мне гробики полные,
В каждом — мертвец молодой,
Сердцу от этого весело, радостно,
Словно березке весной!

Может — в тех гробиках гении разные,
Может — поэт Гумилев…
Я же, презренный и всеми оплеванный,
Жив и здоров!
Многие чувствовали так же и ничуть не стыдились этого. В предисловии к своей третьей книжке Ego sum qui sum («Аз есмь сущий») Тиняков, собственно, на это и указывал, он предостерегал читателя от отождествления личности автора и лирического героя, настаивая на том, что пишет не столько о себе, сколько о своих современниках.
Не нужны ни солнце, ни птицы,
Ни правда, ни совесть, ни честь,
Ни прелесть весны и столицы,—
А только б дорваться — поесть…
Новый и уже по-настоящему драматический поворот в его судьбе случился в 1926 году, когда Тиняков сознательно сделался профессиональным нищим. Он вышел из Всероссийского союза писателей «ввиду несовместимости звания члена ВСП с нищенством», сделал табличку «Подайте на хлеб писателю, впавшему в нужду», запасся экземплярами своих книг для продажи и встал на Литейном проспекте с протянутой рукой.
Его встречали знакомые, подавали, стыдясь, — Чуковский, Кузмин, Ахматова, Зощенко, который попытался вручить «бывшему поэту» его месячный нищенский заработок, чтобы только он перестал «позорить литературу». Это не помогло: на обратном пути Зощенко снова встретил попрошайничающего поэта, просто не на Литейном, а у Летнего сада.
В конце концов, Тиняков мог пойти в условные дворники, найти возможность зарабатывать не литературным трудом. Но вполне в духе философии жизнестроительства он устраивал сознательный хеппенинг, в сущности провозглашая: поэты, подобные мне, никому больше не нужны, литература, которой я в состоянии заниматься, нынче не ко двору. Впервые на это указал в своей статье о Тинякове филолог Глеб Морев.
Роман Сенчин соглашается с ним и тоже не сомневается: нищенство было демонстративным протестным жестом поэта против «нового мира» и новых порядков. Недаром, замечает Сенчин, Тиняков вышел «из цивилизации русского крестьянства, где крайняя форма горя выражалась в том, чтоб пойти по миру».
Собрав мзду, Тиняков шел ужинать в ресторан, напивался, а утром снова заступал на смену. Спустя три года его арестовали. Его уголовное дело сохранилось. На допросах Тиняков не скрывал причин своего выхода на улицу: «Основными мотивами, доведшими меня до панели, я считаю требования современной советской печати, которые беспартийным и мало начитанным в марксистской литературе человеком выполнены быть не могут; а именно: освещать вопросы текущего момента я не могу, а нейтральные статьи на чисто литературные темы мало интересуют руководителей современных изданий. Кроме того, не скрою и своего идейного расхождения с советской общественностью настоящего момента».
Вот тебе и плевочек. В самом страшном месте на свете Тиняков признавался, что не согласен с советской властью, что одинаково ненавидит и белогвардейцев, и большевиков, что мечтает о возрождении монархии, очевидно, ничего и никого уже не страшась, а быть может, втайне надеясь, что за такие речи его пустят, наконец, в расход и освободят от помоечной жизни.
Но приговорили Тинякова к трем годам лагерей на Соловках, где он и прожил от звонка до звонка. В августе 1933 года Тиняков вышел на свободу, вернулся в Петербург разбитый, больной и тихо угасал около года. Он умер 17 августа 1934-го. В день его смерти открылся первый съезд Союза писателей СССР.
Роман Сенчин предполагает, что такими путями поэт двигался к внутренней свободе: «Не прятался, как поэт Александр Добролюбов, в Узбекистане, не убил себя, как, видимо, понявший, что писать ему свободно уже не дадут, Есенин, не пытался наводить мосты к чуждой ему идеологии, как Михаил Булгаков, не продался за пайки, дачи и квартиры, как большинство перетекших из одного социального строя в другой литераторов. Тиняков остался свободным…»
И все же довольно сомнительно, может ли быть свободным человек раздавленный. И так ли уж много свободы в декларировании собственной низости. Но даже если это история не освобождения, а падения и самоуничтожения, подробный и добросовестный рассказ о горькой судьбе полузабытого поэта Александра Тинякова ценен.
Правда, увлекательно и сочувственно изложив основные события жизни своего героя, Роман Сенчин не ставит точку. Во второй части книги он внезапно начинает делиться обстоятельствами работы над ней, делает автобиографические отступления, включает цитаты из полюбившихся исследований о Тинякове. Все, что обычно остается в черновиках, здесь выносится на поверхность. Безусловно, заглянуть в писательскую лабораторию всегда любопытно, но в данном случае экскурсия затягивается на добрую половину книги! Тем не менее искренность автора, полное отсутствие в нем позы добавляет ей тепла, превращает чтение в доверительный разговор и, в конце концов, вызывает чувство неподдельной жалости к ее герою и затоптанному историей таланту. . Татьяна Замировская
«Свечи Апокалипсиса» М.: АСТ, «Редакция Елены Шубиной», 2025.
Татьяна Замировская, автор романа «Смерти.net» и сборника «Земля случайных чисел», описывает литературное подполье совершенно иного рода.
Героиня этой книги, белорусская писательница Таня, 15 лет проработавшая музыкальным критиком и журналистом в Минске, а в 2015 году переехавшая в Нью-Йорк, тоже не может зарабатывать литературным трудом. Но она настойчиво ищет работу «не по специальности» и в конце концов находит: начинает продавать очень дорогие свечи в лакшери-бутике, расположенном в модном районе Сохо. Диапазон свечных запахов необъятен: от «Древних мшистых стен» (запах сырой земли и плесени) и «Команданте Че» («пахнет кубинской революцией, кострами и отрубленными руками») до «Марокканского чая» (базилик, смородина, ваниль) и Средиземноморья (цитрус с сандалом). Не менее экзотичны, а отчасти и безумны и заглядывающие в лавочку покупатели.
Чтобы не сойти с ума, продавец-писательница, а потом и менеджер, и мойщица витрин, заводит блог на русском языке «Свечи Апокалипсиса» (он и сейчас существует в телеграме). И начинает записывать самые забавные сценки из свечной жизни. Разговоры Тани и клиентов с улицы Сохо многих захватили: блог быстро набрал больше десяти тысяч подписчиков. «Свечи Апокалипсиса» — его отредактированная и сокращенная версия.
«Заходит мама лет пятидесяти с девочкой лет одиннадцати. Нюхают свечи. Особенно им нравится свеча «Тоскана».
— Это как оргазм, — восторженно говорит девочка. — Да, именно! — говорит мама.
(Покупают свечеи на $1300, уходят.)
Гуглю маму: жена греческого миллионера, самого могущественного брокера на Уолл-стрит, филантропа, который обеспечивает стипендиями молодых людей в Гарварде, учащихся на регенеративных биологов».
Заполошный англичанин, потерявший инструкции жены про нужный сорт свечей и проклинающий тот день, когда женился, веселые хипстеры, обсуждающие недавний концерт, угрюмая директор по инвестициям, основательница музея забытых историй, известная психотерапевт, пришедшая за свечой, которая наконец поможет ей почувствовать себя счастливой (и она ее находит!), знаменитые актрисы, писатели, пары после бранча, полубезумная вдова Лимончик, которая терроризирует Таню рассказами о кремации мужа, одинокая старая леди из Коннектикута, которой пришла поцарапанная свеча, и наша сострадательная героиня всеми силами пытается ей помочь, отсылает ей все новые свечи, но тщетно. Бездомный с грязным веником, предлагающий подмести. Другой бездомный, забаррикадировавший вход в магазин и швыряющийся консервными банками. А кто-то приходит в прохладный бутик просто посидеть и поговорить с мужем о проблемах с сыном по громкой связи. Кто-то — быстренько переодеться.
Портрет за портретом — получилась самая настоящая современная «физиология», в данном случае — нью-йоркского покупателя, подобная тем, что когда-то были так модны во Франции. Как известно, французские литераторы позапрошлого века изобрели жанр физиологического очерка и неустанно сочиняли физиологии шляпников, студентов, падших женщин, зеленщиков, цветочниц, церковных старушек, мелких и крупных чиновников, дворников, сапожников — всех! Это были увлекательные энциклопедии жизни разных сословий и профессий. И читали их с жадностью. Вероятно, и выросли они из любопытства тех, кто не похож на тебя, но ходит по тем же улицам.
Живой интерес к посетителям бутика, а также понятное писательское желание делиться необычным опытом породил и «Свечи Апокалипсиса».
В результате сложилась пестрая панорама разных лиц, жителей Нью-Йорка образца 2019–2021 года, чаще состоятельных — не всякий пойдет покупать свечу за 230 долларов, и неизменно — капризных, ворчливых, высокомерных, способных довести кротчайшую писательницу до полуобморока.
С продавцами свечей, даже очень дорогих, ведь особенно не церемонятся. Даже в демократичной Америке.
Но Татьяна Замировская, точнее, ее героиня, никого не судит. Ни покупателей, ни желающих услышать то, что им терпеливо объясняют, и понять, какие из свечей длиннее, ни телефонных старушек-вампиров, ни хозяйку бутика миллионерку Франсуазочку, которая железной рукой увольняет сотрудников магазина, заставляя работать Таню за троих. Нет, героиня только наблюдает и фиксирует. То, что она подмечает, обычно комично, но нередко это смех сквозь слезы — среди покупателей немало монстров, на работу приходится ходить больной, под Рождество (вот когда начинается Апокалипсис) работать уже не за троих, а за шестерых, сочинять лишь урывками, и не иметь возможности сказать «нет». Честно говоря, портрет американского общества — по крайней мере, той его части, что покупает дорогие свечи, — складывается не слишком привлекательный. Социальное неравенство, расизм, глухота и слепота богатых по отношению к бедным — «звериный оскал капитализма» из метонимии превращается здесь в реального зверя, которому ничего не стоит откусить тебе голову. Но в «Свечах Апокалипсиса» зверь этот описан острым, ироничным, легким словом Татьяны Замировской, а значит, обезврежен и приручен. И финал книги светел.
Миллиардерка Алексис Ворон в лаково-розовых лабутенах все-таки получает свою свечу. А менеджер Таня — собственную книгу, которая добирается до нее из России, и проводит свою первую презентацию на кладбище. Макабр вновь сливается с веселым смехом. Белорусские писательницы знают толк и в том, и в другом.
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Wed, 16 Jul 2025 14:34:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/16/zriteli-katastrof https://gorby.media/articles/2025/07/16/zriteli-katastrof Ральф Дарендорф. Фото: J. H. Darchinger Friedrich-Naumann-Foundation.
Неравнодушный наблюдатель
Законы Солона (IV век до н.э.) объявляли бесчестным всякого, кто во время гражданских смут, то и дело сотрясавших Афины, не примкнул ни к одной из сторон. Современный немецкий философ анализирует, напротив, «эразмийскую» позицию, которую в условиях тоталитарных режимов ХХ века, по его версии, занимал целый ряд публичных интеллектуалов. Термин отсылает к Эразму Роттердамскому (XV–XVI вв., Голландия), который, по Дарендорфу, уклонялся от принятия любой из сторон в ходе начавшейся реформации.
Книга Дарендорфа «Соблазны несвободы. Интеллектуалы во времена испытаний», изданная по-немецки в начале нулевых, на русском была выпущена издательством «НЛО» как раз вовремя: в 2021-м. Но тогда она была бы нам не так нужна и понятна, как теперь. «Проклятые либералы», вскоре покинувшие Россию или оставшиеся внутри, найдут в ней не столько ответы на вставшие перед ними за эти три с лишним года вопросы, сколько правильную постановку самих вопросов. Неправильно поставленный вопрос — тоже соблазн. .
Скончавшийся в 2009 году, Дарендорф не был настолько проницателен, чтобы разглядеть возвращение тоталитаризма в Россию. Зато он исследовал биографии и высказывания нескольких десятков ведущих европейских публичных либералов, чьи зрелые годы по месту и времени пришлись на период итальянского фашизма, немецкого нацизма, советского и восточноевропейского «социализма».
Дарендорф, родившись в Гамбурге в 1929-м, промахнулся лет на пять: его отец был арестован за участие в сопротивлении, но сам он по молодости не стоял перед выбором между приспособленчеством и необходимостью решать вопрос о собственном геройстве. Нам легче, чем ему, поставить себя на место тех, о ком он пишет.
Дарендорф перечисляет ряд фигур (не «героев»), знакомых русскому читателю, которым, на его взгляд, в большей или меньшей степени удалась «эразмийская» позиция: французы Раймон Арон и с оговорками Жан-Поль Сартр, англичане Исайя Берлин, Карл Поппер, Артур Кёстлер и с оговорками Джордж Оруэлл, немцы Теодор Адорно и Ханна Арендт, в более поздние времена — чех Ян Паточка (имеется в виду язык высказываний, а не национальность или место рождения).
Критерии выбора персонажей до некоторой степени произвольны, но обязательный их признак — публичность. „

Тот, кто выбрал молчание, не создает проблем ни себе, ни власти, но это и не те фигуры, которые интересуют Дарендорфа.
Его персонажи — те, чья профессия/жизнь связаны со словом, то есть, чтобы оставаться собой, им приходится так или иначе высказываться, осмотрительно выбирая время, место, язык и степень откровенности. Но и это возможно с разной долей риска — в том числе в зависимости от того, поднят ли голос изнутри тоталитарного государства или из эмиграции, пусть и вынужденной.
Философ Раймон Арон в 1939 году оставил преподавательскую карьеру, чтобы сражаться в рядах военно-воздушных сил, а после оккупации Франции присоединился к антифашистскому движению в Лондоне, которым руководил Шарль де Голль. Взгляды де Голля он, однако, не разделял, а сам о себе писал как о «неравнодушном наблюдателе» (цитируется по книге Дарендорфа): «Я хотел наблюдать историю, вершащуюся на моих глазах, стараться сохранять по отношению к этой истории максимальную объективность и в то же время не дистанцироваться от нее полностью… Я хотел сочетать позицию участника действия и позицию наблюдателя». Раймон Аран в Париже. Фото: архив.
Возможно ли это в принципе? — вот и первый из поставленных вопросов. С какой дистанции возможно достичь отстраненности, необходимой наблюдателю? Не заслуживает ли тот, кто сместился к этой позиции, бесчестья в логике Солона? Можно ли считать наблюдение тоже позицией и даже действием — в отличие от безучастного конформизма «большинства»?
«Смотрите, не ужасайтесь, — говорит Иисус ученикам, предрекая апокалипсис, — ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец».
А в «Денискиных рассказах» есть такой сюжет: первоклашки смотрят фильм про войну, но не выдерживают роли зрителей и начинают палить из пистолетов с пистонами. Это притча. Соблазн «выскочить на сцену» порой неудержим, и нельзя осудить того, кто ему поддался. Но пистолет игрушечный, и взрослому об этом не стоит забывать.
Время манихеев
В конце книги Дарендорф приводит таблицу «Societas Erasmiana», то есть «сообщества» тех, кто менее всего склонен к единству и чаще всего даже не были знакомы между собой. Он не делит «эразмийцев» на тех, кто эмигрировал, спасаясь от уничтожения, и тех, кто остался, но, анализируя их поступки и высказывания, учитывает этот контекст. „

Тоталитарные режимы Дарендорф описывает как «время манихеев»: черно-белое зрение появляется не только у их сторонников, но, возможно, даже в большей степени и у противников.
Оттенки видны извне, но лишь тем, кто понимает, что происходит. Понимание требует присутствия, но вовлеченность мешает различать оттенки.
Наиболее ценный вклад в осмысление тоталитарных режимов внесли немцы и немецкие евреи, которые успели эмигрировать из нацистской Германии (а иначе мы вряд ли прочли бы их труды). Правовед Эрнст Френкель, также упоминаемый Дарендорфом, уехал в 1938 году, а уже в 1941-м издал в США книгу «Двойное государство», в которой с поразительной точностью проанализировал механизмы нацистской судебной системы.
Но это скорее исключение — время осмысления для эмигрантов наступит позже; «Истоки тоталитаризма» Арендт были изданы лишь в 1951 году. Но едва ли уехавшим удалось бы понять тоталитаризм так глубоко, если бы часть их единомышленников не осталась в Германии, наблюдая нацизм в режиме реального времени. Одним из оставшихся был Карл Ясперс, сохранявший к тому же верность жене-еврейке. Он был лишен звания профессора и права преподавать и восемь лет писал в стол, чтобы уже в 1946 году издать ставший классическим труд «Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии». „

Ясперс, обдумывавший книгу в конце войны, был первым, кто решительно отверг мысль о коллективной вине. В то же время он говорит о «метафизической вине»,
которую можно только испытывать, но никто никому не может вменить извне, и о политической ответственности, которая легла на немецкий народ, независимо от того, принял ее кто-то на индивидуальном уровне или нет.
Как бы то ни было, оставшиеся были вынуждены играть по правилам, которые они не считали моральными и законными, и им приходилось платить за свою безопасность и за хлеб предательством себя, вопрос был лишь в мере утраты идентичности.
В 1993 году в итальянских газетах было опубликовано письмо, которое философ Норберто Боббио в 1935-м написал Бенито Муссолини: «Я с самого начала учебы состою членом фашистской партии… Я вырос в патриотической фашистской семье… Поэтому обвинения в антифашизме меня глубоко ранят». Вероятно, в 30-е годы Боббио, стремившийся сохранить свои позиции в университете, подал еще ряд таких же записок, о которых спустя почти 60 лет, когда из каких-то архивов всплыло письмо, успел забыть. Норберто Боббио. Фото: архив.
В 1943 году Боббио был арестован за участие в антифашистском движении, его спасло падение режима Муссолини. Ему было чем ответить на публикацию старого письма, но он предпочел посыпать голову пеплом: „

«Чтобы уберечь себя в условиях диктатуры, нужен сильный характер, душевное благородство и мужество, и надо признать, что, когда я писал письмо, у меня таких качеств не было. Это подтверждает моя совесть, с которой я советовался не раз и не два».
После насильственного введения «социализма» в странах Восточной Европы не все интеллектуалы-диссиденты имели возможность и хотели эмигрировать. Ян Паточка, уволенный из Карлова университета в Праге в 1949 году, почти 30 лет занимал эразмийскую позицию и публично не высказался даже по поводу ввода советских танков в Прагу в 1968-м. Но в возрасте 70 лет в 1977-м, наряду с Вацлавом Гавелом и другими диссидентами, он подписал «Хартию?77» с требованием политических свобод, 11 часов провел на допросе в полиции, откуда был увезен в больницу, и в тот же день скончался от кровоизлияния в мозг.
В 2012 году в Берлине мой товарищ познакомил меня с художницей Корнелией Шляйме, опубликовавшей автобиографический роман. После воссоединения ГДР и ФРГ в 1990 году и открытия архивов Штази в ответ на свой запрос она получила сведения о ее ближайшем друге, тоже художнике и интеллектуале, который оказался соглядатаем. На мой вопрос, не жалеет ли она о своем любопытстве, Корнелия ответила, что да, жалеет. А простила ли она своего друга? И да, иначе ему пришлось бы отказаться от другой части себя, и нет.
В условиях, когда политическая полиция плетет свои сети и вербует тысячи тайных осведомителей, вопрос об их моральном предательстве может и, пожалуй, даже должен быть поставлен, но готового ответа на него нет. Каждый, как фрау Шляйме, ищет его сам и должен быть готов к тому, что земля может разверзнуться у него под ногами.
Ответственность наблюдателя
Дарендорфа, впрочем, больше интересуют те, кто примкнул к тоталитарным движениям без всякого давления, будучи ими очарован, как это случилось (временно) с будущими авторами двух самых ярких антитоталитарных романов — Артуром Кёстлером (он ненадолго вступил в компартию Германии в 1931-м) и Джорджем Оруэллом (тот поехал воевать в Испанию, где чудом выжил после ранения в шею).
Вопрос, который Дарендорф вынес в заголовок книги, касается соблазнов. Почему Мартин Хайдеггер произнес проникнутую нацистским пафосом, очень искреннюю речь при вступлении в должность ректора Фрайбургского университета в 1933 году, а столь же искренне любившая его (своего учителя) Ханна Арендт сначала не могла в это даже поверить? Что за вирус в его психотипе откликнулся на нацистский призыв и с чем был связан ее стойкий к нему иммунитет? Ханна Арендт. Фото: Фред Штайн.
Дело ведь не в IQ и не в национальности, или не только в них. Известный социолог Карл Маннгейм, еврей, бежавший в Англию из Будапешта, так ответил в 1939 году на вопрос коллеги о Гитлере (его цитирует Дарендорф): «…это серьезный, прямодушный человек, который не ищет ничего для себя лично…» Здесь важно не то недоумение, которое эта оценка приобретает в глазах всякого, кто знает, «что было дальше». Но разве такое мнение ставит на том, кто его высказал в 1939-м, несмываемое клеймо? С позиции «заинтересованного наблюдателя» Другой (большая буква означает философскую категорию) имеет право на свое мнение, равно как и право в дальнейшем его пересмотреть. Единственное уточнение: за «базар» (суждение) публичный интеллектуал должен отвечать. .
После выхода книги Арендт «Банальность зла», в которой она обобщила репортажи для журнала The New Yorker с процесса над Эйхманом в Иерусалиме (1961), с ней порвало большинство друзей в Израиле, где она оказалась персоной нон грата на многие годы. Причиной стало то, что Арендт с бесстрастностью, которая, конечно, дорого ей стоила, осветила роль в «логистике» Холокоста не только Эйхмана и других нацистов, но и лидеров еврейских общин в оккупированных странах Европы. Они хотели «как лучше» и даже ухитрялись кого-то спасти, но ценой того, что сами вставали на сторону зла. А «тот, кто выбирает меньшее из зол, — замечает Арендт, — скоро забывает, что выбрал зло». „

Позиция наблюдателя требует особой ответственности — ответственности перед фактами. Нельзя выдавать желаемое за действительное, к чему подталкивают внутренние убеждения.
Посмертный сборник Арендт так и называется «Ответственность и суждение». Позиция интеллектуала требует выносить суждение, а его публичная ответственность не в том, правильно ли оно и насколько — на этот вопрос удастся ответить спустя годы, если вообще удастся, — а в том, что суждение не может быть оставлено при себе прямо сейчас: Show must go on, дискурс должен поддерживаться, и для публичной фигуры промолчать (гражданской) смерти подобно. Высказаться и сохранить себя — сложная задача, ее удается решить не всегда.
Героический тип и подвижник
Вспоминает Дарендорф и Дитриха Бонхёффера, о чьих письмах из гестаповской тюрьмы мы недавно писали (на сайте «Новой» за 4 марта). Он принял смерть как герой, на виселице, будучи связан с участниками заговора против Гитлера 20 июля 1944 года. Но до ареста Бонхёффер вовсе не рвался на эшафот. Казнь ему «выпала» как бы в лотерею, а так-то он был пастором и богословом, прикрывал выезды в Швецию по заданию заговорщиков (как и многие из них) службой в абвере и до писем, которые тюремная охрана помогала ему переправлять на волю, высказывался исключительно в «эразмийском духе».
Главные персонажи Дарендорфа — не герои. Напротив, он подчеркивает даже некоторую их боязливость. Мужество эти люди проявляют лишь на длинной дистанции, не поступаясь убеждениями, чему бывают, глядя в зеркало заднего вида, часто и сами удивлены. Дитрих Бонхёффер. Фото: архив.
Слово «подвиг» в старинном значении имеет также смысл «подвижничества» — не короткого, как выпад, поступка, а долгого, муторного, чреватого отступлениями и кривыми компромиссами служения идеалу. У подвига короткий горизонт, а у подвижничества длинный. Подвижник упорно следует своим путем, но можно ли, тем более из теплых стран, делать ему упрек, что зимой он надевает шапку?
Несколько месяцев назад я отправил одному философу, чьи лекции покорили меня в ютубе, просьбу об интервью. Он имел решимость уехать из Москвы в Киев в 2014 году, я хотел расспросить его, в частности, и об этом. Профессор отказал очень резко и попросил разрешения опубликовать нашу переписку в фейсбуке. В комментариях украинские френды горячо его поддержали: какие разговоры могут быть с теми, кто остается в России и тем поддерживает режим?! Мои доводы, что в лекциях профессор говорит о «европейском человеке», который выступает в личном качестве и не может быть сведен к общности, которую в силу рождения представляет, не нашли отклика даже у него. Мой аргумент, что разговаривать, пусть трудно, все равно рано или поздно придется, был воспринят френдами как «угроза».
Я адресую участников этой переписки к Исайе Берлину и Карлу Попперу, которых цитирует Дарендорф: «Там, где высшие ценности несовместимы, в принципе невозможно обосновать однозначные решения» (И. Берлин). Но там, где нельзя договориться на уровне ценностей, сохраняется возможность определить правила и понятия и выстроить диалог на основе рацио (К. Поппер). Не случайно иррационализм — обязательный атрибут любого тоталитаризма.
На рациональном уровне надо договориться, что мы понимаем под словом «герой» или, нейтральнее, «героический тип».
Для нас, например, героями (героическим типом) оказываются те, кто рискнул как минимум свободой за свои убеждения. К героическому типу относится и Александр Подрабинек*, отсидевший еще в СССР за книгу «Карательная психиатрия». Но дает ли это ему право упрекать Евгению Беркович в «сотрудничестве с администрацией» колонии?
Допустим, чтобы как-то скрасить свое существование, а еще лучше, что-то сказать товаркам, она согласилась участвовать в организации лагерной самодеятельности. Ну так она же режиссер и не собиралась в тюрьму, по классификации Дарендорфа — она «эразмиец». Она поэт, причем такого масштаба и таланта, что власть сочла нужным посадить ее (а заодно попавшую как кур в ощип Светлану Петрийчук) по абсолютно абсурдному обвинению.
«Свобода — это возможность действия, а не само действие», — заключает Берлин, высмеивая спекуляции на тему внутренней свободы для того, кто лишен внешней. Жертвуя внешней свободой, «героический тип» делает выбор между подвигом и подвижничеством, во многом закрывая для себя этот длинный, окольный путь.
А идеи могут быть разные, в том числе путающие добро и зло, но их место нам предстоит выяснять путем долгой дискуссии, если мы не столкнемся и внутри России с тем же: «Нам с вами не о чем говорить».
«Злых людей нет на свете»
С точки зрения либерала, свобода предшествует морали: Ева не сорвала бы яблоко с древа познания добра и зла, если бы Бог не создал их с Адамом уже свободными. Но если бы змей искушал «массы», яблоко осталось бы на ветке: в массе люди послушны и предпочитают рискованному пути прогресса безбедную, пусть и однообразную, жизнь, «с милым рай и в шалаше».
Противоположный либералам тип — это те, кто поступается свободой в пользу «уз», то есть в иерархии ценностей ставит на первое место «братство». „

Партия равенства и справедливости побеждает чаще, чем партия свободы. Тоталитаризм привлекает антилиберальных интеллектуалов тем же «братством».
Есть люди добрые, и есть не очень, а злых, как говорит у Булгакова Иешуа Га-Ноцри, «нет на свете» (это психическая аномалия). После начала СВО мы были поражены тем, что отношение к ней коррелирует с высокой эмпатией или ее низким уровнем нелинейно — более того, сторонники СВО, ориентированные на «братство», скорее придут на помощь в критической ситуации.
Добро для этих людей конкретно, а зло абстрактно: оно — где-то. «Здесь» работает другая, искусственная оппозиция: «патриот — либерал». Это «время манихеев», оно такое, и пока мы из него не выберемся или не нащупаем в нем какие-то кротовые норы, будет работать не формула Поппера о рациональности, а формула Берлина о принципиальной невозможности найти однозначное решение там, где оказались несовместимы высшие ценности: «узы» и свобода.
Вывод философов, переживших темные времена, можно сформулировать злым мемом-дразнилкой: «Все не так однозначно». Но это и в самом деле так — вот в чем штука. Мы держимся своих представлений о добре и зле, но попытка свести их к плоской шкале означает отказ от понимания, а это через этап невежества ведет опять же к торжеству зла.
Понимание как поступок
«Нормальные времена — плохие времена для интеллектуалов», — замечает Дарендорф не без сарказма. Здесь он говорит не об «эразмийцах», а об отсутствии у интеллектуалов свежей пищи для размышления, как это было, например, во времена брежневского застоя. Из этого следует, что для нас сейчас времена настали просто роскошные: как пишет вскользь в одном месте Арендт: «Если мы ничего не можем сделать, мы можем хотя бы понимать». Будем надеяться, что наше понимание еще пригодится, хотя гарантий никто не даст.
Книжка у Дарендорфа получилась не о том, почему одни склоняются перед тоталитаризмом, а другие нет, — это осталось загадкой. Даром что у него самого никогда не было в этом нужды Дарендорф рассуждает скорее о стратегиях выживания при тоталитаризме — или так это читается сегодня. Говоря о «выживании», мы вкладываем в это, разумеется, не только физический смысл. „

Те, кто поднимает свой голос из эмиграции, тянут основную часть либерального дискурса, но за некоторыми исключениями, касающимися «длинных рук» родины, их высказывания менее ценны: они не обладают качеством «парресии».
Так греки обозначали «говорение правды перед тираном или народом». Парресия всегда предполагает элемент риска и разрывания рубахи на груди, что сближает ее с подвигом. Стоит добавить, что тиран Дионисий, которого Платон попытался наставить на путь доброго правления, всего лишь продал его в рабство, а Сократа народ все же приговорил испить чашу цикуты. Вальтер Беньямин. Фото: Gisèle Freund.
Альбер Камю говорил о Жан-Поле Сартре, с которым они вместе издавали подпольную антифашистскую газету Combat (сражение, битва), что тот был «писателем, который сопротивляется, а не участником сопротивления, который пишет». Автор «Постороннего» не то чтобы упрекал автора «Тошноты», но отметил у него в условиях подполья большую отстраненность, чем у себя самого.
Вальтер Беньямин покончил с собой в гостинице, после того как испанские пограничники потребовали у него вернуться в оккупированную Францию. На следующий день под впечатлением этой трагедии они пропустили всю группу, в составе которой была, в частности, Ханна Арендт, спасшая рукопись Беньямина об «ангеле истории».
В марте 2022 года в редакции «Новой газеты» обсуждался вопрос: прекращать ли выпуск газеты или играть по правилам, которые трудно считать моральными и законными. Решили спросить у читателей. Получили ответ — продолжать высказываться. Мы не были уверены в правильности «эразмийской» позиции, когда заняли ее три года назад, но с длинной дистанции решение выглядит верным.
* Входит в компанию Meta, деятельность которой признана экстремистской и запрещена в РФ.]]> Wed, 16 Jul 2025 14:32:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/16/khudshee-iz-vsekh-bedstvii-voina https://gorby.media/articles/2025/07/16/khudshee-iz-vsekh-bedstvii-voina Писатель и журналист, автор нашумевшей книги «Заложники Кремля» Лина Тархова, не случайно напоминает читателям о знаменитой книге, вышедшей в 1889 году, «Долой оружие!». Призыв ее автора, страстной пацифистки Берты фон Зутнер, звучит сейчас как первоочередная программа действий, а война предстает как величайшее зло на земле. Берта фон Зутнер. Фото: Википедия.
Лев Толстой ставил книгу Берты фон Зутнер «Долой оружие!» выше, чем собственную «Войну и мир». Было такое или не было, установить трудно, письменного свидетельства не находится, однако устная похвала бородатого гения присутствует во всякой биографии писательницы. А вот что было начертано рукой Толстого: «Пока пишутся такие смелые и сильные книги, человечество может на что-то надеяться. Отмену рабства предвосхитила «Хижина дяди Тома». Дай бог, чтобы за вашей книгой последовала бы отмена войны».
«Долой оружие!» — это мощно прозвучало в 1889 году. Героиня романа — женщина, чья жизнь искалечена войной. Роман написан со знанием военного дела и человеческой психики. Он произвел ошеломляющее впечатление. Его читали, передавая из рук в руки. В первые же годы роман выдержал десятки переизданий, переведен на 12 языков. . „

Читателя потрясала безжалостная жесткость, с какой писательница указывала на страшные истины: «Следующая война будет настолько ужасной, как никакая другая до нее».
«Никакому разумному человеку не придет в голову смывать чернильные пятна чернилами, а масляные маслом. И только кровь должна быть то и дело смываема кровью».
Сумей Берта в детстве представить себе такое свое отношение к войне, она была бы обескуражена. Дочь боевого генерала, бредившего славой и боевыми походами, девочка увлекалась тем же, что выше всего ценилось окружавшими ее людьми. Все штатские мужчины казались ей уродливыми жуками сравнительно с красивыми бабочками, какими гляделись боевые офицеры.
Как обидно было представителям женского пола, что его не допускали до высоких подвигов чести, что подразумевало готовность немедленно пролить кровь за отечество. В какой восторг приводили Берту страницы из всеобщей истории, где говорилось о Семирамиде и Екатерине Второй: она вела войну с тем или иным соседом и завоевывала эту страну. Да, мир — величайшее благо, но война, что поделаешь, — дело неизбежное. И в этом деле у каждого свое предназначение. Девочка, например, должна удачно выйти замуж.
И все ее силы и мысли должны быть направлены на достижение этой победы.
С самого детства решение этой задачи для Берты было обставлено сложными условиями. Отец ее — Франц граф Кинский фон Шиник унд Теттау, генерал-лейтенант императорско-королевской армии. Мать — начинающая певица из буржуазной среды. Хотя граф и принадлежал к высшему слою, он был «третьим сыном», то есть обделен в наследстве. Еще одна неловкость: София Вильгельмина фон Кёрнер покорила сердце графа, когда ей было восемнадцать, а жениху далеко за шестьдесят. Жених на полвека старше избранницы! В семьдесят лет у него появился сын Артур. Когда же на семьдесят седьмом году жизни граф умер, не дождавшись рождения дочери Берты — она увидела свет 9 июня 1843 года в Праге, — матери и дочери пришлось испытать холодную неприязнь со стороны высшего дворянства, и это стало для нее частью повседневной жизни. Ее желание во что бы то ни стало быть признанной, усилия высвободиться из пут несправедливой системы предопределили будущую социальную активность Берты. Берта фон Зутнер. Фото: архив.
Одному из друзей, прочитавших ее книгу, Берта пишет: «Ваше право быть недовольным тем, что написано в первой части. Однако это — правда. Такая уж безвкусная, мишурная, мелкая была у меня юность. Ей сопутствовали столь неизящные вещи, как курортные «гастроли», помолвки ради денег. Мне бы не следовало рассказывать об этом, но за письменным столом мною владело неодолимое чувство: быть правдивой, совершенно правдивой! Только в этом исток поучительного осмысления…»
Череда «помолвок ради денег» заканчивается провалом — семейство Кинских запретило матери и дочери совершать «марьяжные гастроли», в них видели подрыв репутации. Им была предложена крыша над головой в Гёрце. Берта, уже тридцатилетняя, решает поступить в дом барона Зутнера, где ей предстояло стать гувернанткой и компаньонкой четырех девиц, в семье было также три сына.
Веселую и приятно полноватую Берту в доме любовно окрестили Boulotte (Толстушка). Вскоре между воспитательницей и младшим сыном барона Артуром возникло чувство, переросшее в любовь, несмотря на разницу в возрасте: Берта была на семь лет старше. От всех Зутнеров это тщательно скрывалось, и в течение трех лет любовникам удавалось хранить свою тайну. Но наступил момент, когда тайна вот-вот могла раскрыться. Берта сама идет навстречу опасности и признается баронессе, что любит ее сына, но, понимая, что брак с гувернанткой невозможен, просит дать ей рекомендацию. Она готова подыскать место подальше от Вены. Альфред Нобель. Фото: архив.
Баронесса ласкова с покладистой барышней: «Знаете, в сегодняшней газете я прочитала объявление, может, оно вам подойдет?» Объявление гласило: «Весьма состоятельный, высокообразованный пожилой господин, проживающий в Париже, ищет владеющую языками даму зрелого возраста в качестве секретарши и для присмотра за домашним хозяйством…»
Весьма состоятельный, высокообразованный господин — Альфред Нобель. Его предложение подходит Берте. Но насколько они подходят друг другу? Берта пишет будущему работодателю письмо, где коротко рассказывает о себе. Эпистолярное испытание было пройдено, и Нобель выслал деньги на билет до Парижа.
Ее поселили в гостевых комнатах, поскольку предназначенные для экономки комнаты были еще не готовы. Нобель уделял своей помощнице много внимания. Берта пишет: «Величайшим удовольствием были беседы с ним, причем не важно, на какую тему. Он страстно верил, что люди когда-нибудь станут совершенными, и на земле установится порядок, подчиненный идеалам человечности и гуманизма».
Два не обремененных узами брака почти молодых человека… Они говорят друг с другом безостановочно. Чувство, соединившее их в тот год, сохранилось навсегда. В их переписке не бывало перерывов, они делились самыми драгоценными мыслями и наблюдениями. Об их предполагаемой любви режиссер Уго Эггер в 2015 году снял фильм под названием «Одна любовь на всю жизнь». Последний кадр: Берте только что вручена Нобелевская премия, ее догоняет репортер: «Прошу, только один вопрос: вы любили Альфреда Нобеля?» Берта загадочно улыбается и произносит шепотом: «Мы созданы друг для друга, только этого никто не должен знать». Кадр из фильма «Одна любовь на всю жизнь»..
Но этот фильм выйдет в 2015 году. А сейчас, в 1885-м, Альфред приглашает Берту в свою лабораторию. Колбы, бутылки. Альфред, смеясь, предлагает Берте высыпать то, что у нее на ладони, в реторту. Раздается взрыв, Берта едва уворачивается от дыма. «Значит, отсюда ваше дьявольское творение отправляется в мир?» — «Здесь нет дьявола. Чистый нитроглицерин. Течет, куда хочет, взрывается. Но я его приручил. Коллодий, немного камфары. Не хватает только нитроглицерина». Альфред собирает из дыма комок, мнет его и внезапно бросает в руки Берте. «Ой!» — пугается она. «Не взорвется. Я же говорю, не хватает нитроглицерина!» „

«Мой отец зарабатывал на войне, — задумчиво произносит Берта. — А вы тоже зарабатываете на войне?» — «Война же не прекратится, если я перестану изобретать!.. А тоннели взрывать без динамита рабочим будет в сто раз труднее».
Однако эта непрерывная беседа внезапно обрывается. Однажды утром слуга передает Берте записку: Альфред должен срочно выехать в Швецию, а ей как экономке предстоит принять группу знакомых. Берта бродит по чужому особняку, пытаясь понять человека, который здесь обитает. Семейство Нобелей достаточно известно в Европе. Отец и четверо сыновей — все изобретатели. Отец, как позже выяснится, имел 350 патентов!
…Вдали на дороге поднимается клуб пыли. Вскоре с коня спрыгивает Артур. Он привез печальную весть — отец нанес последний удар — лишил его наследства. Жизнь кончена… Берта быстро собирает вещи, оставляет записку Нобелю: «Дорогой Альфред! Попытаюсь объяснить. Возможно, это ошибка всей моей жизни. Но мой будущий муж, как обещает наш друг княгиня Дадиани, может получить место в Петербурге».
Полгода устройства дел, подготовки к тайному венчанию, и молодые Зутнеры покидают Австрию. Десять лет супруги Зутнер провели в Мингрелии, надежды на место в Петербурге рассеялись сразу же. Живут на гонорары за статьи, которые шлют в австрийские газеты. Наконец родители прощают Артура и признают его брак с Бертой. «Молодые со стажем» возвращаются в Европу. Нобель приветствует их ласковым письмом, советует ехать сразу в Париж. Здесь жизнь кипит. Здесь обсуждаются не только свежие романы, но и идеи. Имена Золя, Дарвина, Спенсера, Ренана звучат в разговорах интеллектуалов. Одна мысль воспламеняет другую.
Первое, что поражает Зутнеров в Париже, — царящие здесь милитаристские настроения. Парижане заражены мечтами о реванше за поражение Франции во Франко-прусской войне 1870–1871 годов. После ужасов, пережитых на Кавказе — рядом шла Русско-турецкая война (1877–1878), — эти мысли вызывают отвращение. Цивилизованный Париж грезит о кровопролитии! Это потрясает Берту. Она начинает писать романы («Плохой человек», «Светская жизнь», «Опись одной души», «Даниэла Дормез», «Перед штормом»), и это не те читабельные опусы, какие ловко сочиняют дамы. Каждый роман — протест против либо национализма, либо антисемитизма, либо призыв к демилитаризации. Романы Зутнер неизменно вызывают живой интерес. Кадр из фильма «Одна любовь на всю жизнь»..
В 1889 году выходит ее главный роман «Долой оружие!». Он стал настоящим бестселлером. Нобель прислал ей восторженное письмо. Отчасти роман автобиографичен. Его героиня — дочь вояки, боготворившего войну. Как и Берте когда-то, девочке Марте очень обидно, что «женский пол» не допускают до высоких подвигов чести, что из круга женских обязанностей исключен священный долг проливать кровь за отечество.
«Уже 17!» — записывает героиня романа в дневнике. Это «уже» заключает в себе море отчаяния — ведь ничего не сделано для бессмертия! Девочка — отличница, музыку ненавидит, зато английский и французский знает в совершенстве, как она могла бы быть полезна на поле боя! Или при допросе врага!
Однако все, что ей уготовано, — размышления о предстоящем зимнем сезоне. Летом с теткой она посещала малые балы, чтобы научиться держать себя в обществе, не сильно робея. «Но что произошло при первом же собрании, где я появилась дебютанткой? Мое неопытное сердечко немедленно попало в плен. И пленил его, само собой, молодой гусарский офицер. Я почувствовала, что существуют на свете другие, не менее восхитительные триумфы, кроме тех, которые выпали на долю Орлеанской деве или Екатерине Второй. Граф Арно, 22-летний юноша, вероятно, испытывал нечто подобное, кружась в вихре вальса с самой хорошенькой девушкой из всех присутствующих (тридцать лет спустя я могу это высказать без малейшего стеснения). Так образовалась семья графов Доцки.

Через три месяца муж объявил супруге: «А знаешь, дорогая, ведь нам не миновать войны с Сардинией».
Последняя ночь перед походом. «Мы были так счастливы с тобой, Арно! Отец небесный, милосердный боже…» В первый раз рассмотрев фамилии павших воинов и убедившись, что в их числе не упомянут Арно Доцки, жена его громко произнесла: «О Господи, благодарю тебя!» И тут же почувствовала резкий укол в сердце: значит, если на поле боя остались Адольф Шмит или Карл Мюллер, но не мой Арно — за это я благодарила Бога?»
Однажды героиня находит имя дорогого ей Доцки в числе погибших. Жажда жизни уходит от нее. Героиню возмущает равнодушие близких к его памяти, оно казалось ей чем-то вроде посмертного убийства.
Вдова пытается занять себя книгами. Бокль «История цивилизации». Там есть интереснейшие утверждения. «Любовь к войне ослабевает по мере духовного развития общества». Вдохновляющее наблюдение! Так может быть, война как-нибудь сама умрет?
Эту сладкую мысль прерывает появление старого отца.

«— Дорогая, надеюсь, ты понимаешь, что традиции семьи требуют, чтобы потомок Доцки посвятил себя служению отечеству?
— Руру не так нужен отечеству, как мне.
— Что, если бы все матери думали так же, как ты?
— Тогда не было бы ни парадов, ни смотров, ни людей, обреченных на убой, — так называемого пушечного мяса.
— Ах, бабы… бабы… К счастью, мальчик не станет спрашивать твоего позволения, у него в жилах солдатская кровь. Да и, кроме того, он не останется твоим единственным сыном. Ты должна вторично выйти замуж».
Могла ли Марта ослушаться старого отца? К счастью, нашелся обаятельный, умный человек, который просил Марту составить его счастье. Жизнь продолжалась.
Марта ждет второго ребенка. Как-то спрашивает отца, окруженного приятелями:
— В настоящее время на политическом горизонте не замечается пока пресловутой «черной точки»?
— Какая «точка»? — отвечает за него один из гостей. — Скажите лучше — мрачная грозовая туча. Дания-то очень зазналась!»
В ответ на тяжелый вздох Марты отец жестко ее отчитывает:
«— Зачем ты слезами встречаешь юный 1864 год? У нас подготовляется великолепная война! — торжественно произносит старый отец. — Театр военных действий лежит в чужих владениях.
— Наконец мы сможем загладить свои неудачи 59-го года, поколотив датчан!»
На фоне этих разговоров не случайно обратился к Марте муж с тяжелыми словами:
«— Приучи себя к мысли о разлуке, мое дитя, — сказал он. — Нашему полку не миновать похода».
Муж возвращается с полей сражений израненным, он должен выйти в отставку. В это время приходит известие о банкротстве банкирского дома «Шмит с сыновьями». И Марта разом теряет все свое состояние. Этот крах, убеждена женщина, тоже следствие войны. Теперь мужу нельзя увольняться из армии — графская семья обеднела.
Зато Шлезвиг-Гольштейн по трактату отошел Пруссии и Австрии в их полное распоряжение. Нет больше поводов к раздору! Позор понесенного Австрией поражения в Италии изгладился. Небо чисто, ни одной черной точечки!
Внезапно Марта узнает ужасное: Шлезвиг-Гольштейн ничуть не успокоен! Там мечтают сбросить пруссаков, трактат о мире отвергается как правонарушение!
Марта старательно заносит в дневник хронику подготовки военных действий. Австрия официально объявляет, что не думает ни на кого нападать, но при этом наращивает свои военные силы, и Пруссии ничего не остается, как делать то же самое.
Обмен нотами! Надо разоружаться! Но Австрия первой начала! И она первой должна разоружаться!
Самый ненавистный человек в Европе — Бисмарк, канцлер Германии. Он презирает всякие дипломатические телодвижения, крайне недоволен обменом нотами. Великие вопросы эпохи, заявляет канцлер, решаются не речами и не постановлениями, а железом и кровью. „

Злополучной войны избежать не удается. Немец идет против немца, одна цивилизация против другой. И вместо ожидаемой выгоды эта война несет только бедствия.
Марта с горечью записывает: «Опять настало худшее из всех бедствий — война, а народ приветствует ее обычным ликованием».
Отец как может успокаивает любимое дитя: «Не падай духом. Пожалуй, мужу не очень приятно воевать с пруссаками, он сам пруссак по крови, но раз состоит на австрийской службе, он наш душой и телом. Ах, эти негодные пруссаки! Выдумали же выкинуть Австрию из Германского союза!»
Обливаясь слезами, Марта вносит ночью в свою красную книжечку: «Смертный приговор произнесен. Сотни тысяч людей обречены на гибель. Попадет ли в их число Фридрих? И кто я такая, чтобы меня пощадила судьба?»
Отец замечает слезы на глазах Марты. «Будь тверда и не унывай! А главное, милые мои женщины, щиплите корпию!» Берта фон Зутнер. Фото: архив.
Эпилог:
«17 лет прошло с ощущением невыразимой боли. Меня охватывает болезненная жалость ко всему свету, глубокое сострадание ко всем. «О, бедные, бедные люди!» Теперь, пожалуй, нет ни одного человека, который не лелеял бы мечты о мире. Есть среди них и не мечтатели, а люди трезвого рассудка, которые стараются разбудить человечество от сна варварства и дикости. Долой оружие!
Надо полагать, что долгая ночь человекоубийства скоро кончится. Есть признаки того будущего, когда на войну станут смотреть как на самую преступную глупость, какую только знает история человечества».
Так заканчивается знаменитый роман. Но как печально, что трезвый, никогда не лгавший читателю автор так оглушительно ошибается! «Долгая ночь человеко­убийства» идет к концу?
Да почему же мужчинам непременно нужно драться? Флобер полушутя ответил на этот вопрос. «Добрый француз хочет драться: потому что он воображает, будто Пруссия бросила ему вызов, потому что естественное состояние человека есть дикость, потому что война заключает в себе мистический элемент, который увлекает людей».
Единственное средство избежать новой войны, считала Зутнер, это объединение Европы (Евросоюз?). Спасение — только вечный мир, и он возможен. „

Даже успешная война не вознаграждает народ за принесенные жертвы. Как будто сегодня сказано.
Книга сразу сделала Берту Зутнер одной из первых фигур в Европе, скоро о ней узнали и в Америке. Зутнер основала Австрийское общество мира, 12 лет издавала журнал «Долой оружие!». Была членом бесчисленных ассоциаций, комиссий, конференций. Провела два лекционных турне в США, встречалась с Рузвельтом. В 1895 году Международный конгресс мира в Гааге присудил Зутнер небывалый титул — «Генералиссимус пацифистского движения». В 1905 году ей присуждена Нобелевская премия мира. Все годы общения с Нобелем (истинный их характер история так до конца и не выяснила)
Берта не упускала случая уколоть его разрушительной силой его изобретения. Нобель страдал — от того, что невольно причинил миру столько бед. И во искупление невольной своей вины решил учредить премию мира. Ее вручили Берте Зутнер, когда учредитель уже много лет лежал в могиле.
Возможно, мир не имел бы Нобелевской премии, если бы репортер не перепутал имени создателя динамита с именем его умершего брата. Писака, сочинявший некролог, не пожалел уничижительных характеристик для изобретателя-«убийцы». И прочитавший «некролог» Альфред, не желая остаться в памяти современников «миллионщиком на крови», немедленно составил завещание, в котором распорядился вложить его средства в солидные предприятия, что позволяло бы ежегодно присваивать выдающимся ученым миллионные премии числом пять по различным отраслям науки и, отдельно, премию мира.
Берту фон Зутнер высоко ценили выдающиеся личности эпохи. С необычайной нежностью и уважением написал о ней Стефан Цвейг, мудро отметив такую тонкость: «Именно женщине дано достичь в искусстве поразительных высот, когда она взывает к высшим человеческим ценностям — к милосердию и чувству материнства… Возможно, кто-то другой мысль о мире во всем мире выразил более глубоко, одухотворенно, прежде всего Толстой, который воспринимал эту идею как наивысшую свободу, как обязанность перед богом… Она же, фон Зутнер, пошла прямой дорогой. Она обладала святой наивной верой в разум человечества и всегда повторяла простую истину, которая записана во всех библиях мира: «Не убий!» Источник: википедия.
Она нашла Нобеля. Нашла Эндрю Карнеги — хозяина Питсбурга, филантропа. Связывая людей мира друг с другом, она образовала цепочку, которая и сейчас связывает людей. Женщина, если ей законом отказано влиять на политику, так как она не имеет избирательных прав, все же нашла пути воздействия на людей — от сердца к сердцу, от души к душе. Ее деятельность должна бы вызывать у каждого чувствующего человека глубокую симпатию, но симпатия со стороны общества была вялой, инертной, равнодушной. Тогда как Берта фон Зутнер сгорала в страсти своего провидческого страха… Идее, за которую она боролась, следовало бы находиться в центре европейской мысли. „

Когда она впервые крикнула на весь мир «Долой оружие!», люди слушали ее с интересом. Но так как она вновь и вновь повторяла эти слова, любопытствующим стало скучно.
Это страстное однообразие мысли было воспринято как ее бедность, очевидность идеи — как банальность. Некоторых это раздражало. И постепенно оно задвинуло ее в дальний угол, к оккультистам и теософам, вегетарианцам и изобретателям воляпюка; в закоулок, который соседствует с домами умалишенных. Но женщина, о которой думали, что ей больше нечего сказать, кроме этих двух слов, обладала глубоким инстинктом Кассандры. И поэтому она со страхом предчувствовала, словно грозу, эту (первую. — Ред.) мировую войну».
Увитая лаврами победительницы, Зутнер жила, истязаемая ругательствами и насмешками. Ее имя в немецкой прессе было — «фурия пацифизма». В милитаристских кругах ее родной Австрии ее называли не иначе, как изменницей. Ведь она не поддерживала реваншистских мечтаний патриотичных австрийцев. «Под градом неслыханных обвинений, которых не приходилось слышать ни одному ее соратнику, баронесса показала всем пример мужества и беззаветной преданности делу» — это тоже Стефан Цвейг.
Один из читателей лучшего романа Зутнер заметил, что отчего-то великие книги иногда выпадают из человеческой памяти. Что случилось и с романом «Долой оружие!». Сегодня, когда на планете Земля насчитывается около 200 горячих точек, где война либо уже пылает, либо вот-вот разгорится, это стало бы хорошим чтением. Но… Мужчина стоит на страже. Популярный когда-то писатель Валентин Пикуль с мерзким высокомерием писал: «Берта фон Зутнер, лауреат Нобелевской премии мира за ее роман «Долой оружие!», вряд ли думала, что те «ужасы», которые она обрисовала, скоро покажутся детским лепетом по сравнению с ужасами войны, взявшей у человечества почти 10 миллионов жизней; дамское чистописание Зутнер способно вызвать у читателя только смех: наплела нам ужасы, пацифистка несчастная!»
Лина Тархова P.S.

Еще недавно это могло показаться просто очередным плевком альфа-самца в адрес слабой половины. Сегодня мы сознаем: да, ужасы, рисованные Бертой Зутнер, всего лишь детский лепет.]]> Tue, 15 Jul 2025 17:59:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/15/planeta-agdam https://gorby.media/articles/2025/07/15/planeta-agdam Ровно сорок лет назад в нашей стране произошло событие, в корне изменившее образ жизни, связанный с потреблением спиртного. 17 мая 1985-го были опубликованы постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма», открывшие антиалкогольную кампанию. Помимо всяческих ограничений, например, запрета на продажу алкоголя лицам моложе 21 года, сокращения торговли спиртным и прочих ужесточений наказаний за пьянство, была принята весьма радикальная программа ежегодного уменьшения объемов производства водки и ликеро-водочных изделий. Кроме того, к 1988 году предполагалось «полностью прекратить выпуск плодово-ягодных вин». Крепленое вино, столь популярное в народе, было приговорено. Рушился привычный советскому человеку мир! Фото: Анатолий Семехин, Алексей Щукин / Фотохроника ТАСС.
От «трех топоров» до бормотухи
О вкусах не спорят. Но все же сколько их было — этих замечательных напитков, обобщенно именуемых в народе «шмурдяк». И на каждый из них был свой любитель и потребитель. Возникали привязанности и даже любовь к тому или иному сорту крепленого вина. И хоть порой и называли презрительно — «пойло», но вновь и вновь бежали в магазин. Диалоги у входа были просты и лаконичны как профессиональный язык, понятный только посвященным. «Есть? — Нет. — А будет? — Да!» То есть — еще не привезли, но машина ожидается с минуты на минуту. Очередь ждала, волновалась. И правильно — от добра добра не ищут! Ничего другого-то по доступной цене в продаже не было. Брали что дают.
В целом ассортимент крепленых вин вообще-то был богат, но в каждый конкретный момент в московском окраинном магазине могло быть лишь одно, ну максимум два наименования крепленого. Продукция эта пользовалась повышенным спросом, разбирали влет. Конечно, если отправиться в центр, в Столешников переулок, в знаменитый магазин «Вино-фрукты», то тут выбор был. Здесь можно было найти, не с первого, конечно, раза, винную продукцию большинства советских республик. Наиболее плотно были представлены Украина и Молдавия. Тут знаменитые плодово-ягодные «Бiле мiцне» (Белое крепкое) и «Червоне мiцне» (Красное крепкое) и портвейн «Молдавский» — белый и розовый.
Не отставало и Закавказье. Азербайджан давал богатый выбор и заодно уроки географического ликбеза, называя сорта портвейна по месту производства: «Агдам», «Алабашлы», «Акстафа», «Далляр». Из Армении — «Айгешат», «Арарат», «Ереванский»; из Грузии — «Иверия», «Карданахи», «Хирса» и «Лело». Фото: соцсети.
Тут и продукция солнечной Средней Азии — «Сахра» и «Чемен» из Туркмении, узбекские портвейны «Навбахор» («Новая весна») и «Чашма» («Источник»). А «Чашму» и сейчас можно встретить в продаже по 300 рублей за бутылку, и многие, не забывшие тот вкус — хвалят. Но все же среднеазиатские портвейны на строгий вкус настоящих ценителей были излишне сладкими. Но градус в них был — за то и ценились. «Нурек» и «Памир» из Таджикистана, «Алтын-Кум» из Киргизии. Даже «Талас» и «Шырын» из Казахстана. Все это только перечисление наиболее известных в то время марок портвейна, а на местах можно было найти и попробовать много больше.
Наконец, братская помощь социалистических стран. Вне конкуренции болгарское десертное вино «Варна». В начале 1970-х по 2.30 за бутылку. Конечно, дороговато по сравнению с советской продукцией, но оно того стоило.
Чаще всего даже произведенное в республиках крепленое вино просто и без затей именовалось «портвейн» — белый, розовый или красный. Без роду и племени. Вот портвейны «Анапа» и «Золотистый» — их изготавливали на юге России, а разливали зачастую в Москве. Не менее популярные и известные номерные портвейны № «13», «15», «33», «72» и, наконец, «777» — заветные «три семерки» или «три топора», как говорили его любители. Причем более других ценились «три семерки» с фиолетовой этикеткой. В ногу с номерными портвейнами шагали «Вермут розовый» и братья его — «Вермут крепкий», красный и белый. А по сути — та же непритязательная «бормотуха».
Вообще-то потребители портвейна делали строгое различие между сортами крепленых вин. Оно было формальным. Все, что было изготовлено из виноградного сырья по ГОСТ 7208, считалось вполне достойным к употреблению, а вот изготовленное по различным «техническим условиям» (ТУ) или «отраслевым стандартам» (ОСТ), что было обозначено на этикетке, — никуда не годилось и именовалось «бормотухой», «шмурдяком» и прочими нелестными эпитетами. Но на самом деле перед отсутствием должного выбора в магазинах отступал и строгий ценитель. Пили все, что в данный момент могли найти. Не до строгостей тут. Этикетка «Солнцедара».
«Плодово-выгодная» «Зося»
Страна пила по Стендалю — «красное по-черному». И как тут не вспомнить главный хит 1970-х — «Солнцедар». Это была классическая «бормотуха», производимая по отраслевому стандарту ОСТ 18-4-70. Крепленое вино с таким поэтическим названием изготавливалось из виноматериала, поступавшего в танкерах из Алжира, и било все рекорды по соотношению цена/градус. Пол-литровая бутылка «Солнцедара» обходилась в 1.30 без стоимости посуды, а было в ней 20 градусов.
По содержанию спирта она была эквивалентна водочной четвертинке, а вот по эффективности воздействия заметно превосходила — «била по шарам» со всей серьезностью. „

Как и все крепленые вина, «Солнцедар» к концу 1970-х подорожал и постепенно утратил привлекательность. Уж больно плох был на вкус, да и транспортировка сырья в танкерах отражалась на качестве. Травились им часто.
В начале 1970-х популярное крепленое вино «Бiле мiцне», получившее в народе название на медицинский манер — «био­мицин», вероятно, за наличие у него целебных свойств, часто разливали в бутылки из-под шампанского. Эти емкости по 0,8 литра, снаряженные вином, тут же получили прозвище — «бомба» или «огнетушитель», кому как нравилось. Действительно, пожар души заливался надежно и с гарантией. Бутылки эти закупоривались плотно сидящей пластмассовой пробкой. Это был прекрасный вариант, когда бутылку брала компания из 3–4 человек. Получалась оптимальная индивидуальная доза алкоголя, перед тем как добраться с работы до дома, — «по стакану». Ну конечно, часто это был лишь «разгон» — приятное времяпровождение в пельменной или теплом подъезде продолжалось с новой порцией. А открывались пластмассовые пробки просто. Тут надо было или действовать крепкими зубами как открывалкой, или слегка подпалить спичкой, пока пластик не размякнет и легко сойдет. Годился в дело и квартирный ключ — поддеть пробку. Этикетка «Бiле мiцне».
Ассортимент, разливавшийся в «огнетушители», велик: помимо «биомицина» тут и «Вермут розовый». Это был вполне бюджетный вариант. В самом начале 1970-х (до подорожания) портвейн попроще — «шмурдяк» или «бормотуху» в бутылках по 0,8 продавали по цене от 1.50 до 1.80 в зависимости от содержимого. То есть получалось от 35 до 45 копеек за стакан, тогда как поллитровка водки «на троих» обходилась участнику по рублю. А зачем платить больше, когда результат один и тот же? После 1972-го портвейн белый в «огнетушителях» стоил 2.10, а красный 2.15 без стоимости посуды. „

В межсезонье в сухом и теплом подъезде можно было не спеша откупорить бутылку и хорошо отдохнуть. А как пить? Конечно, залпом осушить стакан.
А если стакана нет под рукой, то из горла, отметив пальцем на бутылке уровень, до которого следует отпить. Ну а закусить-то чем? К портвейну лучшей закуской была килька в томате. Она приятно оттеняла вкус алкоголя и отлично сочеталась со сладостью вина. Особо ценилась азовская килька — в ней была легкая горчинка и она пожирнее балтийской. А цена-то одна и та же — 33 копейки за банку.
К концу 1970-х пошла мода на шпротный паштет. Он был подороже и, конечно, проигрывал кильке — в нем часто бывал силен привкус машинного масла. А вот появившийся на рубеже 1980-х паштет из рыбы путассу, за те же 40 копеек, был на высоте. Сейчас его уже и не сыщешь. А тогда розовое на цвет и с божественным вкусом содержимое банки паштета из путассу по сравнению со шпротным было просто деликатесом. Если же по деньгам, то закуска к паре бутылок портвейна всем была по карману — полбатона черного хлеба за 8 копеек и банка рыбных консервов — 33 или 40 копеек. И вовсе не дефицит — в любом продуктовом в наличии. Передовица газеты «Правда».
Ну а если распитие шло в условиях, когда не было возможности основательно расположиться, возиться с консервной банкой, то был закусочный вариант попроще — плавленый сырок или просто карамелька из кондитерского. Действительно, чего там — он же с сахаром и калорийный этот портвейн. И напиток и закуска — два в одном. Вполне можно просто вместо закуски занюхать рукавом и затянуться сигареткой. „

Крепленые вина пользовались популярностью и любовью. Говорили ласково, хоть и панибратски, но уважительно — «портвешок».
Но это ценители и по отношению к любимым сортам. А то, чем насыщала магазины власть, чаще всего презрительно: помимо уже известных «пойло», «шмурдяк», «бормотуха», еще и «чернила», «краска». Последнее относилось скорее к сортам, близким к приснопамятному «Солнцедару», о котором злословили, что им можно красить заборы, и, дескать, где-то в цивилизованных странах именно так и поступают, а то, что остается, — нам сплавляют. Нелепость этого утверждения была очевидна, но кто ж всерьез воспринимал такие байки. Алкогольный фольклор, объясняющий все стороны питейного бытия и особенности того или иного «продукта», только прирастал такими фантастическими историями. Но тут и обратная сторона национальной гордости. Вот, дескать, мы какие — и такое можем пить, куда им до нас! И фольклор: «Не теряйте время даром — похмеляйтесь «Солнцедаром». Он действительно был эффективен в малых количествах для опохмелки.
Линейка плодово-ягодных вин тоже имела своего любителя. Вспоминаются знаменитые: «Лучистое» и «Золотая осень» — ласково «Зося» — крепленый напиток, сброженный из яблок, причем с пикантной ноткой тухлинки, указывающей на изначальное качество сырья. Но вот за эту-то нотку напиток и полюбился ценителям. Хотя главное — цена. В самом начале 1970-х это 1 рубль 47 копеек за пол-литровую бутылку. Не зря в народе закрепилось определение «плодово-выгодное» вино. Конечно, ведь бутылка 0,7 более или менее приличного портвейна шла за 2.25 без стоимости посуды, а подорожание 1980-х довело цену до 3.40 и выше.
Пьянство протеста
Официальное искусство портвейн не замечало, страшно далеко оно было от народа. А контркультура не могла пройти мимо: полнота жизни народной — ее хлеб. Высокое поэтическое творчество группы «ДК» и ее лидера Сергея Жарикова охватывает, считай, все аспекты советского бытия. И главное, воспеты любимые народом напитки — самые яркие планеты на небосклоне: «Агдам» и вермут «мутно-розовый».
Лишь… вермут мутно-розовый
поднимет дух твой ввысь,
Купи бутылку нежную,
мятежную;
нажрись,
Зажри бухало вкусное
второй бутылкой вновь,
И вечно человечная придет
к людЯм любовь. Группа «ДК». Фото: архив.
В коротком и емком названии «Агдам» сошлись все символы. Его и величали уважительно: «Агдам Агдамыч». И группой «ДК» воспет он был с изрядной долей оптимизма:
Ты понял, что жизнь — дерьмо,
Смейся и веселись!
На каждом шагу вино,
Не мучай себя, нажрись!

Пусть все идет ко всем чертям,
Горит голубым огнем,
В твоем стакане Агдам,
Не бэмсь, еще всё путем.
Один из концертов группы описал 24 сентября 1983-го в дневнике писатель Виктор Славкин. цитата из дневника
Из дневника Виктора Славкина
«Концерт на станции Железнодорожная группы новой волны «ДК» («Девичий кал»). Дощатый деревенский клуб. Плакаты и призывы по стенам. На заднике — портрет.
Менеджер: «Так, товарищи, окурки, если будете курить, в карман, бутылки с собой. Здесь они не принимаются».
Солист пародирует представление о ВИА. «У вас в гостях Песня-83». Даже Макаревич уже пародируется как некий жлобский стандарт.
Но больше всего достается советской лирической песне. «Эта песня о любви, о большой любви. Под названием «Я тебя не люблю»; «На твоих губах вчерашние щи, на твоем лице прыщи, но мне от тебя, от твоей любви не уйти никуда»; «Ты будешь бить ей личико…»; «Я читаю, что надо читать; я слушаю, что надо слышать… Когда надо, я глух, когда тебе надо, я слеп… Но если ты будешь тонуть, я не буду спасать — я буду топить, я буду топить, я буду топить…»; «И если я не возьму, ты возьмешь, если я тебя не убью, ты убьешь меня…»; «Мне на вас наплевать, как и вам на меня… И если я вас не убью — вы убьете меня».
Много песен о выпивке. Портвейн, вермут, одеколон. Про одного Василь Васильевича, которого «нежно-розовый вермут увел в ништяк» (кстати, словечко пятидесятых): «Почтим его память почетным звуком…» (звук пальцем по горлу в микрофон). «Я много пью и песню свою любимую пою…» Песня с некоторым публицистическим запалом (опять же пародийным): «Ты забудь на время свой высокий чин, сбегай лучше в магазин, ты увидишь хороших людей, которых ты не сможешь потом есть».
Солист в паузе между куплетами показывает примитивную пантомиму: отсчитывает деньги, получает бутылку, наливает в рюмку-микрофон, выпивает. Вот, мол, я такой мудак и показываю мудацкую пантомиму. Объявляет: песня о современном молодом человеке, о советском молодом человеке: «Нет ничего впереди, и в прошлом тоже тоска, выпей одеколон, сладкий, словно мускат…»; «Сегодня мне хорошо…» И два шедевра. Песня, состоящая из двух слов. «А писи-писи-писи-мизм» (раз пять), потом после проигрыша: «А опти-опти-опти-мизм (тоже до упора).
И наконец, «Москва колбасная». О том, как едут за продуктами в Москву»*.
В эпоху развитого социализма пьянство, охватившее подрастающее поколение, стало формой ухода от действительности и отчасти неосознанным социальным протестом. Юные уже не верили в идеалы отцов. Отсюда множество молодежных движений — и хиппи с их эскапизмом, и панки с анархистским протестом; тут и отказ от «общественно полезного труда», погружение в алкоголизм.
Портвейн по праву считался молодежным напитком. Как будто подготовительная ступень к водочному алкоголизму. И тоже своего рода спортивная разминка перед переходом на серьезную стезю. «Литрбол» органично уживался с массовым пьянством. Фото: Владимир Казанцев / Фотохроника ТАСС.
Тогдашняя философия приема спиртного очень емко охватывала три основных марксистских закона. Переход количества в качество — ну это вполне наглядно демонстрировал любой дружащий со стаканом. Принятое «на грудь» количество спиртного довольно быстро приводило к новому качеству, как часто говорилось языком протокола — к «потере человеческого облика». Единство и борьба противоположностей — тут немного сложнее, хотя тоже не бином Ньютона. Типажи, разные по характеру и взглядам, но объединенные поначалу общим желанием хорошо выпить, по достижении желаемого вдруг обнаруживают такие бездны взаимных расхождений и противоречий, что тут же дело доходит до драки. Вот тебе и борьба. И уж совсем высокая философия заключалась в законе «отрицания отрицания». Просыпающийся поутру с тяжелым похмельем не только отрицает, но и порицает себя вчерашнего. Но как только к нему возвращаются признаки жизни после приема лечебной порции «живительной влаги», он уже благодушно отрицает только что признаваемый им вред вчерашней неумеренной выпивки. Эх, вот если бы так наглядно и доходчиво объясняли в вузах диалектический материализм — сколько было бы отличников! „

В 1984-м, до принятия антиалкогольных постановлений, во вполне благополучную пору мирного потребления «продукта», в стране было продано 300 миллионов декалитров виноградных и плодово-ягодных вин.
А через какие-то шесть-семь лет в этой области наступил спад производства и продаж без малого в 10 раз. И кардинально изменились пристрастия и вкусы населения. Они сместились к пиву и крепким напиткам.
*
Не сказать, что интерес к крепленым винам в нынешнее время возвращается, но он и не исчезает. Живет и теплится. В социальных сетях можно найти заинтересованное обсуждение качеств портвейна, купленного в современных магазинах. И что интересно, вновь, как и прежде, буйство фантазии и масса полезных советов. Сетевые комментаторы, расточая похвалы качеству современных портвейнов, отмечают их прекрасную сочетаемость с мясными блюдами, хвалят вкус и букет. Правда, наиболее искушенные советуют перед употреблением портвейна выпить грамм 100–150 водки, чтоб оттенить его явный спиртовой вкус. Он ведь мало изменился по сравнению с советской эпохой. А самый неожиданный отзыв прозвучал парадоксально. В качестве недостатка современного портвейна кто-то указал — похмелье! Вот ведь неожиданность-то.
Да, по всему видно — отвыкли!
Признан властями РФ «иноагентом». * Славкин В.И. Разноцветные тетради: «Записи на обратной стороне жизни». М., 2017. С. 302–303.]]> Tue, 15 Jul 2025 14:38:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/15/takie-raznye-bezbozhniki https://gorby.media/articles/2025/07/15/takie-raznye-bezbozhniki 100 лет назад в СССР образовалась самая массовая атеистическая организация — Союз воинствующих безбожников. Во время войны он прекратил свою деятельность, но атеизм остался официальной идеологией СССР. Сегодня, после 35 лет «церковного возрождения», атеизм в России вновь популярен, особенно среди молодежи. Впрочем, как и на Западе. Это чисто социальное движение протеста или у него есть реальные философские основания? Кружок юных безбожников в специальной школе № 11 города Мурома. Фото: Муромский историко-художественный музей.
В пасхальные дни 1925-го собрались на съезд в Москве авторы и читатели газеты «Безбожник», появившейся двумя годами ранее по инициативе главного безбожника ВКП (б) Емельяна Ярославского. На съезде было решено сформировать Союз безбожников, в официальное название которого через четыре года добавили эпитет «воинствующих». Под этим именем он и вошел в историю: СВБ, «Союз воинствующих безбожников». К началу Великой Отечественной войны его деятельность достигла астрономических масштабов: помимо «флагманской» газеты издавались десятки атеистических периодических изданий, в том числе на национальных языках, Госиздательство антирелигиозной литературы (ГИАЗ) выпускало миллионы экземпляров книг и брошюр, число ячеек Союза достигло почти 100 тысяч, а число членов — почти 3 млн. Хэдлайнерами движения помимо Ярославского выступали Надежда Крупская, Анатолий Луначарский, Николай Семашко, атеисти­ческие стихи для СВБ писали Демьян Бедный, Владимир Маяковский и Василий Лебедев-Кумач… Главный безбожник
Личность бессменного лидера СВБ, автора лозунга «Борьба против религии — борьба за социализм», примечательна. Член РСДРП с 1898 года, Ярославский возглавлял Общество старых большевиков, но не только избежал репрессий 1937–1938 гг., а удостоился чести написать в 1939-м объемную книгу «О товарище Сталине» — официальную биографию вождя. Смерть Ярославского от онкологии в самом конце 1943-го «промыслительно» совпала со сменой сталинского курса в отношении религии и с появлением карманной патриархии, которая стала одним из самых надеж­ных инструментов советской пропаганды. Емельян Ярославский. Фото: архив.
Миней Израилевич Губельман, как звали Ярославского до революции, подобно многим старым большевикам, не имел нормального образования. Родился зимой 1878 года в Чите, в семье еврейского ссыльнопоселенца, и окончил трехклассное городское училище. Для полемики с академическими богословами этого явно было недостаточно, но Ярославский брал напором и, как сказали бы сейчас, «админресурсом». Свои университеты Ярославский проходил в подполье, на каторге и в спецпоселении в Якутии, откуда приехал в Москву после Февральской революции. Псевдоним себе взял после успешной организации стачки текстильщиков в Ярославле в 1905 г. Уровень образования дал о себе знать в конце 20-х, когда Ярославский призвал ЦК запретить церковные произведения Чайковского, Рахманинова, Баха, Моцарта, а также литературную классику с позитивным образом религии. В дни Октябрьского переворота возглавил Военно-революционный комитет Москвы и стал первым комендантом Кремля. Делал карьеру в Красной армии, дослужившись до комиссара Московского округа, возглавлял Пермский губком и Сибирское бюро ВКП (б), входил в редколлегии «Правды», журналов «Большевик», «Историк-марксист» и «Исторический журнал» (это не считая атеистических). Известным произведением Ярославского, которым зачитывались в советские времена, стала «Библия для верующих и неверующих» (первое издание — в 1925 г., последнее — в 1977 г.).
Имя Ярославского и сегодня увековечено в российской топонимике. Улицы его имени имеются в Ярославле, Чите, Новосибирске, Иркутске, Якутске, Саранске, Перми, Туле и других городах. В Краснодаре переименовали (в Церковную) только ту часть улицы Емельяна Ярославского, на которой построили храм. Наконец, его имя носит Якутский госмузей истории и культуры народов Севера — находясь в ссылке, Ярославский работал в предшественнике этого музея. О бурной деятельности СВБ напоминают поселки Безбожник в Кировской, Брянской, Орловской, Новосибирской областях и в Чувашии. В Москве Безбожному переулку на Каланчевке (там располагалась редакция «Безбожника») вернули историческое название Протопоповский в 1992-м.
Союз схлопнулся, осадок остался
Лебединая песня СВБ — Всесоюзное совещание работников антирелигиозных музеев 28 марта 1941 года. Ярославский привел на нем впечатляющие цифры: за год Союз провел 239 тысяч лекций, которые прослушало почти 11 млн человек, общий тираж всех выпущенных за годы существования ГАИЗ книг превысил 140 млн экземпляров. Годовой тираж газеты «Безбожник» достиг 3,64 млн. И это при том, что на «старых» территориях СССР (без присоединенных по пакту Молотова–Риббентропа) оставалось всего от 100 до 300 действующих храмов (точное их число историки не могут подсчитать). Георгий Карпов. Фото: архив.
СВБ работал в кооперации с НКВД, помогая выявлять и репрессировать «активных религиозников». В руководство Союза входили глава «церковного отдела» ОГПУ/НКВД Евгений Тучков и будущий (с 1943 г.) первый председатель Совета по делам РПЦ при Совнаркоме СССР, по совместительству — начальник отдела «О» МГБ СССР, генерал Георгий Карпов. Будучи начальником Секретно-политического отдела УНКВД по Ленобласти в 1936–1938 гг., Карпов руководил массовыми репрессиями духовенства и верующих (в Ленинграде их было тогда расстреляно около двух тысяч), но «перестроился» в 1943-м, когда Сталин решил восстановить марионеточную патриархию. Впрочем, несогласных с ней Карпов продолжал репрессировать: по данным НКВД, к концу 1940-х в тюрьмах и лагерях МГБ содержалось около трех тысяч православных и греко-католических священнослужителей. Евгений Тучков. Фото: архив.
СВБ резко схлопнулся в первый день Великой Отечественной войны, 22 июня 1941 г. На бумаге он продолжал существовать до 1947-го, когда был преобразован во Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний (позже — общество «Знание»), но никакой деятельности не вел, а Ярославский переключился на работу руководителем пропагандистской группы ЦК. В своих выступлениях военного времени он даже допускал, что христианство противостоит фашизму, то есть является как бы союзником. В декабре 1943-го Ярославского похоронили в Кремлевской стене, но в некрологе ЦК ВКП (б) даже не упоминалось, что он создал и возглавлял СВБ. Атеистическая работа — конечно, не такая дикая, как в 1920–1930-е гг., — начала набирать обороты к концу сталинского правления: возобновились закрытия монастырей и храмов, а ежегодные тиражи антирелигиозной литературы достигли в 1949 г. 26,7 млн экземпляров, то есть еще больше, чем при Ярославском.
Сталин: препятствия для канонизации
В основе исторической мифологии современной РПЦ лежит убеждение, что в последнее десятилетие своей жизни Сталин «возродил церковь» и даже «покаялся». Его образ появляется на иконах и в житиях (например, Матроны Московской и Луки Крымского), а в контексте Z-идеологии звучат призывы к его канонизации как «архистратига Победы». Авторы будущего жития «благоверного вождя» столкнутся со множеством неприглядных эпизодов его биографии, которые не вписываются в версию о «покаянии» Сталина. Допустим, эпизоды из молодости (осквернение храма и икон мочой, о котором вспоминает одноклассник Сталина по семинарии Георгий Елисабедашвили, или планы убийства монахов, которые Сосо обсуждал с одноклассником Петром Капанадзе, имели место до «покаяния». То же можно сказать об атеистических высказываниях диктатора, собранных в статье «Товарищ Сталин о религии и ее преодолении» («Правда», 20 марта 1940 года). Матрона Московская и Сталин. Икона. Фото: архив.
Но вот любопытный рассказ албанского вождя Энвера Ходжи, который держал свою маленькую страну в тисках сталинизма до конца 1980-х. В воспоминаниях, изданных по-русски в Тиране в 1984 году, описывается беседа Ходжи со Сталиным на даче в Сухуми осенью 1947-го. «Если тебе ясно, что религия — опиум для народа и что Ватикан — центр мракобесия, шпионажа и диверсии в ущерб делу народов, — цитирует Ходжа Сталина, — то умеешь поступать как надо… Под личиной религии духовники ведут враждебную Родине и самому народу деятельность». Другое воспоминание такого рода принадлежит Уинстону Черчиллю, который услышал от Сталина на обеде во время Тегеранской конференции в конце ноября 1943 года (как раз вскоре после «покаяния») такую шуточку: «Дьявол, разумеется, на моей стороне. Потому что, конечно же, каждый знает, что дьявол — коммунист». Атеизм как мода…
Накануне прошлой Пасхи ВЦИОМ опубликовал данные масштабного исследования, зафиксировавшего снижение доли верующих среди российской молодежи и рост моды на атеизм как протестную идеологию. Лишь 12% зумеров (так принято называть родившихся после 2001 г.) и 18% миллениалов (родившихся в 1992–2000 гг.) считают Пасху важным праздником. При этом прямо неверующими решились назвать себя 28% зумеров и 23% миллениалов.
Несмотря на всю нынешнюю изоляцию от Запада, Россия в этом плане вполне соответствует евроатлантическим тенденциям. В течение примерно 20 лет на Западе растет популярность «нового атеизма» (НА), основными манифестами которого стали книги Сэма Харриса «Конец веры: религия, террор и будущее разума» (рефлексия на теракты 11 сентября 2001 г.), Ричарда Докинза «Бог как иллюзия», Дэниэла Деннита «Разрушение заклятия. Религия как природное явление», Виктора Стенджера «Бог: неудачная гипотеза», Кристофера Хитченса «Бог — не любовь: как религия все отравляет». Сейчас в это трудно поверить, но русские переводы этих книг были изданы в Москве в 2008–2013 годах издательствами «КоЛибри», «Эксмо», «Альпина» и другими. Книга Харриса показывает, что отправной точкой НА стал «экспорт» радикального исламизма, который — через разросшиеся мигрантские сообщества — вступил в прямой конфликт с западными ценностями и укладом жизни. Но поскольку прицельно нападать на ислам до сих пор считается неполиткорректным, идеологи НА направили свой гнев на религию в целом. Обложки книг по теме.
…и защитная реакция
Реагируя на рост религиозно мотивированных насилия и войн в современном мире, идеологи НА вспоминают о крестовых походах, израильско-палестинском конфликте, Боснийской войне и других конфликтах, усматривая везде одну и ту же религиозную подоплеку. С точки зрения сциентизма («строго научного мировоззрения») НА — зеркальная реакция на усиление протестантского фундаментализма, настаивающего на буквальном прочтении Библии, креационизме вопреки эволюции и отвергающем либеральные ценности. Религия Трампа с ее лозунгами «Вернем христианство в школы и армию!» и «Выгоним иммигрантов и запретим ЛГБТ!»* — разновидность такого фундаментализма, дополненная харизматическим движением «Евангелия богатства» (в новорусской традиции известным по мему «Солидный Господь для солидных господ»).
Эта религия резонирует с верой в мессианскую роль Америки (Make America great again! — MAGA), культура которой была основана пуританами, бежавшими через Атлантику от секуляризации и «развращения» Старого Света. Якобы лишь по недоразумению отцы-основатели подпали под влияние масонских идей Просвещения, но все еще не поздно поправить, превратив Америку в теократию с несменяемым мессией-Трампом во главе. Такие тенденции, представленные и в других западных странах, получили определение «постсекуляризма». Газета «Безбожник» № 18, 22 апреля 1923 года. Суд над патриархом Тихоном.
Это отнюдь не банальное возвращение к средневековой традиции. Это формирование нового типа религиозности (подобно формированию «нового атеизма») — постиндустриального, информационного, даже виртуального, если угодно — мета-религиозности. Как уже подмечал «Горби», «в эпоху постсекуляризма религиозные организации проходят через такой же процесс, через который государства прошли в эпоху демократизации. Религия теперь — персональный конструктор, который формирует творческая личность, используя иногда элементы из разных традиций».
В свою очередь, и НА радикально отличается от вульгарного советского атеизма или его предтеч XVIII–XIX веков: подобно постсекулярному религиозному конструктору, он сочетает элементы разных мировоззрений (включая и религиозное), используя интернет как основной инструмент. В отличие от старого атеизма, НА «мягок», он больше не настаивает на тотальном искоренении веры и ее институтов, но лишь на подчинении религии либеральному и сциентистскому стандарту. Христианский ответ
Христианское богословие отвечает на вызов НА ссылками на новейшие научные открытия, которые сводятся к факту «интеллигибельности Вселенной». Его еще называют «тонкой настройкой»: речь идет о миллиардах и миллиардах факторов и величин, лишь «правильное» соотношение которых ведет к появлению жизни и человека. «Чисто случайное» совпадение такого количества факторов и величин, многие из которых уже измерены, невозможно себе представить даже в масштабах нынешней расширяющейся Вселенной, уж слишком разумно и гармонично они все подобраны. Современное академическое богословие критикует буквализм — как при чтении Писаний, так и при чтении «книги природы». Если последняя прочитана правильно и подробно (хотя процесс ее прочтения бесконечен), она не дает оснований утверждать, будто ее не написал разумный Автор. Дело науки — чтение и интерпретация данных, а не установление личности Автора. Автор столь значительной книги может быть найден, только если откроет Себя Сам. Алвина Плантинги. Фото: Matt Cashore / Universit.
Классикой жанра стал диспут богослова и аналитического философа Алвина Плантинги с атеистическим философом-когнитивистом Дэниэлом Деннетом, состоявшийся в 2009 г. в Чикаго. Плантинга считает теорию эволюции совпадающей с библейской картиной творения и объявляет «натурализм» (веру в Природу и ее слепые законы) квазирелигиозным мировоззрением, несовместимым с теорией эволюции. Отталкиваясь от открытий биохимика Майкла Бихи, Плантинги отмечает, что преобразование неживой материи в живой организм требует еще большего количества «тонких настроек», чем возникновение Вселенной вследствие Большого взрыва (причины которого тоже не могут быть описаны языком физики, поскольку расположены за горизонтом времени/пространства). «Неуправляемый естественный отбор не способен произвести живую клетку», — утверждает Бихи.
С точки зрения совсем уж формальной логики при описании теории эволюции нужно в равной мере допускать как случайность, так и неслучайность мутаций — ну как анекдоте: «Какова вероятность встретить динозавра на улице?» Если с вероятностью 50% мутации могут быть не случайными, значит, у нас нет формального права отрицать божественное участие в процессе. Кстати, и Дарвин писал: «При всех моих колебаниях я никогда не был атеистом в смысле отрицания существования Бога». Выбор других 50%, которые допускают случайность мутаций по Плантинги, — тоже религиозен, это разновидность веры. По каким-то внутренним интуициям одному человеку приятнее выбирать, что вмешательство было, а другому — что нет. Откуда берутся эти интуиции, чем они мотивированы — отдельный разговор, причем скорее метафизический (в крайнем случае — психологический), чем биологический. Но на самом деле, развивает свою мысль богослов, доли вероятностей распределяются не так равномерно. Чтобы пояснить, о чем речь, он предлагает притчу: «Мы приземляемся на космическом корабле на какую-нибудь планету. Там мы обнаруживаем каменную стрелу, лежащую на поверхности, в комплекте с канавками и углублениями, появившимися, по-видимому, в процессе ее формирования. Предлагаются два варианта возможного происхождения стрелы. Первый — она образуется в процессе эрозии почвы, вторая — она преднамеренно спроектирована и оформлена жителями планеты. Первая гипотеза вовсе не выглядит предпочтительней». Дэниэль Деннет. Фото: Vida Press.
Другой американский богослов, Джон Хот, отмечает, что атеизм в той же степени основан на «доверии авторитетному источнику», как и религиозная вера, и укрепляется за счет личного опыта, которым дополняется это доверие. Если и не считать атеизм религией, то его приходится, по крайней мере, считать верой (доверием), которая составляет «фундаментальное основание человеческого существования и функционирования человеческого общества». «Новые атеисты», в отличие от старых, и не отвергают ценности веры вообще, но делят ее на конструктивную и деструктивную, так или иначе сводя первую к сциентизму (натурализму) и прагматизму. По словам британского священника и биофизика Алистера Макграта, „

«конфликт между наукой и религией» носит больше социальный характер — как конфликт институтов в борьбе за ресурс.
В таком виде он проистекает из позднесредневекового конфликта духовенства с университетскими корпорациями. В рамках современной дискуссии науки и религии на выбор предлагаются модели NOMA и POMA: nonoverlapping magisterial («непересекающиеся компетенции») и partially overlapping magisterial («частично пересекающиеся компетенции»). Первая восходит к схоластической традиции «двойственной истины», вторая — современная — призывает сциентистов и богословов обмениваться методами интерпретации явлений и целеполаганием. Виктор Несмелов. Фото: Википедия.
*
Российский философ и богослов, заслуженный профессор Казанской духовной академии Виктор Несмелов, репрессированный в 1930-е не без участия выше упомянутых Тучкова и Карпова, пришел к выводу, что атеизм лишен доктринального содержания: в сфере доктрины он занимается критикой и отрицанием другой доктрины, теистической. По определению Несмелова, атеизм — это «психическое настроение человека», а атеистическое мышление возникает как своего рода капитуляция ума перед страхом не достичь полноты знания о бытии своими силами. Логика атеистической аргументации при этом ведет, по мнению философа, не к атеизму, а к агностицизму — к признанию того факта, что „

человек своими силами ничего узнать о Боге не может. Природа нашего познания не позволяет переступить дальше этого предела.
«Новый атеизм» — явление больше социальное, чем философское. В чем-то его даже можно признать здоровой реакцией на принудительное насаждение нездоровых форм религиозности, на возвращение тоталитаризма, уже в различных религиозных ризах. Однако в столь глубокой сфере, как религиозное осмысление бытия, одной лишь энергии протеста недостаточно — нужен положительный ответ о смысле. И его «новый атеизм» не дает. Он откладывает этот ответ «на потом».
* Движение объявлено «экстремистским» и запрещено в РФ.]]> Mon, 14 Jul 2025 10:57:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/14/aleksandr-iakovlev-voina-vospitala-otvrashchenie-k-liubomu-nasiliiu https://gorby.media/articles/2025/07/14/aleksandr-iakovlev-voina-vospitala-otvrashchenie-k-liubomu-nasiliiu Юрий Рост в свое время побеседовал с Александром Николаевичем Яковлевым, бывшим членом Политбюро, секретарем ЦК КПСС, одним из архитекторов перестройки. В книгах, в серьезных и обширных сборниках документов он осмыслил, что с нами произошло в годы сталинизма. Сегодня этот не публиковавшийся ранее разговор по-прежнему актуален, поскольку проясняет корни идеологии насилия, деформировавшего наш образ жизни. А воспоминания искалеченного войной фронтовика противостоят той трескотне, которой официальная пропаганда заглушает правдивые рассказы о трагедии Второй мировой.
Александр Николаевич — умный и симпатичный человек. И пишет он умно и остро о том, как мы живем сегодня. И как мы похожи на тех «верных русланов», которые населяли систему в конце тридцатых и в послевоенные годы борьбы с космополитизмом. Разве не продолжается доносительство, которое осуществляется теперь через телевидение, газеты, митинговые трибуны? Разве не мы продолжаем лгать и лицемерить, разве инопланетяне сеют ненависть на нашей земле? Разве не звучат призывы к расправе над теми, кто захотел правды о нашей недавней истории?
Страх — отец нетерпимости и смерти — слишком долго властвовал над людьми, и не покинул их сегодня. Мы говорим с Александром Николаевичем Яковлевым о том, как мы живем. И как преодолевать этот страх. Александр Яковлев. Фото: Дмитрий Борко.
— Господин Вольтер завещал нам возделывать свой сад. Я процитировал одного философа и писателя в ожидании беседы с другим философом и писателем.
— Поскольку я деревенский-то парень, то люблю очень землю. Вечером, если полчаса еще светло, иду в огород и выдумываю, что покопать.
— В родной деревне бываете?
— И всякий раз возникает двойное чувство какого-то бессилия перед ходом истории. С одной стороны, ностальгия, потому что детскими ножками сколько здесь пробегано. Грибы, малина, рыбалка. В пруду щурёнки, сколько радости поймать. С другой стороны, думаю: «Господи, еще ведь кто-то борется за то, чтобы вернуть тот строй».
— Странная метаморфоза. Вы для меня человек, который отважился на внутреннее раскаяние. В ваших книгах этот мотив постоянно присутствует. Точнее сказать, имя грустного осмысления жизни, хотя жизнь вы прожили, в общем, дай бог каждому. Из бедной деревни в секретари ЦК. Вы когда из дому оторвались?
— Не я оторвался, армия оторвала. До войны состоялся такой указ, что независимо от возраста все, кто кончил десятилетку, забираются в армию. И меня, как только я окончил, 6 августа 41-го года забрали. Правда, до этого мы всем классом, мальчики, тут же немедленно остриглись в парикмахерской. Стали смешными.
— Там, в деревне?
— Да, на Рабочем поселке это было.
И пошли в райвоенкомат, добровольцами, естественно. Все до единого. Майор нас выгнал, остриженных десятиклассников: «Скажем, когда надо».
Но постепенно стали забирать одного, второго, и в течение августа-октября всех забрали.
— И куда попали вы?
— Меня записали в танковые войска, в танкисты.
— Это, наверное, соответствовало довоенной мечте?
— Ну да. Или летчик, или танкист. А повезли меня в армию через Молотов-город, Пермь теперь. Бершеть такая есть.
Попал я в артиллерийскую часть, которая была на конной тяге, лошадей чистить и учиться стрелять. Правда, за два месяца я ни разу не стрельнул. В основном канавы рыли, начальник, командир полка, себе дачу строил. Это осень 41-го года.
— Традиции сильны.
— Но, правда, не достроил, его перевели в другое место. Порыли мы канавы, и вдруг снова всех, кого куда. Ну кто-то в летчики пошел, кто-то в артиллеристы. А я попал в эшелон, в Челябинское танковое училище. Едем, едем, вдруг оказалось, не туда едем. Какие-то станции, явно не Челябинск. Приехали в город Глазов, Удмуртская ССР, во Второе Ленинградское стрелковое пулеметное училище.
— В танкисты не попали?
— Не попал в танкисты. И уже 2 февраля 42-го года выпустили лейтенантом и отправили в Чувашию. Целый аж месяц я готовил взвод на Западный фронт. Чуваши по-русски разговаривали не очень сильно. Это были мужики 30–40–45 лет. А я пацан. Тем не менее там-то, я считаю, что справлялся, потому что действительно был пограмотнее. Ничего, конечно, на фронте не пригодилось, это понятно. Но стрелять хотя бы учил. Яковлев — курсант военного училища. Удмуртия, 1942 г. Фото: архив. „

Дали нам каждому патронов по 10 штук. И поехали на фронт. Думаю, как же я с ними воевать-то буду, с бедными. Они такие грустные, хмурые. Не было у них никакого энтузиазма.
Это потом, когда война кончалась, мы бравировали все героизмом, романтику разводили. А тут от семьи всех взяли. И они охали всё! И шли на фронт как на смерть. Уже абсолютно обреченные.
Вот приехали на станцию Муром. Вдруг остановка состава. Стоим час, стоим два, покормили нас там. И велели всем офицерам построиться. Построились. А это холодно, где-то март. Стали, значит, проверять и по одному вызывать на станцию, в одну из комнат, в том числе и меня.
Спросили, фамилию, имя, отчество. Кто отец, где отец, где мать, ты — комсомолец?
— А вы были?
— Да, конечно. Сидят трое, один в морской форме. Один, видимо, из штаба округа, один в гражданском, значит, из НКВД.
Потом всех вызвали, побеседовали и снова построили. Вышел этот моряк со списком: 20 человек перечислил, шаг вперед.
И меня. Остальным — по вагонам. А нас — на станцию. И сообщает приказ по округу, что зачислили нас в распоряжение Балтийского флота, в морскую пехоту.
Ну там крепкие нужны были ребята.
Уж я не знаю, что они там взвешивали. Мне 18 лет, ну чего я соображал? Это в газете «Завтра» было написано, что не случайно Власов на Волжский флот в одно время со мной попал. Мне даже возмущаться было противно, смешно. Конечно, не случайно, Гиммлер все продумал… Он же бывал в нашей деревне, и не один раз. Ведь это же разумеется.
И попал я в шестую бригаду морской пехоты. Так случилось, что долго меня не признавали моряки. Во-первых, ты должен чем-то отличиться, иначе ты моряка не возьмешь. У них розыгрыш — любимое занятие, в домино еще играть, в любых условиях.
— И где вы воевали?
— Под Волховом, со стороны Ленинграда. Пытались прорвать, но ничего не получилось.
Ужасно. Весной 42-го года, когда стало таять, на станции Погост — надо же такое придумать название — там в четыре ряда лежат: наши, немцы, наши, немцы. Четвертая бригада морской пехоты вся полегла. Синявино — это страшные места. Там, понимаешь, окопы даже не выроешь — вода, все открыто на болоте.
Ну это ладно, это все прошло. Но „

для меня война как бы проехалась не только по телу, но по сердцу, по сознанию прежде всего. Она воспитала какое-то, я бы сказал, физиологическое отвращение к любому убийству, к любому насилию.
Я дал себе клятву, когда из госпиталя вернулся домой, на костылях, что 40 лет стрелять не буду. Почему 40 лет? Я только сейчас догадываюсь, тогда я не мог.
— Почему, действительно? То есть время поколения должно пройти?
— Про Моисея я еще не знал. Я думал, что больше просто не проживу. Потому что настолько искалечен: и грудь прострелена (у меня до сих пор осколок в легком), и в ногах пулевые ранения и осколок. Гангрена газовая была жуткая. Вытягивали ногу четыре месяца, она перебита.
Сорок лет — двадцать с половиной лет мне было, и я так прикинул, что хорошо бы дожить до 60. И как сказал, 40 лет за оружие не брался, не стрелял.
— А после?
— Нарушил. В Литве меня совратили на охоту, на кабанов. А я очень хорошо стрелял, единственное, что я умел — стрелять.
Я, когда был членом Политбюро, выигрывал у своей охраны соревнование по стрельбе в тире. И на этой охоте — три выстрела и три кабана. И мне это очень не понравилось. Я бросил, и с тех пор опять — всё. Яковлев (третий слева) во время работы в газете «Северный рабочий», 1950-е. Фото: архив.
— Не стрелять вы дали зарок сразу после войны. Во время войны не было у вас ощущения какого-то важного для вас, Саши Яковлева, времени? Воевавшие люди, которых дальше как-то жизнь не баловала разнообразием, вспоминают войну как чуть ли не единственное время, когда они были нужны. Не исключено, что это такая журналистская придумка. Но когда я приходил в Парк культуры — я довольно часто туда приходил после войны, — то наблюдал, с каким радостным ожиданием реальные (потом стало много ряженых) ветераны надевали форму и как они объединялись и группировались.
— У меня война оставила двойственное чувство. Да, главное — фашистам показать, что мы не лыком шиты, и прогнать их просто из дома. Конечно, это было ведущее дело. Но война, к сожалению, велась по тем же законам, как и вся наша жизнь. Планы, отчеты.
— Приписки.
— Приписки. Обман, трусость и храбрость — все перемешано. Кровь и грязь. Стоит ли нас за это упрекать? За что, собственно? Если человека бросить в кровь, он будет карабкаться и карабкаться.
Конечно, я только потом понял и стал это осуждать. Тогда-то нет. Ну, скажем, вот если ты взял деревню, да схитрил, никого не ранило, никого не убило, как-то изловчился. Ну что это за бой? Никаких наград. А даже не возьми эту деревню, да попер лоб в лоб — полундра! Пошли и положили половину. К награде всех погибших и самого себя даже можно представить.
То есть совершенно дикий подход, и толкали именно к этому. „

Иногда ведь приказ отдадут занять что-то сегодня, будто завтра нельзя. И стоит этот приказ 100 тысяч жизней, с этим ведь никто не считался.
— Берлин?
— Да, да, да, вот.
— Ну на день позже бы взяли.
— Подождали бы, куда бы они делись? Это все, понимаете, для эпоса.
— Александр Николаевич, мне интересно, как вы из этого батальона морской пехоты, раненый, собранный по кускам, потом взлетали на такие государственные высоты?
— Начну с банальной вещи. Я действительно верил одному — идее крепкой учебы. Я очень хорошо учился. Возможно, это была компенсация за то, что я не умел драться и всегда проигрывал кулачные схватки. Мне было до слез обидно, что я не умею этого делать. И я часто уходил от компании. Что я делал? Читал.
В 8 лет прочитал «Тихий Дон». Почти ничего не понял, но осталось какое-то ощущение загадочной жизни, которой у меня не было и никогда, видимо, не будет, какой-то выдуманной, фантастической жизни. Какие-то храбрые люди чего-то достигают… Конечно, я его потом читал еще раз.
Почему «Тихий Дон»? Да потому, что это была единственная книга в нашей деревне.
— Родители грамотные были?
— Да! Папа — четыре класса церковно-приходской школы. Мама — нет, полгода или три месяца училась в школе. Потом ее в няньки отдали. А я все время учился. Когда кончил семилетку, мама настаивала, чтобы пошел, как все порядочные парни, в какое-нибудь училище в Ярославле.
Я говорю: «Нет, в восьмой класс пойду». И она мне: «Ну чему ты там научишься, зачем все это? Или дураком будешь, или ослепнешь». А у меня с глазами были проблемы, была золотуха, воспалялись часто.
Но отец у меня другой: «Нет-нет, пусть сам решает». Еще три сестры младшие, я старший. Отец насчет выбора мне внушил рано, где-то во втором классе. Мама пришла из церкви, хотела заставить меня выпить святую воду. А я сказал ей, нет, не буду — пионер. Учительница сказала, что святая вода — это чепуха. Она выплеснула из ложки воду и по лбу как треснет меня этой ложкой!
Тут вмешался отец: оставь его. Ему жить, ему решать. Это мне, семилетнему сопляку. Не надо, пусть сам, у него своя жизнь. „

С тех пор у меня эта идея, что человек пусть сам выбирает себе жизнь. Считаю ее для себя наиболее существенной.
И когда перестройка началась, у меня во всех выступлениях звучал тезис о самостоятельном выборе человека. Ну это и есть свобода, собственно.
Насколько мы ведь сейчас забыли, как жили, какие были отношения между людьми. Всякое было — и подвижничество, и мерзость.
Я думаю, какую гигантскую дорогу мы буквально проскакали, пролетели, промчались. Потому что после такого кошмара, который длился 70 лет, должно было в конце концов не только чувство обиды, чувство страха, но и чувство ответственности появиться. Яковлев во время выступления на заседании XXVIII съезда Коммунистической партии. Фото: Владимир Завьялов / ТАСС.
— Вы сказали, кошмар. А когда вы были в ЦК КПСС и на дипломатической работе, и потом, когда вернулись с нее, как раз попали внутрь этого котла, который кошмар заваривал. Ощущали ли вы тогда кошмар, или это ощущение возникло к 90-м годам, или к 86-му году, когда это гнилое дерево уже стало валиться?
— Тут, пожалуй, две стороны. Во-первых, существует миф, что я всю жизнь на идеологической работе, это не так. В Ярославле я был инструктором отдела школ. И занимался преподаванием. Контроль иностранных языков, еще десять областей курировал.
Вторая сторона. Да, действительно, работал в пропаганде до поездки в Канаду.
Но вы говорите, был в котле.
Так вот, таким котлом, где действительно решались проблемы, в ЦК было Политбюро и Секретариат. Остальные все — мальчики на побегушках. Другой разговор, эти мальчики могли по-разному себя вести. Некоторые проявляли постоянную инициативу, делали карьеру. Я боялся очень инициативников. Ну и, конечно, доносчиков, это страшное дело.
Я помню, в Политехнический музей меня пригласили выступить, я полтора часа говорил, четыре часа шла дискуссия. И мне задали вопрос: как теоретически объяснить путь социалистической ориентации. Я говорю: «Я такого понятия не знаю». Ну и что, через два дня — в ЦК. И я объяснялся.
— А в ЦК были доносы?
— А как же, я сам по доносам был в комитете партийного контроля три раза. Хотите, расскажу? Факт первый. Шкирятов Матвей Федорович, председатель Комитета партийного контроля, называли его «совестью партии» (Шкирятов — председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, один из самых отвратительных аппаратчиков ЦК партии. — Ю. Р.). Однажды вызывает меня первый секретарь обкома: «Шкирятов тебя вызывает, ты не знаешь чего?»
Приехал. Василенков, был у него секретарь. «Ступайте к Матвею Федоровичу». Он: «Молодой человек!» А я действительно молодой. «Вот письмо. Партия объявила решительную борьбу против космополитизма. У вас пять вузов — и тишина, почему не боретесь? У вас засилье космополитизма. Смотрите, что в медицинском институте творится, смотрите, что в технологическом…»
Я моргаю глазами, тогда не очень соображал. А видимо, они искали мальчика для битья, чтобы показать на страну свою строгость, верность партийной линии. Им не нужны были мои объяснения. «Мы должны посмотреть, в состоянии ли вы исполнять партийную линию. Идите».
Я поднялся и пошел. И он, видимо, вслед мне смотрел. А я хромой, ковыляю. «Постойте. Это что у вас?» Я сначала не понял, что. «Ну с ногой». — «Как что, ранение». — «Вы что, на фронте были?» Я говорю: «Да». «Где?» Вижу на лице какой-то интерес. Я сказал, где. Кто командующий? Ну вопросы какие-то. Проверял, видимо. И помягчал: «Ну ладно! Идите. Но учтите наш разговор». Я говорю: «Хорошо, учту».
Проходит год. Снова секретарь обкома: «Тебя опять к Шкирятову». Я приехал. А он забыл, что со мной разговаривал: «Что же это у вас происходит, что у вас за перегибы в области?»
И тут я уже чуть поопытнее был: «Матвей Федорович, вы ведь меня уже вызывали по этому вопросу». — «Как вызывал?» Он нажал кнопку: «Ну-ка, дайте дело». Притащили досье на меня. Он взял, смотрит письмо. И матом! Одна и та же рука писала.
— То есть донос?
— Да, одна и та же рука, один и тот же человек.
— Вы много пишете о фашизме и возможности его возрождения. Вы можете объяснить, как страна, которая потерпела столько от фашизма, неофициально, но терпимо к нему относится…
— Политические интересы присутствуют. Но это еще бескультурье, дикость, психическая ущемленность и нищета. Когда человек задавлен, необразован и мало что в жизни знает, он обязательно склоняется к каким-то экстремистским взглядам. Ну вы же смотрели не раз кинохронику тридцатых годов, как одобряли смертную казнь: «Собакам — собачья смерть. Шпионов — на виселицу». И все это с горящими глазами, с вдохновением, искренне.
— Может быть, необходимо было осудить большевизм? Суд, свой Нюрнберг?
— Обязательно. Но как-то скрашивалась вся наша жизнь тем, что стали учиться. Но люди забывают, что в начале века, до 13-го года, был буквально взрыв роста университетов, гимназий, реальных училищ, было введено обязательное начальное образование. И это было логично, весь мир начал учиться. Да, действительно, после революции посадили за парту и старого, и молодого.
— Тотальное обучение.
— А как же без него? Иначе ничего бы мы не сделали без грамотного человека, это было чисто прагматическое решение. Надо научиться считать хотя бы до ста, и знать буквы, чтобы написать хотя бы донос.
Но факт объективный остается, никто не препятствовал учиться, если ты хотел.
И это хорошо. Александр Яковлев с женой Ниной и дочерью Наташей. Фото: архив.
— В ваших книгах я чувствую знак равенства между большевизмом и фашизмом.
— А это я даже не чувствую, я так совершенно сознательно считаю. Но я отделяю понятие коммунизма от большевизма. Все-таки коммунистическая теория была создана в середине прошлого века на основе христианской цивилизации, в пределах этой цивилизации, на материале первоначального накопления в Англии, то есть на очень узком информационном поле. Талантливо сделано, и ни на какое основоположничество не претендовало, пока Маркс и Энгельс не стали заниматься политикой. Их, по-моему, сбили с толку французские революции, в частности, первая большевистская революция во Франции 1788–1793 годов, когда террор был объявлен добродетелью. Рядом Хартия о правах человека и гильотина, и в то же время — свобода, равенство, братство. А потом — 48-й год, Парижская коммуна. Им показалось, что вот рождается класс, чистый разумом, чистый душой и так далее. Пролетариат. Он не обременен частной собственностью, а потому чист и свободен в своих действиях. Оказалось, все наоборот. Мы знаем и видели, что это за пролетарий, насколько он честен и чист. Будучи оторванным от всего, он остался просто автоматом, ходящим на работу и приходящим с работы. И получающим зарплату. Ну не считая семейных отношений. Все.
— Замечательный ученый… Гаспаров, знаете, да?
— Да. — Он занимается Грецией. И там у жертвенников были написаны семь выдающихся мудростей. Одна из них гласит: «Худших везде большинство». Большевизм, который в ваших книжках, очень корреспондируется с этим большинством худших. То есть толпой, я говорю не «народ», не «люди», я говорю «толпа». „

— Мне кажется, что наша беда, беда современная — мы исходим из психологии толпы. Между тем у толпы нет психологии, а только стадный рефлекс.
Она не способна к выбору и восприятию чужого мнения, к сдерживанию инстинктов агрессии и обожания подчинения вожаку. То есть она лишена возможности выбрать. А значит, быть свободной.
— У нас нет культуры свободы. Она требует, по-моему, большой работы и некоего нравственного эталона. Пусть не всякий человек может его выполнить, но знает, что он есть. Свобода — это цепь самоограничений.
— Согласен. И по моему убеждению — свобода имеет ограничители. И в этом ее смысл! Иначе это будет воля наша российская, анархическая, «воля для меня». Первый ограничитель — этика. Второй — закон. И третий — свобода другого человека. Вот всё. Только в этом случае человек может считать себя свободным.
Проблема толпы существует. Давайте-ка посмотрим, кто же на самом деле делал революцию? Есть такое расхожее мнение, что революцию планируют романтики, делают фанатики, а пользуются плодами революции негодяи. Что же, часто так и бывает. Но я все-таки склонен пользоваться не такими вот крылатыми обобщениями. Это миф, что революция делается чистыми руками. Вспомним, господи, что первое начали делать после Февраля? Громить винные склады. Сколько людей тогда погибло.
Могу привести примеры и из 91-го года. 21 августа меня пригласили выступить на Лубянскую площадь. Собралась огромная толпа, вплоть до Манежной площади, и заполнила Старую площадь, с загибом. Встретили с таким энтузиазмом, что я испугался. Это был крик восторга. Но мне в нем слышалась какая-то дикая неуправляемость, дикая анархия, способная на все. Что бы я ни сказал, хоть глупость, хоть не глупость — все равно крик одобрения.
И в какой-то момент я почувствовал, что дело-то ведь плохо.
Я вам клянусь, Юра, в один момент почувствовал — у меня спина аж испариной покрылась, и дрожь такая стала трясти. Стоило мне тогда сказать: «Ребята, а что это за здание у меня за спиной? Нужно оно нам или не нужно?» Я не знаю, конечно, могу ошибиться, но, ей-богу, у меня было такое ощущение, что сейчас эта толпа заорет: «Не нужно», и начнется побоище. Потом мне сказали, что там уже готовы были тысячи вооруженных людей, чтобы защитить КГБ.
Я был напуган, думаю, попал. Хотя перед этим выступал в Моссовете с балкона и у Белого дома, ну и так далее. Но первый раз, что такое толпа, я почувствовал на Лубянке. Закончил, говорю: «Спасибо», и спускаюсь. Тут меня взяли — у меня фотография есть — на руки, понесли. Я дрыгал ногами, неудобно, не привык, только мама, наверно, младенцем носила. И до Манежной меня тащили на руках, потом все-таки мне удалось как-то спуститься. И вся эта толпа меня провожала до Моссовета. Крики раздавались: «Вы только нам скажите, мы готовы!»
— Почувствовали себя народным кумиром?
— Вот понимаете, у меня, наверно, это распределялось так: страх за их бессмысленные действия и ощущение, что, наверно, правильное дело делаем все-таки.
— То есть ощутили себя все-таки частью толпы?
— Если внимательно вслушаться в гул, в то, что там происходит, пение, борение, — жутковатость появляется. Жутковатость. Я толпу очень боюсь, очень боюсь бикфордова шнура. Вот где-то как-то — нарочно ли, случайно — кто-то подожжет — и катастрофа. Единственное, что меня в этой мысли спасает, то, что народ теперь просто устал и махнул рукой не только на восторги, но и на протесты, и на возмущения.
— Александр Николаевич, среди советских или партийных лидеров вы были, может быть, белой или серой вороной, но все-таки были из этого круга. Как к вам относятся сейчас эти люди?
— У меня нет никаких контактов, я не иду на них. Это чрезвычайно скучно. Да мне и неохота, знаете, петь старые песни.
— А как произошел этот поворот от веры в коллективизм до отторжения большевизма? Мне интересно, потому что это свидетельство какого-то живого организма, который разворачивается, получает возможность осмыслить ситуацию.
— Ну в Конституционном суде я привел слова Бальзака, что не меняют своих мнений одни болваны. Они обиделись, вот эти болваны. Но ничего не поделаешь.
Если вы посмотрите мою статью, написанную до перестройки, когда я был послом в Канаде, статью о догматизме и традициях, то увидите, что там уже достаточно открыто изложена моя позиция: догматизм мешает развитию. И я сравниваю наглый динамизм с замшелым традиционализмом. И все-таки склоняюсь к динамизму. У меня нет ни одной статьи по марксизму-ленинизму.
— Как же это вы — идеолог, секретарь ЦК КПСС, увернулись?
— А вот так. Я никогда не считал себя верующим, но у меня нет ни одной строчки оголтелого атеистического характера против религии. Я не провел ни одного совещания, от всех такого рода совещаний, конференций ушел.
Вы вправе задать вопрос: что ж ты, милый мой, хитришь-то? Как же ты тут выжил-то? Чего выпендриваешься?
— Лукавили?
— Лукавил, да. А я отвечаю на это вот как. Почему меня так долго не выгоняли, хотя в конце концов выгнали? А вот как-то наградил Господь Бог умением слагать слова в политических текстах. В партийных аппаратах было к пишущим постоянное недоверие. Но вместе с тем кто-то должен писать. И я не помню ни одного, с кем я отработал в ЦК, небожителя, которому бы я не писал доклады. Ну какие? Апрельские да ноябрьские. С Михаилом Горбачевым. Фото: AFP.
— Никто из них сам не мог писать?
— Никто. Кроме Горбачева. Это, конечно, редкое исключение. Брежнев вообще ручки не брал.
— И чем умнее вы писали этот доклад, тем более продлевали жизнь этого человека, потому что создавали ему популярность?
— Прогрессивного-то там особенно не было, слова просто складывались по схеме. А набор был абсолютно известен. Это единство советского общества, промышленность, сельское хозяйство, культура. И конечно, международные дела и какие мы мирные, какие мы хорошие, и какие собаки там, того и гляди нас проглотят с потрохами.
— Ну эта тенденция, она существует и сегодня.
— В известной мере. Но все-таки стилистика несколько изменилась.
— Существовало определение, что вот, мол, спичрайтер владеет стилем Леонида Ильича.
— Да-да. Один из секретарей однажды сказал мне откровенно: «Александр Николаевич, я тебя очень прошу, чтобы не было ни одной мысли в докладе, которой нету у Леонида Ильича».
— Вы человек умудренный опытом, академик… Мне хотелось, чтобы посоветовали — как выживать сейчас? Человек все равно находится в положении насилуемого.
— Да, ощущения, что ты по-настоящему свободен, нет. Все равно в какой-то все-таки клетке. В чем дело? „

Мы, ребята, если честно говорить, в течение последних 11–12 лет перестройки кое-что начали, но ничего не закончили.
Понимаете? Возьмем первый этап. Вот гласность, прекрасно! Она, конечно, убила тоталитарный строй в значительной степени. Значит, все эти народные депутаты, люди стали выбирать, власть менять. Окончание холодной войны, ядерной холодной войны. Прекрасно. Это величайшее достижение. А дальше Горбачев не сказал ничего нового. А мог бы: та же рыночная экономика, свобода торговли, приватизация, защита иностранных инвестиций и так далее. Хотя разговоры были.
Пришла новая власть, начались приватизация, освобождение цен, свобода торговли, начали разговоры об армейской, судебной реформах. И опять ничего не завершено. Нельзя быть полубеременным. Не будет ребенка. Незаконченность реформ создает поле для коррупции, преступности, недоверия, разочарования и, если хотите, для нравственной деградации.]]> Fri, 11 Jul 2025 19:10:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/11/liubuiu-reformu-dolzhny-delat-te-kto-ee-predlagaet https://gorby.media/articles/2025/07/11/liubuiu-reformu-dolzhny-delat-te-kto-ee-predlagaet В № 21 «Горби» мы предложили читателям свою версию событий, связанных с экономическими реформами в период перестройки. Они раскрепостили частную инициативу, но в целом оказались неудачными. Этому способствовало и отсутствие политической воли к реализации непопулярных мер, прежде всего, реформы ценообразования, и объективная ограниченность экономического мышления многих руководителей.
Тема настолько важна и поучительна, что мы решили ее продолжить, поговорив с участниками и свидетелями тех событий. Мы взяли интервью у Сергея Дубинина, работавшего в те годы в науке, затем в аппарате президента Михаила Горбачева, а в годы российских реформ ставшего председателем Центрального банка РФ.
Поговорили с одним из авторов реформы 1987 года, экономистом и сотрудником аппарата ЦК, а затем помощником президента СССР Олегом Ожерельевым — под его началом и работал Сергей Дубинин в последний год существования Советского Союза.
Состоялся и разговор с известным экономическим обозревателем Владимиром Гуревичем, который вел тему экономики в перестроечных «Московских новостях» и особенно хорошо знал нюансы подготовки программ «500 дней» и «Согласие на шанс».Шанс — был. Но почему на него не согласились? Или уже было поздно? Фото: С. Беляков / Фотохроника ТАСС.
Сергей Дубинин: «Цены — это было главное табу» Сергей Дубинин. Фото: Валентин Кузьмин / Фотохроника ТАСС.
Сергею Дубинину, в ту пору и.о. министра финансов России, премьер-министр Виктор Черномырдин говорил: «Вот есть сотрудники, которые своими проблемами грузят руководителя, а есть такие, которые эти проблемы снимают». Под сотрудником, решающим проблемы, легендарный ЧВС имел в виду Дубинина. В органы власти Сергей Константинович попал из академической среды — в МГУ он профессионально занимался бюджетными проблемами, а его докторская была посвящена бюджетному устройству США. Летом 1990-го, когда шла «битва программ» (см. «Горби», № 21, «Кто и как пытался спасти экономику СССР»), Евгений Ясин попросил Сергея Дубинина написать фрагмент в программу «500 дней», посвященный государственному бюджету в условиях «социалистической рыночной» экономики, что и было сделано. Затем был подготовлен и проект закона о бюджетном устройстве тогда еще союзного государства. Приглашался Дубинин и на дискуссии на рабочей даче в «Волынском», в которых среди прочих принимали участие Олег Ожерельев, заведующий подотделом науки идеологического отдела ЦК, отвечавший за экономику, Вадим Медведев, секретарь ЦК, Борис Федоров, тогда молодой работник Центрального комитета, участвовавший в подготовке многих экономических программ.
В начале 1991-го Ожерельев, ставший помощником президента СССР, пригласил Дубинина в аппарат президента с задачей заниматься стратегическими программными вопросами. «Моя тогдашняя мотивация: я верил в то, что союзный договор — это правильно», — поясняет Сергей Дубинин. Проблема была только в том, что в 1991-м ничего, кроме текущих бумаг, новый сотрудник аппарата на руки не получал — никакие программные документы через него не проходили. Руководство отвлекалось на другие вопросы. И это симптоматично….
А после развала Союза, опять же через Ясина, Дубинин был приглашен в команду Егора Гайдара, стал зампредом Комитета по сотрудничеству с государствами СНГ, затем первым замом министра финансов Бориса Федорова, после его ухода — и.о. министра, затем, после паузы, председателем Центрального банка РФ.
О своем опыте работы начиная с горбачевских времен и о своих оценках процесса реформ, прежде всего — до распада СССР, Сергей Дубинин рассказал «Горби».
— Для начала — вопрос общего плана, как бы вы с высоты сегодняшнего дня оценили попытки реформ в эпоху Горбачева?
— Подготовка программ преобразований — традиция, уходящая еще в шестидесятые. Работа с привлечением представителей науки велась и в андроповское время.
И здесь, конечно, была определенная преемственность идей: возвращение к постулатам косыгинских реформ, к большей самостоятельности предприятий, идее сочетания плана и рынка, акцент на научно-техническом прогрессе. Что-то делалось и на практике — например, «широкомасштабный экономический эксперимент» в 1980-е, отчасти продолжавший логику косыгинских реформ.
Все, ратовавшие за реформы, вроде бы были рыночниками, или, как тогда говорили, «товарниками». А тем не менее все в результате сводилось к поддержке отраслевых приоритетов за счет перераспределения бюджетных и материальных ресурсов, что и стало стержнем политики ускорения. Программы более позднего времени были содержательными, но и их использовали в большей степени как инструмент в политической борьбе не только между Горбачевым и Ельциным, но и между республиками и центром. Экономика оказалась вторичной, а планы — нереализуемыми.
— Где искать корневые экономические просчеты?
— В общем плане, как мне представляется, Михаил Горбачев верил в демократию, но специфическую, что в экономике отразилось на понимании свободы трудовых коллективов. Это очень советский подход, как, собственно, и Съезд народных депутатов СССР — это же именно советская форма. Это был не орган законодательной власти, парламент, а верховный орган советский власти, который имел право принять решение по любому вопросу. Те же права получили и Верховные советы советских республик, избираемые республиканскими съездами. И вот права трудовых коллективов, выборность директорского корпуса, как выяснилось впоследствии, — это был неверный путь, поставивший директоров в особое положение, на чем я подробнее остановлюсь позже. Сельскохозяйственный кооператив «Восход». Фото: Сергей Губский / Фотохроника ТАСС.
Первоначальной идеей было ускорение — массированные инвестиции в машиностроение. Источники модернизации виделись в создании станочного парка и во внедрении современного оборудования в машиностроительных предприятиях. После принятия закона о предприятии некоторые приоритетные заводы и производственные объединения были поставлены в привилегированные условия по снабжению, по наполнению сырьевых и инвестиционных фондов, по импортному оборудованию; многие претендовали на возможности широкой самостоятельной внешнеэкономической деятельности. „

Очень быстро директора поняли, что контролировать надо не собственность, а денежные потоки. Об этом когда-то говорил Борис Березовский. Но директора это знали еще до всякого Березовского.
Эта номенклатура второго уровня ни в какой коммунизм не верила, зато знала, что в отрасли министр должен быть своим, что приватизация, раз уж она пойдет, должна идти в пользу трудовых коллективов и директоров. Самые талантливые поняли, куда все движется, довольно рано. Тот же Виктор Черномырдин, министр газовой промышленности СССР, еще в 1989-м пришел к премьеру Николаю Рыжкову с идеей преобразования министерства в концерн «Газпром». Рыжков совершенно не понимал логики происходящего, он сказал Виктору Степановичу: «Ты что, с ума сошел — ты сейчас союзный министр, а станешь, по сути, директором завода».
Еще один источник модернизации советской системы виделся тогда в преобразовании ВПК, тем более что новое мышление Горбачева вело к сдерживанию гонки вооружений. Возникла вера в конверсию. Следующий источник — технологический импорт, машинно-техническое оборудование из стран Запада в обмен на энергию.
Инвестиции в агропромышленный комплекс тоже были весьма затратными и унаследовали ошибочную политику подъема Нечерноземья. Тех, кто выступал против этого, например, академика Татьяну Заславскую, обвиняли в «гибели русской деревни». И вот эта идеология поддержки деревни за счет бюджетных дотаций дожила даже до девяностых годов. Как сказал однажды министр сельского хозяйства России Александр Заверюха: «Страна должна кормить своих крестьян».
В результате масштабных трат период ускорения «сожрал» огромную часть бюджета, не поменяв структуру экономики, — роль ВПК и АПК сохранялась прежней. Реализуемость готовившихся программ оказалась сомнительной.
В связи с законом о предприятии возникал вопрос: как сохранить производственные связи, цепочки поставок, если предприятия настолько самостоятельны? Предполагалось сохранить отраслевую структуру управления. А она уже пошла вразнос.
Однако альтернативы этому в тот момент никто не предложил. В девяностые годы, когда уже не было вариантов, в качестве альтернативы были предложены рыночные отношения. А в восьмидесятые казалось, что основы системы, Госснаб, отраслевые министерства и все прочее можно было сохранить.
Все это по-прежнему требовало бюджетных трат. И в итоге в последние годы перестройки бюджет сводился с безумным дефицитом. До 30% расходов бюджета покрывалось эмиссией. А тут еще специализированные банки стали превращаться в самостоятельные юридические лица. Каждая отрасль стремилась иметь свой банк, под задачу, без экономического обоснования. Это, кстати, поразительно напоминает происходившее в XVIII веке…
Тогда же возникла проблема неплатежей, хотя она каким-то образом еще расшивалась, но преследовала экономику уже России в 1990-е годы. Частью этой проблемы стало отсутствие регулярных налоговых поступлений и колоссальная дыра в бюджете. Так что „

весь 1991 год — это инерционное движение в экономике и ситуативные реакции властей на сыплющиеся вызовы, следствия накопленных годами проблем.
— Судя по всему, советские руководители и в силу традиционного «социалистического» мышления, и по причине отсутствия политической воли, и опасаясь непредсказуемых социальных и политических последствий не могли начать реформы, предполагавшие частную собственность и либерализацию цен. И пока все не развалилось окончательно, реформы не начинались. Только провели их совершенно другие люди, которым это стоило в результате серьезных репутационных издержек.
— Согласен. Цены — это было главное табу, еще со времен событий в Новочеркасске в 1962-м. Была подготовка к повышению цен на хлеб и некоторые продовольственные товары. Ее отложили в андроповское время.
Однако повышение цен само по себе без рыночного ценообразования не сработало бы, дало бы лишь временную передышку. Если бы решились на свободное ценообразование не только, как это было, для кооперативов, то подготовка к рынку могла стать достаточно производительной. Но получалось иначе. Николай Рыжков во время посещения газоперерабатывающего комбината. Фото: Виктор Будан / Фотохроника ТАСС.
Когда разрешили кооперативы, стали возникать два их типа. Директор завода выделял цех своего предприятия, объявлял его кооперативом и через него прокачивались деньги. Нередко сам директор становился председателем такого кооператива. Второй тип — комсомольские Центры научно-технического творчества молодежи. Они, как правило, мало что поставляли на рынок и зачастую предоставляли услуги предприятиям по отмыванию средств.
Здесь наткнулись на то же, что и при косыгинской реформе. Тогда фонд оплаты труда предприятия можно было пополнять при условии выполнения плана. Получалось два вида рублей. Наличные, которые выдавались через фонд оплаты труда, и безналичные, которые курсировали только между предприятиями. Два разных рубля. Да еще третий — сэвовский, четвертый — в магазинах «Березка». И между ними, естественно, всегда складывался обменный курс. Все это существовало со времен кредитной реформы 1932 года и практически до конца 1991 года. Кооперативы и служили такими своего рода обменниками между разными рублями. От всего этого надо было уходить.
А что получилось с косыгинской реформой? Люди стали получать повышенные зарплаты, и во избежание дисбалансов надо было либо поднять цены, либо сократить поступления в фонды оплаты труда. Без рыночного ценообразования стала исчезать продукция с полок магазинов. Как минимум в рамках свободного ценообразования должны были работать предприятия, производившие потребительские товары. На это никто не мог решиться, хотя можно было использовать югославский или венгерский опыт в 1960-е или 1970-е. Но в середине 1980-х сделать это было гораздо сложнее в силу накопившихся диспропорций.
Не решились что-либо сделать с освобождением цен, не решились тронуть ВПК… В результате пяти лет метаний ситуация только усугубилась.
Следующий этап начинался с очень тяжелых решений. Постепенности наелись в восьмидесятые годы настолько, что острота проблем стала кризисной. В результате у постсоветского правительства реформаторов не было ресурса для растягивания времени и мягкого перехода к рыночной экономике.
Олег Ожерельев: «В 1987 году еще была возможность все изменить»
В отдел науки ЦК КПСС Олег Ожерельев был приглашен в 1984 году с позиции декана экономического факультета Ленинградского государственного университета. И очень вовремя — как раз к началу перестройки. Олег Иванович стал одним из разработчиков экономической реформы, анонсированной июньским Пленумом ЦК 1987 года. Последовательный сторонник рыночных преобразований, находящийся внутри власти, хорошо понимал ее механизмы. И объяснил для «Горби», почему с реформой в те годы не получилось. Олег Ожирельев. Фото: Евгений Павленко.
— Олег Иванович, какая из экономических программ времен перестройки, на ваш взгляд человека, находившегося внутри процесса преобразований, имела реальный шанс на реализацию: Леонида Абалкина 1989-го — первой половины 1990 года, программа «100 дней» президента СССР 1990 года, программа «500 дней», программа Совмина Союза Николая Рыжкова, программа «Согласие на шанс»?
— Вы программы экономических реформ начинаете с 1989 года. Для меня это странно. В действительности самая крупная программа обновления экономической системы была разработана в июне 1987 года. Тогда Михаил Горбачев, выступая с докладом на июньском Пленуме ЦК, объявил, что ключевой задачей перестройки является радикальная реформа управления экономикой. Она была наиболее проработанной крупнейшими учеными, НИИ, хозяйственниками того периода, всеми, кто как-то разбирался в проблемах экономики. Программа включала в себя самые радикальные после НЭПа преобразования.
Построенная к 1930-м годам экономика была ориентирована на абсолютный приоритет военно-промышленного комплекса. Уже в конце жизни Сталина он сам и его ближайшее окружение понимали, что назрела и необходимость, и возможность перехода от авторитарно-бюрократической системы управления к методам, основанным на товарно-денежных механизмах.
Угроза войны отодвинулась вследствие того, что удалось создать ракетно-ядерный щит. Пришло понимание, что, имея его, мы можем напрямую не готовиться к войне. После этого были попытки Хрущева преобразовать экономику. На мой взгляд, неудачные, научно непроработанные, в значительной мере они были сформулированы под влиянием ошибочной идеи о возможности построения в СССР коммунизма через 20 лет.
На практике это вело к еще большему отходу от товарно-денежных отношений. „

В результате при Хрущеве еще дальше были задвинуты и даже задавлены те ростки частного производства, кооперативного производства, которые сохранялись даже при Сталине.
По сути, военная политико-экономическая модель сохранилась вплоть до прихода Андропова и Горбачева. Андропов сформулировал задачу разобраться с тем, в каком обществе мы живем. Я думаю, прежде всего он имел в виду, что существовавшая экономико-правовая модель, сформированная в прошлом, себя изжила, и нужно переходить к новой. Но история не отвела ему достаточного времени.
И вот приходит Горбачев со своей командой: уже было понимание, что нужно реформировать и политическую систему кардинальным образом, и идеологическую систему, но прежде всего перестраивать управление экономикой.
Поэтому тогда в решениях Пленума, в докладе Горбачева были сформулированы основные принципы преобразования системы управления экономикой. Суть реформы 1987 года– это переход от административных к преимущественно финансово-экономическим методам руководства на всех уровнях регулирования и саморегулирования народного хозяйства страны.
Программа преобразований, заложенная в постановлении Пленума, включала в себя, прежде всего, идею перевода предприятий на самофинансирование и самоуправление. Под реализацию этой задачи и был принят Закон о предприятии. Пустые прилавки гастронома «Новоарбатский». Фото: Борис Кавашкин / ТАСС.
— Сейчас принято считать, что принятие именно этого закона во многом подорвало советскую экономику.
— Проблема не в этом законе, а в том, что переходить к новой системе в экономике, конечно, надо было комплексно. Однако руководство страны пришло к выводу, что нужно взять какое-то главное или исходное звено, чтобы оно потянуло за собой всю систему. А значит, прежде всего нужно создать условия для работы предприятий по-новому. Если мы создадим все необходимые условия для эффективной работы предприятия, значит, экономика пойдет вверх.
Но выпало понимание того, что предприятие работает не в безвоздушном пространстве, оно связано с другими предприятиями, организациями, учреждениями миллионами нитей, с управлением страной в целом. Конечно, в программе было намечено одновременно перестроить функции и цели планирования, ценообразования, финансово-кредитного механизма и осуществить переход от материально-технического снабжения к оптовой торговле средствами производства, провести перестройку внешнеэкономических связей. То есть в ту программу, в задачи перестройки управления экономикой было включено всё — все сферы и связи. „

Главная проблема предприятий в тот момент была в отсутствии внутренних стимулов для развития и самосовершенствования.
Нужно было создать предприятиям стимулы для эффективной работы. На мой взгляд, эта реформа оказалась скукоженной потому, что абсолютное большинство хозяйственных руководителей, прежде всего правительство, Николай Рыжков и его заместители, не понимали, как это можно осуществить. Не потому, что они были плохие люди, консерваторы. Они были очень преданны России, Союзу, но, к сожалению, их образование, их опыт не давал им достаточного понимания того, как это можно все сделать, и сделать быстро.
В решениях июньского Пленума и в докладе Горбачева была обозначена конкретная дата. Планировалось к 1989 году создать совершенно новую, абсолютно революционную систему хозяйственного управления и уже с ней начинать новую пятилетку. На практике же кое-что было сделано, в том числе благодаря принятию Закона о предприятии, но меры, осуществлявшиеся правительством, носили очень избирательный характер. Они смотрели, что можно изменить без особых проблем, и это меняли, оставляя остальное, что требовало серьезных усилий и воли, в прежнем виде. И все это в итоге приводило не к улучшению хозяйственной ситуации, а к ее ухудшению. Поэтому темпы развития экономики не только не возросли, а падали. Это во-первых. Во-вторых, развилась страшная эпидемия — это дефицит во всем и всего. Без реформы ценообразования нельзя было ожидать результатов от экономической реформы, а свободное ценообразование нельзя было внедрять без реформирования собственности. И здесь мы столкнулись с идеологическим табу — нельзя было подвергать сомнению господство государственной собственности. Считалось, что любые отклонения от нее, попытки и призывы перейти от государственной собственности к частной или кооперативной — это отход от социализма.
В завуалированной форме в реформы, провозглашенные июньским Пленумом, был заложен механизм перехода от госсобственности к кооперативной. Сама формулировка «перейти к полному самофинансированию вплоть до выборов директора» была скрытой попыткой перейти от госсобственности к кооперативной, корпоративной, частной. Если предприятие находится на самофинансировании, то и планы имеют лишь рекомендательный характер, и Госснаб не снабжает, а рекомендует, где можно закупить, создает базы, через которые идет покупка предприятиями основных средств производства. Николай Рыжков во время посещения Оренбургского гелиевого завода. Фото: Виктор Будан, Алексей Поддубный / Фотохроника ТАСС.
Было намечено создать совершенно новую банковскую систему. Если раньше был один Госбанк, то планировалось создать множество банков, которые будут по-новому обслуживать предприятия, находящиеся на самофинансировании и развивающиеся не за счет того, что им выделяют финансовые и материальные ресурсы, а за счет собственных средств. Конечно, все это фактически вело к преобразованию государственной собственности, и был сделан значительный шаг к кооперативной, даже частной, собственности.
Тем не менее все было сделано половинчато, предприятия получили право самостоятельно реализовывать часть продукции, более того, при предприятиях начали создаваться кооперативы, через которые шла реализация тех фондов, которые по старинке продолжали выделяться государством. Конечно, это наносило абсолютно разрушающий удар по экономике.
— Так почему же реформа не состоялась?
— К 1987 году у 99% населения СССР мышление, образование, опыт были выстроены на идеях государственной собственности и военной экономики. Потому и абсолютное большинство кадров не было готово к переходу на новую систему. Для этого требовалось либо заранее, либо очень быстро перестроить всю систему образования. А за полгода эту систему не перестроишь. А главное, кто были учителя? Они тоже сформировались в советской системе.
Созданный срочно под реализацию реформы новый учебник по политической экономии (под редакцией Вадима Медведева, Леонида Абалкина и Олега Ожерельева) при обсуждениях подвергался жесткой критике за отход от социалистических принципов.
— По вашему мнению, не закон о предприятии сам по себе был плох, а кадры, которые были не готовы к его применению? И закон был выдернут из всего комплекса мер, которые и были утверждены июньским Пленумом?
— Абсолютно верно. Да, кадры на всех уровнях, и прежде всего — на уровне правительства, Госплана, Госснаба были не готовы к работе в новых условиях. Но и у директоров предприятий было мышление сугубо социалистическое.
Приведу пример. В 1993 году я помогал с группой товарищей КамАЗу выйти из сложной ситуации. Мы встречались с генеральным директором Николаем Ивановичем Бехом, очень прогрессивным человеком, мощным хозяйственником.
Он говорит: «У нас список на закупку КамАЗов выстроен на год вперед».
Я говорю: «Это неправильно, вы должны поднять цену на КамАЗы, тогда будут отсечены слабые покупатели, будут покупать только те, у кого есть реальные ресурсы для развития и использования вашей продукции».
Он ответил, мол, как же так, вы ведь из партийных структур, большим человеком были в партии, и вы мне такое советуете.
А если я введу повышенные цены, то как это отразится на развитии сельского хозяйства, люди не смогут закупать нашу продукцию, у них денег нет.
Я сказал ему, что это не его проблема: «Если бы вы работали в старой системе, тогда бы отвечали и за колхозы, а сейчас иная ситуация, и в 1993 году все изменилось. Это же невозможно, чтобы каждый руководитель того или иного предприятия думал о том, как выставленная им цена отразится на состоянии потребителей. У вас есть конкретное предприятие, вы за него отвечаете. Вы нуждаетесь, очень нуждаетесь в финансировании. У вас источник финансирования — ваши покупатели, и вы не пользуетесь этим».
Я еще раз повторяю, Бех очень прогрессивный был человек. А вот сознание у него еще во многом оставалось прежним, не было переломлено. „

А в 1987 году, когда надо было переходить на новую систему, сознание директоров и близко не подходило к задачам реформы.
А каково было Рыжкову с его военно-промышленным комплексом? Чуть ли не 50% экономики было задействовано в ВПК. Все эти предприятия привыкли получать любое необходимое финансирование и снабжение. И тут вдруг все поставщики перешли на самофинансирование, цены стали устанавливать свои. И вообще заключают договора не с ними, с ВПК, а с другими предприятиями, которые в хоздоговоры закладывают гораздо лучшие условия. И что должен делать Рыжков? Он, конечно же, хватался за голову…
Мне рассказывали знакомые из правительства, что после решений Пленума они собрались и стали обсуждать, что делать. Рыжков положил бумаги в сейф и сказал: «Будем продолжать работать, как работали». Всё!
И мне понятно, почему это произошло. Потому что, конечно, любую реформу должны делать те, кто ее предлагает, кто ее разрабатывал и кто имеет видение, как ее сделать. Если даже не полностью видение сложилось, то оно по ходу дела может сформироваться. А реформа 1987 года была разработана учеными, специалистами, которые непосредственно не работали в правительстве. Фото: Александр Шогин / Фотохроника ТАСС.
— Когда разрабатывали проекты экономической реформы, учитывался ли в какой-то степени опыт других социалистических стран, например, Югославии с самоуправляющимися предприятиями, Венгрии, Польши?
— Конечно! У нас лежали горы материалов, мы запросили записки из профильных институтов Академии наук. У нас же были, например, Институт экономики мировой социалистической системы, Институт Дальнего Востока, предоставивший материалы о Китае. Мы изучали не только китайскую аграрную реформу 1978 года, которая дала толчок всей их экономике, но и опыт Японии, где были высокие темпы развития. Я даже ездил потом в Японию, чтобы своими глазами увидеть происходящее там.
Но нигде в этих странах не решалась задача одновременного поддержания ВПК на уровне, позволявшем противостоять всему миру, и экономического реформирования.
— Еще один важный уточняющий вопрос. Когда, по вашему мнению, стало понятно, что экономическая реформа тормозится, идет не так, как планировалось?
— Мне это стало понятно в конце 1988 года. Был такой Наиль Бариевич Биккенин, завсектором ЦК, а затем главный редактор журнала «Коммунист». Мы с ним очень дружили и, как правило, вместе работали на дачах. И как-то раз мы на одной из дач готовили какой-то материал и вышли вечером погулять. И в общем, так, потихоньку, прощупывая друг друга, сформулировали, что если кадровые изменения в стране не произойдут, то Советскому Союзу конец…
— Уже в конце 1988-го?!
— В конце 1988-го… Потому что было ясно, что реформа буксует, не осуществляется, в основном о ней только говорится, а реальных комплексных преобразований в экономике нет. В то же время реальные преобразования в политической системе пошли опережающими темпами. В условиях демократизации и при доминировании государственной собственности на средства производства все республики, их руководство сразу поняли, что они и являются собственниками всего имущества на их территории.
Но предприятия были крайне заинтересованы в сохранении связей, в сохранении Советского Союза. Чтобы перестроить экономику и сохранить СССР, надо было успеть дать предприятиям независимость от местных начальников, возможность работать на самофинансировании и самоуправлении, и тогда они очень быстро ощутили бы выгоду от сотрудничества с другими предприятиями из разных концов страны. А на деле тогда руководство республик почувствовало, что именно оно является фактическими собственниками предприятий: госсобственность в условиях национально-территориального административного деления государства при любом ослаблении центральной власти неизбежно ведет к растаскиванию страны по национальным квартирам.
Единственный из руководителей республик, который грамотно оценивал ситуацию, был руководитель Казахстана Нурсултан Назарбаев. Он до последнего вместе с Михаилом Сергеевичем бился за сохранение Союза. Потому что у него не взыграли личные амбиции. В тот момент, по крайней мере.
Казахстан же очень сильно был завязан на российскую экономку. Назарбаев и боролся до конца за сохранение Союза. Все остальные республиканские руководители постепенно пришли к пониманию, ну а зачем им Советский Союз, когда они могут сами все решать? И конечно, решающую роль в этом сыграли Борис Ельцин, Россия: были приняты различные решения о приоритете российских законов над общесоюзными. Советский Союз на этом и кончился.
Продолжавшиеся разговоры о каких-то реформах роли уже не играли, как и все разговоры о том, что будет дальше.
— Как вы считаете, возможно ли было в этот период, осуществить такие радикальные меры, как приватизация, либерализация цен, на которую так и не решились?
— Я считаю, что возможно. Главная ошибка состояла в том, что Михаил Сергеевич ответственность за экономику, руководство ею полностью передал Рыжкову. И ход экономической реформы не стал предметом постоянного анализа в ЦК, Политбюро. А ведь это Горбачев сформулировал в 1987-м, что ключевой задачей перестройки является радикальная реформа управления экономикой.
Конечно, на Горбачева решающее влияние оказывала группа приближенных деятелей, заинтересованных, прежде всего, в нормализации международных отношений, в реорганизации политической системы. Александра Яковлева экономика ну точно не интересовала. Ему нужно было сломать политическую и сложившуюся идеологическую систему, изменить роль СССР в мире, а экономика его интересовала только под этим углом зрения. Анатолий Черняев, который был очень близок к Михаилу Сергеевичу, тоже был погружен в другие проблемы. А время и ресурсы у первого лица были ограничены…
Вадима Медведева, который готовил материалы к июньскому Пленуму 1987-го, перебросили на отношения со странами Варшавского договора. Его увели от экономики. Леонид Абалкин был привлечен в правительство только в 1989 году. Но поезд уже ушел, к тому времени экономика пошла вразнос. Вы поставили вопрос о программах Явлинского, Шаталина, Абалкина, правительственной программе Рыжкова. Но все это было уже поздно. В 1987 году еще была возможность все изменить. Тогда авторитет Горбачева был на очень высоком уровне. И это важно! Поэтому даже если бы в 1987 году реформа ценообразования привела на первом этапе к удорожанию товаров народного потребления, он бы вышел к народу и сказал: «Друзья, ну потерпите немного!» А в 1990-м, тем более в 1991 году, это было невозможно.
Григорий Явлинский совершенно правильно говорил, что, если вы хотите мою программу взять, то я ее и должен осуществлять. Если ты хочешь, чтобы эта программа начала работать, тогда ее автора и нужно ставить по главе правительства. Иначе реформа обречена.
Владимир Гуревич: «Я работал за массажным столом товарища Воротникова»
Той работой, которую Владимир Гуревич делал для Ельцина и Горбачева, ему впоследствии придется заниматься неоднократно и для других лидеров и финансово-экономических чиновников. Но прежде всего — он журналист и редактор, в том числе главный и бессменный редактор газеты «Время новостей», которой больше нет. Впрочем, подлинная журналистская слава у Владимира Гуревича была именно в те годы, когда он работал основным экономическим пером перестроечных «Московских новостей», которые читали все и где очень многие мечтали опубликоваться. Его интервью «Горби» — еще один взгляд изнутри системы и отчасти журналистская оценка со стороны. Владимир Гуревич. Фото: ИТАР-ТАСС / Валерий Шарифулин.
— Вы участвовали в подготовке самых разных экономических документов и программ и в советский, и в постсоветский период. Как вас вовлекли в этот процесс?
— В конце восьмидесятых я пребывал в статусе экономического обозревателя «Московских новостей» при главном редакторе Егоре Яковлеве. Среди моих авторов кого только не было: еще не ставшие известными Сергей Дубинин, Сергей Алексашенко*, Андрей Казьмин, Андрей Вавилов, Борис Федоров и уже известные тогда всей стране Николай Петраков, Николай Шмелев, Павел Бунич и многие другие. Для всех них было важно публиковаться в газете, которая находилась в первой двойке-тройке ведущих советских СМИ, с ними сложились прекрасные рабочие и даже дружеские отношения.
Среди авторов был и известный экономист Леонид Григорьев, его статью об акционерном капитале, появлявшемся в СССР, которую он мне принес для газеты, потом широко републиковали на Западе: тогда все было внове и на уровне открытий. И Григорьев познакомил меня, как он сказал, с классными ребятами, у которых есть интересные идеи, — Григорием Явлинским (он в то время был уже известен), Алексеем Михайловым, Михаилом Задорновым. Я познакомился и с ними — это был 1989 год, и с их программой «400 дней», а потом «500 дней», иногда они меня привлекали к каким-то обсуждениям.
Летом 1990-го они меня пригласили в поселок Совмина РСФСР Архангельское (они же Сосенки), где дорабатывалась программа реформ от имени российской власти (в Соснах над другой программой в рамках договоренности Горбачева и Ельцина работала команда Совмина Союза). Моей задачей было сделать 15-страничный документ с изложением основного содержания «500 дней» в таком виде, чтобы он был приемлем для двух первых лиц — Горбачева и Ельцина.
Со мной поехал Михаил Бергер, но для того, чтобы сделать материал о работе над двумя программами, — потом вышел знаменитый полосный текст в «Известиях» «Сосны против Сосенок». А я должен был там остаться на три дня. Шаталин программу не писал, но дал ей свое имя, Петраков покровительствовал от имени Горбачева, большую роль играл Евгений Ясин, уже тогда находившийся в статусе гуру.
Мы жили в одном коттедже с Андреем Вавиловым. Условия проживания не были приспособлены для написания чего-либо. И для работы мне был предоставлен, как сообщил Вавилов, массажный стол товарища Воротникова. Только недавно он был предсовмина РСФСР, а затем председателем президиума Верховного Cовета РСФСР.
Я писал своего рода статью, но у меня должно было быть только два читателя. Мне дали толстую пачку — полный текст программы, ее нужно было прочесть, структурировать, сделать лапидарное и понятное изложение абсолютно революционных мер. Например, написать так о собственности на землю, чтобы это было внятно, однако в то же время не очень пугало.
Туда же, в Архангельское, приехал Николай Петрович Шмелев, абсолютная экономическая звезда того времени; он должен был заниматься примерно тем же. Шмелев увидел меня и воскликнул: «О, ты здесь! Тогда я пошел пить!»
Я справился по двум причинам. Во-первых, программу я уже до этого читал, как и материалы вокруг нее. Во-вторых, то, что я подготовил, было прочитано и обсуждено самим авторским коллективом. Замечаний практически не было. Леонид Григорьев. Фото: Валентин Черединцев / Фотохроника ТАСС.
— А у вас не было информации, кто делает схожую работу по линии Совмина Союза?
— Нет, но все время шел обмен информацией о том, что делается здесь и что делается там. Оба начальника, во всяком случае, видели мои 15 страниц. Это важно, потому что было мало надежд на то, что они прочтут весь фолиант «500 дней».
Надо сказать, что и на полях большого варианта программы я видел пометки Михаила Сергеевича — он читал не только краткое изложение. Борис Николаевич полагался на ребят.
Когда я вернулся в редакцию, Егор Яковлев сказал: «Пиши теперь, ты же в центре событий оказался!» Я ответил: «Не могу». Не могу — потому что стал инсайдером. Он очень недобро на меня посмотрел, притом что у нас были очень хорошие отношения. Потом, через пару недель, я что-то аккуратно все-таки изобразил.
Все, что затем происходило, описано у вас в «Горби», я был свидетелем всех этих попыток скрестить программы.
— Вы хорошо знали о подготовке программы «Согласие на шанс». Это уже весна 1991 года. Как это все происходило?
— Да, знал, потому что оставался со всеми на связи. По сути, это трансформированные «500 дней». Но в «500 днях» не было ничего относительно международной поддержки реформ.
Явлинский чувствовал, что время уходит, надо что-то делать. Он находился к тому же между двух огней: одни обвиняли его в близости к Ельцину, другие — в близости к Горбачеву. Насколько я понимаю, идея программы, поддержанной международным сообществом, возникла именно потому, что «каменный цветок не выходил» совсем. Будущее «Согласие» мне показывали, я и в паре дискуссий участвовал — она была в очень высокой степени готовности, там нечего было добавлять.
Мы обсуждали название. «Шанс на согласие» или «Согласие на шанс». Я стоял за второй вариант.
— В чем состояла ваша аргументация?
— Есть программа. Есть возможность получить широкую мировую поддержку. Если поддержка состоится, то, что заложено в программе, можно начать осуществлять на практике. Именно в этом заключается шанс. Но на использование этого шанса нужно согласие.
Конечно, согласиться нужно было не только вне страны, в тех же Соединенных Штатах, но и внутри нее самой.
— Хотя программа готовилась при под-держке американских экспертов, и в Штатах шли обсуждения, в том числе в том духе, что дешевле помочь Советскому Союзу, чем потом платить за последствия разрухи, того самого окончательного согласия не было. А в Лондон на «семерку» летом 1991 года Горбачев поехал в ситуации некоторой неопределенности. Как пишет в мемуарах первый зампред Совмина СССР Владимир Щербаков, в конкуренции «Согласия» и программы союзного правительства победила именно последняя.
— Получается, что так оно и было: Явлинский отказался ехать с Горбачевым в Лондон, потому что он не имел отношения к той программе, которую туда везли. Получалось, что его приглашали как ширму, поторговать лицом — вот, смотрите, какие у нас есть молодые реформаторы. Визит Горбачева в Великобританию. Фото: Александр Чумичев, Юрий Лизунов / ТАСС.
— Недавно был опубликован рассекреченный протокол заседания Совета национальной безопасности США, которое прошло 3 июня 1991 года, незадолго до саммита «семерки» в Лондоне. Дискуссия серьезная, в том числе высказывались и робкие аргументы в поддержку «Согласия», но видна и колоссальная степень недоверия Советскому Союзу и Горбачеву. Американское руководство отказалось согласиться на этот самый «шанс», о котором мы говорим.
— Я бы сказал, что в том обсуждении было как минимум четыре группы аргументов в пользу отказа в поддержке. Мы дадим эти деньги, и они будут подпоркой существующей системе — то есть дадим им возможность ничего не менять. Это первый аргумент. Второй: мы дадим деньги, а если они станут успешными, то как именно они будут развиваться, в какую сторону? Не превратится ли СССР в серьезного оппонента? То, что на самом деле произошло с Китаем: ведь американцы в определенной мере «создали» современный Китай, вложили туда гигантские деньги, отдали технологии, обучили множество студентов. Третий: мы даем деньги, но ведь они и сами не уверены в своих реформах.
— Что, увы, показывал опыт последних лет нерешительности в их проведении.
— Это правда… Четвертый аргумент: ну все-таки это, в принципе, слишком большие деньги.
Конечно, у программы союзного правительства, которую Горбачев повез на «семерку», были перекрещения с «Согласием», как, впрочем, потом и с программой правительства Егора Гайдара, — просто она была вынужденным образом более резкая и быстрая.
Кстати, детали происходивших событий хорошо описаны в книге одного из авторов « Сергея Алексашенко «Шанс», фрагменты которой были опубликованы как раз в «Горби».
— Но и в дальнейшем международная помощь уже в практическом плане реализовывавшимся реформам в России была очень слабая, при том что шла она без государственной поддержки США и по жестким правилам через МВФ и Всемирный банк под совершенно конкретные шаги.
— Да, давали всегда гораздо меньше, чем просили. И долги СССР, перешедшие России, списывали крайне мало и неохотно, при том что полякам, например, списали все. И это тоже вопрос недоверия.
— Нет ли, в принципе, ощущения, что программа «Согласие на шанс» появилась очень поздно, и реализовать в рамках Союза уже ничего было нельзя?
— Проблема же в чем: как можно было, не договорившись о том, какие реформы делаем внутри страны, что-то предлагать Западу?
Вначале было слово — не зря сказано. Нужно было назвать вещи своими именами. А «свои имена» вызывали трепет. Почему такое огромное значение имела статья 1987 года Николая Шмелева «Авансы и долги»? Там начинался разговор о существе проблем. Он вызвал вселенскую реакцию. «500 дней» — уже не обзор ситуации, а конкретные шаги. Вслух называлось то, что еще недавно было под запретом.
— Но после слова должна быть политическая воля, а потом дело…
— Все ошибались. И Гайдар, наверное. Он полагал, что рынок создаст страховку от возвращения назад. Анатолий Чубайс «забивал последний гвоздь в гроб коммунизма». А там что-то приподнялось — и гвозди повыскакивали. Все-таки исторически срок очень короткий, люди не «прониклись» новым временем, для большинства непонятным, даже пугающим, с ними почти никто не разговаривал.
Тогда требовались люди, которые на понятном русском языке ежедневно объясняли бы суть реформ, предупреждали, говорили о рисках… А что видели обычные граждане — информационную войну, сопровождавшую битву за активы.
Если и был шанс внутри страны, то он заключался, прежде всего, в Слове. * Признан властями РФ «иноагентом».]]> Thu, 10 Jul 2025 13:58:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/10/landshaft-pravosudiia-v-okkupatsionnykh-zonakh https://gorby.media/articles/2025/07/10/landshaft-pravosudiia-v-okkupatsionnykh-zonakh Николай Жуков. Зарисовки с Нюрнбергского процесса. Из коллекции ЦМВС РФ Минобороны России.
Глава 3. (главы 1 и 2 в № 20–21)

Почву, на которой вырастает фашизм, надо исследовать тщательнее, чем само растение.
Виталий Семин
Еще раз о Токио и о Нюрнберге
Если ландшафты возмездия и правосудия попытаться описать систематически и системно, скажем, в виде органиграммы, то самую верхнюю строчку по праву займут два уникальных международных трибунала — Нюрнбергский и Токийский. На международном уровне и поныне продолжает существовать — во Дворце Мира в Гааге — Международный суд ООН, призванный служить неким высшим арбитражем — универсальным инструментом мирного разрешения конфликтов между государствами.
В плане наказания главных военных преступников Нюрнбергский и Токийский процессы «обслужили» в меру сил оба важнейших макротеатра боевых действий — Атлантический (Европейско-Африканский) и Тихоокеанский (Азиатский).
В обоих случаях капитуляция была двухэтапной: в Европе соответствующий акт был подписан Германией и четырьмя державами-победительницами — Великобританией, СССР, США и Францией — 7 мая в Реймсе и 9 мая в Карлсхорсте. Неформальная капитуляция Японии (см. сноску 2) состоялась 14 августа, а официальная — 2 сентября, на борту линкора «Миссури»: держав-победительниц было девять — США, Китай, Великобритания, СССР, Австралия, Канада, Франция, Нидерланды и Новая Зеландия. В Берлине. Фото: Associated Press.
Выбор локаций обоих трибуналов имел и символическое значение: Токио и Нюрнберг — идеологические и милитарно-сакральные столицы своих режимов. Чему имелись и архитектурные свидетельства: в Токио — императорский дворец и воинское синтоистское святилище Ясукуни, в Нюрнберге — еще и родине «Нюрнбергских законов» — Шпеерова Арена Цеппелина, где проходили главные военные парады Рейха, Эренхалле — храм воинского почета вермахта, СС и СА, и Зал Люитпольда — для ежегодных съездов НСДАП.
Обе страны-агрессора яростно атаковали своих будущих победителей и в течение ряда лет держали фрагменты их территорий в своих преступных руках. Особенно длительными, обширными и кровавыми были оккупации Германией частей Франции и СССР, но под немцами была и горсточка британской коронной земли — Нормандские острова. Японцы же захватили два островных тихоокеанских владения США — Филиппины и Гуам.
И Германия, и Япония капитулировали в рамках уже нового — так называемого ялтинско-потсдамского (точнее было бы: ялтинско-потсдамско-сан-францисского) — мироустройства и не обладали после войны суверенитетом вплоть до, соответственно, мая-июня 1949-го и сентября 1951 года.
Поэтому следующую строчку в органиграмме должны были бы занять процессы, состоявшиеся на оккупированной территории поверженных врагов — непосредственно в экс-Германии или в экс-Японии.
Но на оккупированной территории Японии иных процессов, кроме Токийского, не проводилось (см. сноску 1). А на Токийском судили «японский милитаризм», то есть высшее военное и гражданское руководство страны, за одним исключением: самого высшего и самого преступного — императора Хирохито — даже не вспоминали. Сохранение его власти и его неподсудности стало важнейшим условием капитуляции Японии.
Лейтмотивами памятований о войне здесь служили отнюдь не вина и уж тем более не раскаяние, а чайный стыд за допущенное поражение — как бы отставленный меч, занесенный для харакири. Но — напополам с горчайшей риторикой саженцев миролюбия и демократии, прорастать которым на островах Ниппон приходилось из атомного пепла. Император Хирохито у окна своего частного вагона на железнодорожной станции Момояма перед отъездом в святилище предков в Унеби. Ноябрь 1945 года. Фото: Bettmann / Getty Images.
В Австрии и Германии: денацификация
В случае с Третьим рейхом ограничиться стыдом уже не получилось бы. Отрезав от него по кусочку почти каждому его бывшему соседу, оставшееся пространство вновь поделили на Германию и Австрию и каждую из них — на четыре оккупационные зоны: советскую, американскую, британскую и французскую. В Германии существовало еще и неформальное членение, с одной стороны, на советскую зону и на все остальные (так называемую Тризонию) — с другой.
В 1945–1946 гг. в оккупированной Австрии были созданы специальные народные суды при земельных судах в соответствующих зонах (в советской — в Вене, в британской — в Граце, в американской — в Линце и во французской — в Инсбруке). Эти суды рассмотрели 136 829 дел, вынесли 23 477 судебных решений, из которых лишь 13 607 с вердиктом «виновен», в том числе к смертной казни — только 43. Впрочем, самые видные австрийские нацисты — Артур Зейсс-Инкварт, Эрнст Кальтенбруннер, Бальдур фон Ширах — удостоились иной скамьи подсудимых: в Нюрнберге.
8 мая 1945 года в Австрии запретили НСДАП и ее организации, всех членов партии обязали зарегистрироваться в органах местного самоуправления: было зафиксировано более 500 тысяч бывших членов НСДАП. Всех их лишили части гражданских прав, более 100 тысяч были уволены с руководящих постов. В апреле 1948 года закон об амнистии вернул 482 тысячам рядовых нацистов их гражданские права.
Правовой основой денацификации и преследования нацистских преступников в Германии служили законы Союзнического Контрольного совета по Германии (СКС) — совместного органа СССР, США, Великобритании и Франции, созданного для осуществления верховной власти в Германии. В частности, Закон № 1 (от 20 сентября 1945 г.) — об отмене нацистских законов, Закон № 2 (от 10 октября 1945 г.) — о ликвидации нацистских организаций и объявлении вне закона НСДАП, Закон № 4 (от 30 октября 1945 г.) — о подсудности преступлений, совершенных гитлеровцами в отношении граждан стран антигитлеровской коалиции, только трибуналам союзников, но никак не немецким судам. И, наконец, Закон № 10 — «О наказании лиц, виновных в военных преступлениях, преступлениях против мира и человечности». Он был принят (см. сноску 3) 20 декабря 1945 года — в самый разгар МВТ в Нюрнберге и уже с учетом того набора деликтов, которыми там, в Нюрнберге, оперировали («военные преступления», «преступления против мира» и «преступления против человечности»).
Денацификация — это полное избавление от влияния нацистской идеологии. Она подразумевала ликвидацию НСДАП и всех подконтрольных ей организаций, роспуск всех национал-социалистических учреждений, пресечение любой нацистской деятельности и пропаганды; привлечение к суду лиц, виновных в военных преступлениях против мира и человечности, а также активных национал-социалистов; удаление национал-социалистов со всех постов; отмену нацистского законодательства; устранение нацистских доктрин из системы образования, науки, информации и пропаганды.
Все население Германии подверглось скринингу и разделялось на пять категорий: главные нацистские преступники и нацистские преступники (как те, так и другие могли быть заключены в тюрьму или интернированы в лагеря на срок до 10 лет с конфискацией имущества и последующим ограничением в правах, могли быть подвергнуты принудительному труду, причем часть их заработка вычиталась в пользу жертв нацизма); второстепенные нацистские преступники (им мог быть дан испытательный срок на два-три года, в течение которого они также ограничивались в правах); попутчики, или номинальные нацисты (их статус как избирателей ограничивался активным избирательным правом, они должны были периодически отмечаться в полиции по месту жительства, им запрещено было покидать свою оккупационную зону или Германию без разрешения и др.) не сотрудничавшие с нацистами, антифашисты: эти объявлялись априори невиновными.
Несмотря на то что по всей строгости закона, как правило, ни с кого не спрашивалось, но даже те ущемления, которым подвергались, например, те же интернированные, были для них и для их семей штрафами весьма ощутимыми.
В советской оккупационной зоне
В области денацификации и наказания военных преступников в каждой из оккупационных зон в Германии была своя, во многих деталях не похожая на других, политика, точнее, практика. В восточной — советской — оккупационной зоне были созданы три мощные сети лагерей, транзитно-фильтрационных по своему функционалу: одна — для немецких военнопленных, другая — для репатриируемых советских граждан и бывших советских военнопленных, а третья — для немецкого гражданского населения, то есть для денацификации по-советски.
Первая сеть — довольно быстро увозила своих узников на восток, в советский Архипелаг ГУПВИ (Главное управление по делам военнопленных и интернированных. — Ред.). Архипелаг ГУПВИ, Челябинская область. Фото: Яловенко А. Ф..
Вторая — гигантская сеть проверочно-фильтрационных, пограничных и приемно-распределительных лагерей, осуществлявших фильтрацию и репатриацию тех советских граждан, что к концу войны оказались в Германии, — бывших военнопленных, концлагерников, остарбайтеров и других (см. сноску 4). Было репатриировано в общей сложности 5,35 млн чел., еще 0,4 млн репатриировались самостоятельно, миновав эту сеть.
При этом заметная доля — около 6,5% (но никак не все, как это часто утверждалось в мифологии холодной войны) — фильтрацию как барьер не преодолела, вернее, прошла ее с тем результатом, что передавалась в распоряжение НКВД и оказывалась в ГУЛАГе, как правило, на шесть лет. Это главным образом коллаборанты, служившие в немецких или русских (так называемых «власовских») строевых формированиях.
Третья сеть состояла из спецлагерей и спецтюрем НКВД: до июля 1945 года они подчинялись Уполномоченным НКВД по фронтам, а с июля — Уполномоченному по Группе советских оккупационных войск в Германии. Аресту или интернированию в спецлагеря мог подвергнуться любой немецкий цивильный, показавшийся комендатуре подозрительным или обозначенный в доносе. Около 1/5 контингента заключенных составляли те, чьи дела рассматривали советские трибуналы (для них это был как бы местный архипелаг следственных изоляторов), остальные — в большинстве своем низовые члены НСДАП — были в статусе интернированных. Небольшую часть сидельцев спецлагерей составляли проштрафившиеся советские граждане — красноармейцы или гражданский персонал Советской военной администрации Германии. В 1947 году большая часть немецкого контингента (см. сноску 5) была депортирована на принудительные работы в СССР, в Архипелаг ГУПВИ, да еще в весьма суровые условия — в качестве как бы «вестарбайтеров» — зеркального отражения контингента остарбайтеров во время войны (см. сноску 6).
Сама сеть лагерей не была стабильной: на пике — с мая по ноябрь 1946 года — в нее входили 10 лагерей и три тюрьмы, вкоторых единовременно было размещено до 74 тыс. чел. Всего же через спецлагеря прошло 157 тыс. чел., из них 43 тыс., или 27% (!), умерли в них. В августе 1948 года спецлагеря официально вошли в состав ГУЛАГа. К 1949 году оставалось только два лагеря — Бухенвальд и Заксенхаузен, а также тюрьма в Баутцене. В самом конце 1949 года, когда уже была образована ГДР, указанные лагеря были закрыты, а тюрьму передали в ведение МВД ГДР. Остававшихся узников (около 30 тыс. чел.) не освободили, а передали немецким властям для дальнейшего содержания под стражей.
В Тризонии
Что касается Тризонии — трех западных союзнических зон, то для осуществления денацификации повсюду были созданы судебные палаты (шпрухкамеры) и лагеря для интернирования проверяемого населения. В американской зоне лагерей было 37, в британской — 9, во французской — 12. По состоянию на 1 января 1947 года в них насчитывалось около 182 тыс. интернированных, из них около 86 тыс. были освобождены. Самый большой процент освобожденных — 53% — был в британской зоне, тогда как в американской и французской зонах он составлял 46 и 42% (для сравнения: в советской — 12%). А на конец 1949 года преступниками разных степеней было признано около 11% всех пропущенных через этот скрининг, а 54% были признаны попутчиками. Денацификация в Тризонии была завершена в 1949 году — в год образования ФРГ. Подсудимые и их адвокаты во время судебного заседания на процессе по Делу Поля. Фото: архив.
Что касается преследования нацистских преступников, то в Тризонии возобладала американская концепция публичного процесса под эгидой самостоятельных военных судебных органов (трибуналов) зональных оккупационных властей. Всего перед такими трибуналами предстали около 10 тыс. гитлеровцев (см. сноску 7). Им было вынесено 5025 обвинительных приговоров, из них 806 человек были приговорены к смертной казни, но казнены были не все, а только 486 приговоренных.
Приведем и цифру иностранных граждан, застигнутых в конце войны в Рейхе и репатриированных на родину не позднее мая 1947 года, — около 7 млн чел., что ненамного больше аналогичной цифры для одной лишь советской зоны (см. выше).
В английской и французской зонах
Самыми первыми (еще до Закона № 10), но вместе с тем и в наименьшей степени, правом преследования нацистских преступников в своей зоне воспользовались англичане. При этом, согласно британским «Положениям о судебных процессах над военными преступниками», единственные обвинения, которые могли быть предъявлены в их зоне, — это военные преступления против военнослужащих британской и союзных армий и преступления против граждан союзных стран: преследования немцами немецких евреев сюда не входили.
В 1945 и 1946 гг. Британский военный трибунал провел в Люнебурге два так называемых Бельзенских процесса. Первый из них (официально: «Процесс над Йозефом Крамером и 44 другими») проходил с 17 сентября по 17 ноября 1945 года. Среди подсудимых — эсэсовцев-надзирателей и так называемых «функциональных узников» (оберкапо, капо и т.д.) — было немало и тех, кто в Берген-Бельзен попал из освобожденного ранее Аушвица (тот же Крамер поработал комендантом концлагеря и там, и там). Кстати, поразительная применительно к СС формула обвинения: «недостаточно хорошо отвечал за благополучие узников». До чего же велик и могуч язык человеческий! Йозеф Крамер (под номером 1) на Бельзенском процессе. Кадр из документального фильма «Виновные люди».
20 сентября британская армия показала на процессе фильм, снятый ее военнослужащими в концлагере вскоре после его освобождения, а 21 сентября участники суда сами посетили Берген-Бельзен. 12 обвиняемых из 45, в том числе и Крамер, были повешены 13 декабря 1945 года в тюрьме Гаммельна (см. сноску 8).
Последним по времени процессом в британской оккупационной зоне был суд над генерал-фельдмаршалом Эрихом фон Манштейном, состоявшийся в декабре 1949 года в Гамбурге. Приговор: 18 лет тюрьмы — за «недостаточное внимание к защите жизни гражданского населения» (!) и применение тактики выжженной земли. Позднее срок был снижен до 12 лет, но в 1953 году он был освобожден по состоянию здоровья и вскоре стал советником канцлера Аденауэра. „

Через военные трибуналы во французской оккупационной зоне прошло около 2000 обвиняемых, из их числа к различным тюремным срокам осуждено 1475 человек, из них ни один — к смерти.
В американской зоне
Но в наибольшей степени — с гигантским отрывом — своим правом и обязанностью расследовать дела и судить нацистских преступников в своих оккупационных зонах воспользовались американцы.
В 1946–1949 гг. вслед за состоявшимся на «их» территории МВТ, на котором к ответственности были привлечены так называемые «главные» военные преступники, в том же Дворце Правосудия в Нюрнберге прошла целая серия из двенадцати — так называемых «Последующих Нюрнбергских процессов» — американских трибуналов над немецкими военными преступниками.
Первый из них (официальное наименование «США против Карла Брандта») проходил с 9 декабря 1946 года по 20 августа 1947 года и разбирал деятельность 23 нацистов-врачей и военных чиновников, осуществлявших принудительную эвтаназию и стерилизацию, производивших на людях различные бесчеловечные эксперименты и даже убивавших живых заключенных для анатомической коллекции Августа Хирта в Страсбургском университете. Семь из них были приговорены к смертной казни, пять — к пожизненному заключению, четыре — к различным тюремным срокам и семь — оправданы. Карл Брандт во время процесса. Фото: архив.
Вторым был процесс «США против Эрхарда Мильха», проходивший со 2 января по 17 апреля 1947 года. Фельдмаршал люфтваффе Мильх (тот самый, про кого Геринг говорил: «Кто тут еврей — решаю я!», но которому все же пришлось подправить кое-что в своей генеалогии на всякий пожарный) обвинялся в военных преступлениях и преступлениях против человечности, в том числе в использовании рабского труда, а также в использовании военнопленных в боевых действиях в нарушение международных конвенций, законов и обычаев войны. Суд приговорил его к пожизненному тюремному заключению, а в 1951 году американский Верховный комиссар Германии Джон Маклой заменил его на 15 лет тюрьмы. В 1954 году Мильх был и вовсе освобожден досрочно.
Третий последующий Нюрнбергский процесс — над нацистскими судьями (официально: «США против Йозефа Альтштёттера и других») — проходил с 5 марта по 4 декабря 1947 года. Среди обвиняемых — юристы Имперского министерства юстиции, прокуроры и судьи, работавшие в специальных и «народных» судах Третьего рейха (об этом сюжете и его участниках мы еще расскажем в отдельной главе).
Четвертый процесс — по делу Главного административно-хозяйственного управления СС проходил с 8 апреля по 3 ноября 1947 года. Основное обвинение — участие в реализации «окончательного решения еврейского вопроса». Четверо были приговорены к смертной казни — Освальд Поль, Карл Зоммер, Франц Эйреншмальц и Георг Лёрнер, из них реально повешен был один Поль.
Пятым был процесс «США против Фридриха Флика» — одного из ведущих промышленников нацистской Германии. Кроме самого Флика, по нему проходили и пять других высокопоставленных руководителей его группы компаний. Процесс проходил с 19 апреля по 22 декабря 1947 года. Обвинения были сосредоточены на грабеже за счет эксплуатации рабского труда, но Флик и Штейнбринк были обвинены в участии в «Круге друзей Гиммлера», члены которого жертвовали ежегодно около миллиона рейхсмарок на «специальный счет S» — в пользу Генриха Гиммлера и его СС. Флика приговорили к семи годам лишения свободы, двое других подсудимых получили более короткие сроки, а трое оправданы. Промышленник Фридрих Флик ожидает приговора трибунала по военным преступлениям в Нюрнберге 22 декабря 1947 года. Фото: архив.
Процесс по делу IG Farben (официально: «США против Карла Крауха и других») — шестой по счету — длился с 14 августа 1947 года по 30 июля 1948 года. IG Farben — конгломерат германских концернов, созданных в 1925 году, который во время правления национал-социалистов производил в том числе и пестицид «Циклон Б», который использовался в газовых камерах для массовых убийств. 24 члена совета директоров и должностных лиц IG-Farben обвинялись в массовых убийствах, принуждении к рабству и иных преступлениях против человечества, из них 13 были осуждены на разные сроки. Кроме того, суд обязал разделить конгломерат IG Farben на самостоятельные предприятия — BASF, Bayer и Hochst.
Седьмым стал Нюрнбергский процесс над генералами Юго-Восточного фронта, или Процесс по делу о заложниках (официально: «США против Вильгельма Листа и других»). Он проходил с 8 июля 1947 года по 19 февраля 1948 года.
Ответчиками были немецкие генералы, командовавшие войсками в Юго-Восточной Европе во время Балканской кампании 1941 года — в Греции, Албании и Югославии. Их обвиняли во взятии гражданских лиц в заложники и массовых расстрелах таких заложников и «партизан». Из 12 обвиняемых Франц Бёме покончил жизнь самоубийством перед предъявлением обвинения, восемь получили тюремные сроки от семи лет до пожизненного, двое были оправданы, а один освобожден от суда по медицинским причинам.
Восьмой Нюрнбергский процесс по делу о расовых преступлениях (официально: «США против Ульриха Грейфельта и других») длился с 20 октября 1947 года до 10 марта 1948 года. Обвиняемые — лица, ответственные за реализацию нацистской расовой политики: руководящие сотрудники Главного управления СС по вопросам расы и расселения, Главного управления имперского комиссара по вопросам консолидации германского народа, Volksdeutsche Mittelstelle и общества Lebensborn. Подсудимым вменялись похищения «расово ценных» детей для последующей аризации, принуждение неарийских беременных женщин к абортам, грабежи и депортации населения с их исконных земель в оккупированных странах и переселение на эти земли этнических немцев (фольксдойче), отправка в концлагеря тех, кто вступал в «межрасовые» сексуальные отношения, и общее участие в преследовании евреев. Только один обвиняемый получил пожизненное заключение, остальные — меньшие сроки или ничего.
Девятый процесс («США против Отто Олендорфа и других») проходил с 29 сентября 1947 года по 10 апреля 1948 года. Трибунал заседал по этому делу 78 раз. Все подсудимые занимали руководящие посты в айнзатцгруппах СС, практически весь служебный функционал которых состоял из «узаконенных» преступлений против «чужих», против врагов — уничтожения евреев, цыган, коммунистов и т.п. Но была у них — и это почти всегда забывается — и некая «позитивная» программа, а именно выявление на местах и бытовая поддержка (весьма и весьма ощутимая) — «расово своих»: фольксдойче. И это не только немцев, но и других «высокосортных» арийцев — голландцев, шведов, норвежцев. Бывший генерал-фельдмаршал люфтваффе Эрхард Мильх на скамье подсудимых во время судебного процесса в Нюрнберге. Фото: архив.
Четыре таких группы — «A», «B», «C» и «D» — были сформированы в мае 1941 года перед нападением на СССР. Они подчинялись Гейдриху — начальнику РСХА. Личный состав групп формировался из сотрудников СС, СД, гестапо (секретной государственной полиции), иных немецких полицейских подразделений, а также из подходящего персонала, нанимаемого на месте (по возможности из фольксдойче).
Десятый процесс (официально: «США против Альфрида Круппа и других») длился с 8 декабря 1947 года до 31 июля 1948 года. 12 бывших директоров концерна Круппа обвинялись в осуществлении поставок вооружения немецким военным, а также в использовании рабского труда в своих компаниях. Главный обвиняемый — Альфрид Крупп фон Болен унд Гальбах, генеральный директор концерна Friedrich Krupp AG с 1943 года, и его отец Густав Крупп, который, бери выше, был ответчиком в основном Нюрнбергском процессе (МВТ), где был признан не подлежащим судебному преследованию по медицинским показаниям. Дееспособный сын подвергся конфискации имущества.
Самым крупным процессом из дюжины «Последующих Нюрнбергских процессов» стал одиннадцатый — так называемое «Дело Вильгельмштрассе» (как бы правительственная улица в Берлине, на ней размещалось несколько министерств), или «Министерский процесс» (формально: «США против Эрнста фон Вайцзеккера и других»).
Процесс начался с оглашения обвинительного заключения 15 ноября 1947 года, слушания проходили с 6 января по 18 ноября 1948 года, а оглашение приговора состоялось 11 апреля 1949 года. Из 21 подсудимого восемь были руководящими сотрудниками Имперского министерства иностранных дел (см. сноску 9), четыре — представителями промышленных и банковских кругов, включая Имперский банк, а также Управление по четырехлетнему плану, остальные — другие учреждения министерского уровня. Из 21 подсудимого 19 получили сроки тюремного заключения от 3 до 25 лет.
Наконец, последним — двенадцатым по счету — стал процесс ОКВ (Верховного командования вермахта; официально: «США против Вильгельма фон Лееба и других»), проходивший с 28 ноября 1947 года по 28 октября 1948 года. Ответчики — высокопоставленные военачальники вермахта — были обвинены в участии, планировании или пособничестве в осуществлении многочисленных военных преступлений и прочих злодеяний, совершенных в странах, оккупированных немецкими войсками во время войны. Генерал-полковник Йоханнес Бласковиц покончил с собой во время процесса, остальные были или осуждены к различным срокам тюремного заключения, или были оправданы. Вильгельм фон Лееб. Фото: Getty Images.
Но помимо этой Нюрнбергской серии американская администрация проводила и другие трибуналы — и даже тоже серийные — в других городах. Таковы, в частности, «Процессы Дахау» — серия зональных судебных процессов, начавшихся еще раньше Нюрнбергских и прошедших — между ноябрем 1945 и августом 1948 года — на территории Германии и Австрии. Подсудимыми были главным образом служащие концлагерей — Дахау, Маутхаузена, Флоссенбюрга, Бухенвальда, Мюльдорфа и Дора, арестованные в американской оккупационной зоне, и лица, обвиняемые в совершении военных преступлений в отношении граждан США и военнослужащих армии США.
Процессы проходили в стенах бывшего концлагеря Дахау под юрисдикцией Военно-юридической службы армии США. За три года военными трибуналами в ходе 489 судебных заседаний были рассмотрены дела на 1672 лица, подозреваемых в совершении военных преступлений. Виновными были признаны 1416 человек, из которых 297 получили виселицу и 279 — пожизненное. Все приговоренные направлялись в Ландсбергскую тюрьму для отбытия тюремного срока или приведения смертного приговора в исполнение.
Goodby, zones!
Пророчества о неизбежной войне между победителями нацизма, крайне усилившиеся после Фултонской речи Черчилля, так и не оправдались. Быки нового миропорядка, заложенного в Тегеране, Ялте, Потсдаме и Сан-Франциско и основанного впоследствии на ядерном паритете, напор этой обжигающе холодной волны выдержали.
Установленный в 1945 году режим оккупации поверженных стран постепенно размягчался и, размягчаясь, изживал себя. В Европе этому поспособствовал план Маршалла, а вот его советский аналог — план Молотова — провалился. Первой — в 1949 году — суверенитет вернули Германии, тотчас же распавшейся на ФРГ и ГДР, второй — в 1951-м — его вернули Японии, а в 1955-м — Австрии.
Но неизбывной, как ядерная пыль, оставалась сама мировая тревога. Западные страны в 1949 году на всякий случай решили сбиться вокруг США в Североатлантический альянс (он же НАТО). После принятия в НАТО ФРГ и восточноевропейские страны сроились вокруг СССР в Организацию Варшавского договора (1955), после чего из той же тревоги досоткались полузабытые сегодня Багдадский и Манильский пакты (СЕНТО и СЕАТО), опоясавшие южный и восточный советские фронтиры.
Но инфраструктуру исследования и преследования немецких и японских преступлений это блоковое мышление не задело. Наступила полоса суверенного возмездия за преступления Третьего рейха в затронутых ими странах. К последним присоединился и вылупившийся в 1948 году Израиль, атакованный соседями еще при нахождении в скорлупе: Израиль пусть не сразу, но стал экстерриториальным представительством Холокоста в реальном мире.]]> Wed, 09 Jul 2025 16:31:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/09/zhizn-za-sebia https://gorby.media/articles/2025/07/09/zhizn-za-sebia
(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА Иллюстрация: Ельцин Центр.
Известный писатель и филолог Александр Архангельский* написал книгу о первом поэте России «Короче, Пушкин», которая выходит в АСТ, в «РЕШ». Одновременно, с любезного согласия издателей, в VIDIM Books появится другая версия книги; важно говорить о Пушкине по разные стороны границы. Глава, которую мы публикуем, посвящена драматической истории стихотворения «Из Пиндемонти», сыгравшего важнейшую роль в судьбе Пушкина.
Последней прижизненной публикацией Пушкина стал коллективный «Канон» в честь Михаила Глинки и его великой оперы «Жизнь за царя».
Слушая сию новинку, Зависть, злобой омрачась, Пусть скрежещет, но уж Глинку Затоптать не может в грязь.
То, что именно «Канон» стал итоговым текстом, — случайность. Но красивая. Потому что после встречи с государем 8 сентября 1826 года Пушкин пытался пожить «за царя», поучаствовать в создании идеологии, обличил «клеветников России», но в итоге прожил Жизнь За Себя. То есть отстоял право автономного существования и возможность дышать, когда из колбы выкачали воздух. А дальнейшее зависело не от него. Как не от него зависело, воспользуется ли читатель предоставленной возможностью.
Сохранилась трогательная история о том, как белой ночью 1832 года Пушкин шел из города на Черную речку. Возле Острова столкнулся с директором Ревельского театра, писателем и переводчиком Фридрихом Титцем, который начал разговор о поэзии. Пушкин сразу замкнулся; он терпеть не мог высоких тем в общении с малознакомыми людьми. Тем временем дачники, катавшиеся на лодке, услышали его голос и хором затянули «Черную шаль».
Гляжу как безумный на черную шаль, И хладную душу терзает печаль…
Китчеобразную «Шаль», разумеется, пели; «Прелестная дева ласкала меня…» — это предвестье шансона. Но популярность «серьезного» Пушкина падала. Впрочем, и читателя можно понять: он выносил суждение о Пушкине, не имея доступа к его шедеврам. В конце 1836-го или начале 1837-го поэт составит перечень своих неопубликованных стихотворений:
«Изъ Bunyan Кладбище Мне не спится Молитва Сосны Осень въ деревне [Въ] Не дорого ценю …[Последняя туча]
[1825] [Мн]».
То есть современникам не были доступны ни «Странник», ни «Отцы пустынники», ни великая «Осень», ни «Из Пиндемонти», ни «Последняя туча рассеянной бури…», ни «Когда за городом, задумчив я брожу…», ни «Вновь я посетил…», ни другие стихи, по которым мы судим о Пушкине. Лежали в рукописях незавершенные «Арап Петра Великого» и «Дубровский», не прошел монаршую цензуру «Медный всадник», ни малейших шансов напечатать «Сказку о попе и его работнике Балде» не было. Из «Маленьких трагедий» была поставлена только одна, «Моцарт и Сальери», — в Александринском театре, а «Каменный гость» даже и не напечатан.
И причина заключалась не в Пушкине лично. Снижался интерес к тому, что делал пушкинский литературный круг. 1 января 1830-го начала выходить восьмиполосная «Литературная газета», но уже в июне 1831-го она закрылась. Вскоре умер Дельвиг, измученный изменами жены; Пушкин был потрясен. Друзья умирали и раньше: давным-давно не стало лицеиста Корсакова, брата презираемого Дундука, после восстания повесили Рылеева. Дельвиг был шестым в мартирологе, но Пушкин не случайно написал 21 января 1830-го: «Вот первая смерть, мною оплаканная». Первая — потому что ощущалась как предвестье собственной кончины. Встреча с телом Грибоедова годом ранее вызвала смутные предчувствия, а теперь пришла пора прицельных размышлений.
Но менялось не только ощущение жизни — смещались представления о политической норме. „

В юности он прославлял Закон, в молодости надеялся на европейский путь, в начале 30-х попробовал поверить в самодержавие. Но ко второй половине 30-х впал в политическую ипохондрию.
Парламентаризм его по-прежнему не устраивал. Национальное государство раздражало. Русское самодержавие обмануло смутные надежды. Империя поворачивалась темной стороной. В 1835-м Пушкин написал «Путешествие в Арзрум», который должен был быть похож на травелог о встрече с войной, а сложился в печальный рассказ о поэте, запертом в дурную бесконечность: куда бы он ни приехал, граница уже передвинулась, империя завоевала новые территории, и заступить за нее не удастся.
«Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное… Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на Турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван; я всё еще находился в России».
Ни на Западе, ни на Востоке Пушкин не находил того, о чем мечтал. Свободы и покоя. И вот в 1835–1836 годах ему попались книги об Америке: мемуары миссионера Джона Теннера, тридцать лет прожившего среди индейцев и показавшего взаимную жестокость коренного населения и цивилизаторов, и размышление французского чиновника и публициста Шарля Алексиса Токвиля «Демократия в Америке».
На обе он откликнулся статьями. Джон Теннер. Фото: Википедия.
В статье «Джон Теннер» читаем: мы увидели «большинство, нагло притесняющее общество; …родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих — робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой…». Во многом тот же мотив звучит и в отзыве на книгу Токвиля, в целом восхваляющую американскую политическую систему и порицающую американскую реальность. „

В чем Америка разочаровала Пушкина — понятно. Шестисотлетнего аристократа не устраивали «цинизм», сохранение рабства, утилитарность, а главное, полный отказ от родовитого дворянства.
В пушкинской картине мира гарантией от деспотизма служит знать, отобранная поколениями. Лишь она, как почему-то думал Пушкин, может уберечь страну от «тирании большинства» и «всевластия одного»; в сказке о золотой рыбке падение Старухи началось с покушения на «дворянство столбовое», с попытки встроиться в него на равных.
Но чем Америка ему понравилась? Тем, что может вывести из европейского болота: «Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным географическим ее положением, гордая своими учреждениями». Этот интерес к американским институтам не был исключением из правил. Фонвизин встречался с Франклином в Париже и в записке, поданной Никите Панину, сокрушался о невозможности русской демократии: «На демократию же и походить не может земля, где народ, пресмыкаяся во мраке глубочайшего невежества, носит безгласно бремя жестокого рабства». Александр Первый в молодости переписывался с президентом США Джефферсоном и внимал ему, как верный ученик… Что же касается Пушкина, то он в Америке как политической системе искал альтернативу европейской болтовне и русской мощи. .
И находил ее в той самой автономной личности, которую воспел в стихотворении «Из Пиндемонти», написанном летом 1836-го на каменноостровской даче:
Не дорого ценю я громкие права, От коих не одна кружится голова. Я не ропщу о том, что отказали боги Мне в сладкой участи оспоривать налоги Или мешать царям друг с другом воевать;
…Иные, лучшие мне дороги права; Иная, лучшая потребна мне свобода: Зависеть от царя, зависеть от народа — Не все ли нам равно? Бог с ними…
Отныне не империя и не борьба с ней, не власть и не противостоящая ей оппозиция в центре пушкинского политического интереса. «Зависеть от царя, зависеть от народа — / Не все ли нам равно…» А право «по прихоти своей» скитаться здесь и там, в восторгах умиленья:
Никому Отчета не давать, себе лишь самому Служить и угождать; для власти, для ливреи Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи; По прихоти своей скитаться здесь и там, Дивясь божественным природы красотам, И пред созданьями искусств и вдохновенья Трепеща радостно в восторгах умиленья. — Вот счастье! вот права… Пушкин и Николай I. Рисунок Елены Шипицовой.
Среди множества источников этого стихотворения есть важнейший, очевидный — поэма «Цыганы», которая завершается скептическим пассажем: «Но счастья нет и между вами, / Природы бедные сыны!..» Старик упрекает Алеко: «Ты для себя лишь хочешь воли». При этом Алеко тушуется и ничего не отвечает; автор тоже морально сдается: «Оставь нас, гордый человек». Но спустя 12 лет Пушкин находит слова, возражает и Алеко, и Цыгану, и себе — тогдашнему. Не путайте смирение и умиление; счастье есть, и оно возможно и среди «сынов природы», и в душных городах. Главное — жить «по прихоти своей». Не затрагивая чужие интересы и правила. То есть иметь те самые «учреждения».
Причем прихоть, умиление, трепет — для него теперь не просто состояние души, а категории большой политики. Он шел к этому долгие годы: «глас умиления» звучал в гимне «Боже, царя храни»; «в умиленье вдохновенном» поэт говорил с Чаадаевым — о политике; готовность воспеть хвалу государю «в сердечном умиленье» обоснована в «Стансах»; лик опального Полководца приведет поэта «в восторг и в умиленье».
Почему же это категории политические? Потому что создают модель мироустройства, позволяющего при любом умеренном режиме «чтить самого себя». От чересчур укоренившейся империи Российской, мимо агрессивного французского парламентаризма и рыночной американской демократии — Пушкин движется к иному, лучшему идеалу. Имя которому — индивидуализм. Не путать с эгоизмом, который Пушкин строго порицает: «Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами».
Определение индивидуализма было предложено все тем же Токвилем в главе «Об индивидуализме в демократических странах»: «Взвешенное, спокойное чувство, побуждающее каждого гражданина изолировать себя от массы себе подобных и замыкаться в узком семейном и дружеском кругу. Создав для себя, таким образом, маленькое общество, человек, охотно перестает тревожиться обо всем обществе в целом». Когда-то Ефим Эткинд* обратил внимание на то, что это прозаический конспект «Из Пиндемонти». Особенно если напомнить еще одну цитату из Токвиля: «Я думаю, что демократические народы испытывают естественное стремление к свободе; будучи предоставленными самим себе, они ее ищут, любят и болезненно переживают ее утрату».
А русский аналог понятия «индивидуализм» у Пушкина в запасе уже был. В незавершенном стихотворении «Два чувства дивно близки нам…» память и любовь к отечеству названы «животворящей святыней», но важны они не сами по себе. Самобытность, патриархальный идеал — лишь предварительное условие самостоянья.
На них основано от века По воле Бога самого Самостоянье человека, Залог величия его.
Отвергая процедуры демократии, Пушкин принимает без остатка ее результаты. Иные, лучшие права, иную, лучшую свободу. Американский путь ему не ближе русского и европейского, но между само­властием и самостояньем выбор очевиден.
И поэтому особый интерес должна была вызвать у него надежда Токвиля на особую роль Америки и России: «В настоящее время в мире существует два великих народа, которые, несмотря на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели. Это русские и англоамериканцы. Оба этих народа появились на сцене неожиданно. . Развитие остальных народов уже остановилось или требует бесчисленных усилий, они же легко и быстро идут вперед, к пока еще неизвестной цели. …В Америке для достижения целей полагаются на личный интерес и дают полный простор силе и разуму человека». Пушкин. Последняя осень. Художник: Александр Кравчук.
И тут мы подходим к важнейшему пункту. Если положить рядом два текста, «Из Пиндемонти» и «Клеветникам России», станет ясно, что стихи 1836 года отвечают на стихи 1831-го. Теперь Пушкин возражает не «витиям» в частности, не условному Западу в целом, а самому себе. Исповедь индивидуализма противопоставлена проповеди державного единства и парламентской партийности. Личное поклонение «природы красотам» — коллективному образу рати, сверкающей штыками. Витиям адресованы язвительные строки: «Я не ропщу о том, что отказали боги // Мне в сладкой участи оспоривать налоги». Но и на них — и самого себя — нацелен стих «Или мешать царям друг с другом воевать».
По сути, этот фрагмент — сатира на сатиру, которая перерастает в гимн личной свободе, которая не устанавливается силой оружия. Суворов «видит плен Варшавы», поэт — божественные природы красоты. Паскевич наслаждается «своих сподвижников» отвагой — Пушкин предпочитает «восторги умиленья». Их идеал подчинение, его — независимость. А высшим проявлением автономии личности является Творчество.
При этом проникновенное и «высокое» по смыслу и пафосу «Из Пиндемонти» соотносится не только с «Поэтом» и с эротической элегией «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…» (1830), на что обратила внимание Ирина Левонтина.
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем, Восторгом чувственным, безумством, исступленьем, Стенаньем, криками вакханки молодой, Когда, виясь в моих объятиях змией, Порывом пылких ласк и язвою лобзаний Она торопит миг последних содроганий!
Вакханка описана с отвращением, но на самом деле — упоенно. Поэт не может оторвать свой мысленный взгляд от «виющейся змеей» любовницы; она приковывает к себе, не отпускает — так что финальное описание «смиренницы моей» само собой превращается в повторное описание вакханки: «И делишь наконец мой пламень поневоле».
Так происходит и в стихотворениях «Когда за городом…» и «Пиндемонти»; только-только поэт освободился от описания неприятных ему «балагуров» и отвратительных «безносых гениев», только-только перешел к «божественным природы красотам», как мысль его разворачивается, и опять звучат инвективы по адресу пустых «витий». „

В последние два-три года своей короткой жизни Пушкин ищет идею личной автономии — везде и у всех, в том числе у Радищева; если находит, радуется, если не находит — сердится.
Все в том же 1836 году ему наконец-то удается купить один из немногих сохранившихся экземпляров «Путешествия из Петербурга в Москву». Тут же рождается замысел полемического «Путешествия из Москвы в Петербург». Герой-рассказчик направляется не из имперской столицы в деревенскую Москву, а из деревенской Москвы в имперскую столицу. Но финальная фраза статьи: «Нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви», — перекидывает мостик к еще одной книге, прочитанной Пушкиным на пути к «Пиндемонти». Это «Мои темницы» Сильвио Пеллико (1789–1854), знаменитого пьемонтского литератора и оппозиционера. На рубеже 20-х имя Пеллико гремело, Байрон перевел его пьесу «Франческа да Римини». Но родные места Сильвио были взяты под контроль Австрией; переписку Сильвио перехватили, и (подобно Радищеву) он был за слова приговорен к смертной казни, замененной 15-летним сроком. В 1830-м его освободили и выслали за границу. Однако главное для Пушкина не в этом. Войдя в камеру атеистом и прогрессистом, Пеллико вышел из нее умеренным консерватором.
Радищев покончил с собой; Пеллико вернулся в активную жизнь. И написал книгу «Об обязанностях человека», на которую Пушкин написал одну из самых восторженных своих рецензий (1836): «Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, … книга сия называется Евангелием, — и такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное красноречие».
Финал статьи о Радищеве звучит приговором безлюбию: «Нет истины, где нет любви». Финал статьи о Пеллико — гимном любви: «Умилительные размышления, исполненные ясного спокойствия, любви и доброжелательства». «Антирадищевский» пафос не случаен, как не случаен переток формулировки из статьи о Сильвио Пеллико в стихотворение «Из Пиндемонти». «Умилительные размышления» — «в восторгах умиленья».
При этом стихов Ипполита Пиндемонти Пушкин не читал; в лучшем случае — встречал отдельные цитаты в обзорной книге экономиста и критика Сисмонди «О литературе Южной Европы». То есть он читает Сисмонди, указывает на Пиндемонти, но берет идеи у другого итальянца, одновременно затеняет фигуру Токвиля и рифмует Радищева — с Пеллико.
Как выразился Юрий Николаевич Тынянов, много заказов было сделано русской литературе, но все бесполезно.
Ей закажут Индию, а она откроет Америку. А насколько это все осуществимо… одним из последних пушкинских стихотворений стало печальное, светлое, безнадежное и вольное четверостишие о неволе.
Забыв и рощу и свободу, Невольный чижик надо мной Зерно клюет и брызжет воду, И песнью тешится живой.
Покой и воля не соединились, иные лучшие «и счастье и права» не дали желанной свободы, осталась беспокойная песнь и невольная жизнь.
Песнь — живая. Но в клетке.
* Признан властями РФ «иноагентом».]]> Tue, 08 Jul 2025 11:28:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/08/pri-kolebliushchemsia-svete-trampa https://gorby.media/articles/2025/07/08/pri-kolebliushchemsia-svete-trampa Почему любое отступление от доминирующей мифологии карается ястребиной общественностью, а нередко и правосудием все с большим азартом? Как Трамп смешал карты тех, кто безоглядно уничтожал инакомыслие с экрана телевизора? На эти вопросы ищет ответы телекритик Слава Тарощина. Иллюстрация: Петр Саруханов.
На наших глазах разворачивается уникальный эксперимент. В его основе лежит вопрос высшей риторической сложности: как часто человек может менять свои представления о мире без ущерба для психического здоровья?
Вопрос непраздный, он затрагивает многих, но в первую очередь канальских глашатаев истины. Они подверглись мощному испытанию: медовый месяц с Трампом закончился так же внезапно, как и начался. Пропагандисты хронически не успевают приспосабливать лица и речи к свистопляске политических метаморфоз. Даже признанный ас перевоплощений Соловьев растерян. Еще вчера он торжествовал, называл президента Трампушкой и не уставал намекать: многие его постулаты не иначе как заимствованы из обильного творчества Владимира Рудольфовича. А уже сегодня при упоминании о Трампе чело Соловьева омрачается гневом вперемешку с печалью.
*
Если бы с Россией не случился казус Трампа, его следовало бы выдумать. Хотя бы для того, чтобы при колеблющемся свете великого комбинатора попытаться лучше разглядеть нас сегодняшних. Так долго вставали с колен, так бурно дискутировали о своей идентичности, самости, но вот пришел Он, и вмиг все переменилось. Даже бранное слово «перестройка» обрело новую прекрасную жизнь в связи с американской реинкарнацией. Недолго думая, отечественные торопливые творцы смыслов мгновенно перевели само понятие из разряда ругательств в разряд высшей похвалы. Владимир Соловьев. Скриншот с видео.
По иронии судьбы сей цирковой кульбит совпал по времени с важной российской датой — 40-летием нашей перестройки. Ведь за все это время не было ни одного большого содержательного разговора об этапном повороте российской истории. Казалось бы, есть о чем подумать в связи с изменившимся контекстом. Но нет, тут все по-прежнему. Горбачевский прорыв привел страну к краю бездны, из которой мы и поныне пытаемся выбраться. Ведь сейчас не может быть такого, чтобы вина не была персонализирована. Это один из важных канонов пропаганды. Впрочем, чем дальше, тем меньше восторгов звучит и в адрес американской перестройки.
Не исключено, что к концу политического сезона и она будет отправлена на свалку истории. „

Получается, что в нынешней реальности отличить суть от видимости сути почти невозможно. Всегда малочисленная когорта тех, кто способен «мысль разрешить», превратилась в исчезающий вид.
В сумраке дней можно разглядеть только Александра Проханова, неутомимо кующего новые национальные идеи. Самая свежая из них звучит так: «Сегодня в российском сознании должна вспухнуть мечта о бессмертии». Пока сверхидея «вспухла» только в отдельно взятом Проханове. Правда, его заокеанские коллеги тоже не дремлют. Некий представитель Белого дома заявил, что США уже научились управлять пространством и временем. Хорошо бы двух крупных первооткрывателей посадить на настоящие, а не ментальные (имени опять же Трампа, без него сегодня никак и нигде не обойтись) американские, они же русские, горки. Пусть они там управляют и бессмертием, и пространством, и временем. *
В присутствии Трампа многие устойчивые отечественные идеологемы затрещали по швам. Комментаторы восхищались не только самим Дональдом Фредовичем (так принято называть президента в кругах, артикулирующих близость к горним высям), но и его командой. В ход пошла вольнолюбивая лирика. Восторги по поводу молодых, сильных, образованных людей, готовых перевернуть старый мир, не знали границ. И все это звучало из уст тех, кто не то чтобы мир перевернуть (об этом не может быть и речи), но и свое окаменевшее сообщество хоть как-то разнообразить не готов. Конечно, страна переживает непростой период своей истории.
Однако тот барабанный бой, который обрушивается на головы потребителей, делает его, период, еще более непростым. За три года отряд топовых обозревателей сузился до минимума. Они комментируют чужие комментарии — так выглядит аналитика. Они не успевают думать. Они торопятся говорить, кричать, перебивать друг друга. Они спешат засвидетельствовать свою верность мейнстриму. Дональд Трамп. Фото: AP / TASS.
Генеральная линия тех, кто управляет повесткой, связана с борьбой за чистоту собственных рядов. Несложно догадаться, что данный вид борьбы способствует формированию иллюзорных, то есть дутых, ценностей. Андрей Белый однажды заметил в письме Ходасевичу: «Орангутангом душа жить не может». Ему хочется верить. Очень хочется.
Инакомыслящие никогда не приветствовались государством, от которого они в той или иной степени были отчуждены. Тем не менее их голос звучал. Более 200 лет данную миссию брала на себя страта, условно именуемая русской интеллигенцией. И она (с еще большей степенью условности) делилась на два противоположных лагеря — охранителей и либералов. То есть в обществе существовала дихотомия, предполагавшая наличие как минимум двух образов мышления. Битвы бушевали нешуточные. Западники сражались с почвенниками; обитатели Серебряного века сражались преимущественно друг с другом вплоть до дуэлей; пролетарские витии — с титанами буржуазной культуры; государственники с космополитами; диссиденты — с официозом и так далее. „

Нынешний способ бытования людей с другим, отличающимся от большинства образом мыслей — обреченность на немоту.
Любое отступление от доминирующей мифологии русского пути карается ястребиной общественностью, а нередко и правосудием. Уничтожается не только инакомыслие, но и сама возможность другого взгляда на жизнь. В столкновении позиций может родиться спасительная истина. Это единственный вариант проговаривать время, согреть его своим дыханием, объяснить происходящее в стране за последние годы не только с помощью ура-патриотической риторики.
В связи с этим имею вопрос: как и почему так получилось, что духовные искания теперь не только не востребованы, но и по умолчанию вредят державе? Сколько копий сломано при обсуждении традиционных ценностей! Однако ни разу не слышала, чтобы хоть кто-нибудь вспомнил о двухвековом опыте напряженной умственной работы на благо Отечества. Ведь одномерность, скудость мышления никому еще не приносили пользы. Расширение поля зрения — путь сложный, порой трагический, но столь необходимый для нормального развития государства. Именно поэтому он является традиционной ценностью, которую следует сохранять, а не уничтожать.
Рискну предположить, что не в последнюю очередь вышеприведенные обстоятельства вызвали к жизни бурный поток марафонов, коучей и прочих учителей жизни. Они ищут, как могут, правду о времени и о себе в этом времени. Они нуждаются в объяснении происходящего не только на уровне официоза или мемов. Отсюда риторический вопрос — почему новые люди хороши для Америки, но не хороши для России?
***
Есть сфера, в которой мы уж точно опередили Трампа. До нашей эйфории запретов ему еще долго скакать. Имеются, правда, некоторые существенные отличия. Американский президент щедр на карательные меры, многие из которых достаточно быстро аннулируются с помощью государства с его разветвленными институтами. Не то у нас — эйфория запретов приобретает характер пандемии. И уж ежели чего отменяют, то навечно. Общество с восторгом подхватывает инициативы державы. Откуда взялась такая жажда крови, в чем ее истоки, причины, к чему она может привести? Ведь запреты ничего, кроме последующих запретов, рождать не могут. По количеству и качеству абсурда нынешняя Россия оставила позади царскую Россию. Владимир Пуришкевич, легендарный черносотенец и депутат Государственной Думы аж целых трех созывов, мог добиться запрета на постановку в театре Комиссаржевской разрешенного цензурой спектакля Оскара Уайльда «Саломея». Но даже Пуришкевич покусился только на один спектакль. Нынешние «демоноискатели» (термин Эрнста Неизвестного) обладают совсем уж зверским аппетитом. Владимир Пуришкевич. Фото: архив.
Даже я, такой закаленный свидетель пропагандистского зуда, часто впадаю в ступор. Особенно изумляет неутомимая борьба с сатанизмом в Думе под руководством Бурляева. Понятие настолько безбрежное, что в него, похоже, включено все, что не нравится лично борцам. Сам перечень проявлений опасной болезни поражает воображение. Меня особенно тревожат две серьезнейшие угрозы национальной безопасности. Депутат Милонов записал в ряды посланников ада самокатчиков. Ведущая телеканала «Спас» Анна Шафран предлагает запретить поэта Бальмонта, потому что он последователь Шарля Бодлера. Какового следует совсем изъять из обращения, так как он известный сатанист. Когда у Норкина обсуждали все эти замечательные инициативы, а их там целый свиток, вдруг в раскаленном воздухе прозвучала интересная формула — «интеллектуальный онанизм». Пока я пыталась переварить новые знания, на авансцену выдвинулся депутат Журавлев, тоже сверхактивный оппонент сатанизма. Это, замечу, вообще отдельный человек в телевизоре. Он всегда с таким трудом преодолевает коварство придаточных предложений, что к концу фразы его мысль растворяется в пространстве. Но тут он был краток и молвил, играя желваками: а за это можно и в морду получить. Телеведущие срочно ушли на спасительную рекламу. Сергей Кириенко. Фото: Александр Казаков / пресс-служба президента РФ / ТАСС.
Данный пир духа родил во мне еще один вопрос: что сообщит цифровой след потомкам о жизни нынешних интеллектуалов? Впрочем, нельзя терять надежду на лучезарное будущее. Теперь, когда у исторической памяти появился национальный центр, а у центра — руководитель наблюдательного совета в лице Сергея Кириенко, ситуация, вероятно, изменится к лучшему. Тем более что одновременно Елене Ямпольской поручено разработать создание нового российского визуального стиля. Есть, конечно, опасность, что те же антисатанисты продолжат нести свою пургу, сидя в президиумах не в дорогих костюмах, а в косоворотках и при мотыге, ну тут уж как повезет. ***
Хранители исторической памяти наверняка знают: Николай I действительно делил народ на верноподданных и скверноподданных или это просто апокриф? Вершители судеб (или те, кто себя мнит таким) эпохи СВО расфасовали граждан державы на патриотов и не патриотов. И это уж точно не вымысел, а реальность. Справедливости ради стоит сказать, что атмосфера все-таки понемногу меняется. Нарастают разброд и шатания в рядах Z-сообщества. Ньюсмейкеры чуть отодвинули в сторону стилистику духоподъемных лозунгов, которые были призваны отражать полноту истины. Соловьевцы уже приступили к сражениям с теми, кого они называют «партией мира». Зато социальные сети с их скороспелой категоричностью продолжают захлебываться гневом. Цена и стоимость человеческого существования в отечестве никогда не была особо высокой. Тем не менее прежде общественное мнение, назовем это так, не уничтожало личность с нынешней демонстративной легкостью. (Расстрелы, репрессии, доносы, 37-й год выносим — пока — за скобки). Любое ничтожество в Сети способно разрушить самую прочную репутацию. Особенно ненавистны те, кто был прежде горячо любимым. Нет такой мерзости, которую невозможно было увидеть и услышать в день рождения Аллы Пугачевой. Или в день рождения Ивана Урганта. Или в день 91-летия Познера (они все апрельские). „

Отменить судьбу человека — как в окно выглянуть. И эта простота, этот холод равнодушия к другому, не своему, эта вседозволенность, рожденные смутным временем, пугают.
Куда же подевалась всемирная отзывчивость русского народа? Ведь речь идет не просто об огрублении нравов. Тут уместнее слово «рассвирепенье». Оно сказано в пылу полемики славянофилом Хомяковым в адрес западника Белинского. Когда сейчас перечитываешь эти давние дебаты, острые и жаркие, они кажутся обиженным детским лепетом на фоне нынешнего хруста костей. Ассенизаторы пространства в лице условной Яны Поплавской — такое уникальное явление тоже требует осмысления. Будто все дружно забыли азы развития: духовный процесс нации не зависит от этих самых чистильщиков, а только — от качества самостоятельной личности. Откуда же ей взяться, если внутренне каждый гражданин державы должен выработать в себе способность к перевоплощению, как вирус гриппа?
А тем временем племя ассенизаторов пространства продолжает расти с угрожающей быстротой. Это амплуа с легкостью необыкновенной готов примерять на себя любой местный царек. Губернатор Севастополя Михаил Развожаев отменил гастроли Вахтанговского театра. Внезапно губернатор обнаружил, что два из трех спектаклей поставлены Римасом Туминасом. «Это — предатель», — вынес вердикт Развожаев и закрыл тему. Кажется, сей господин тоже в некотором роде претендует на лавры Трампа, чей немеркнущий свет еще долго будет освещать наш путь. ]]> Tue, 08 Jul 2025 11:13:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/08/titanik-perestroiki https://gorby.media/articles/2025/07/08/titanik-perestroiki Первый Съезд народных депутатов СССР в Москве. Михаил Горбачев в центре. Фото: Владимир Мусаэльян, Юрий Лизунов / ТАСС.

18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЖАРКОВЫМ ВАСИЛИЕМ ПАВЛОВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЖАРКОВА ВАСИЛИЯ ПАВЛОВИЧА.
1989-й был и до сих пор остается лучшим годом моей жизни. Сегодня в еще большей степени становится понятно, что дальше было только хуже. В тот год мне исполнилось 15 лет, я успешно баллотировался в совет своей школы, мой стойкий интерес к политике как предмету наблюдения окончательно сформировался именно тогда. Газеты, толстые журналы и постоянные дебаты со сверстниками и старшими — мир вокруг на какое-то время превратился в сплошную агору. Никогда больше у меня не было такого полного и глубокого ощущения свободы, надежды на лучшее будущее своей страны и собственной непосредственной причастности к его достижению. Мне известно, что похожие личные воспоминания о том времени остались не у одного меня.
Революция в прямом эфире
Главным политическим событием самого счастливого для меня года стал Съезд народных депутатов, собравшийся в Кремлевском дворце съездов 25 мая. Прямые трансляции его заседаний шли по центральному телевидению и через радиоточки по всей стране, на вокзалах и у станций метро. Газета «Известия» публиковала полные стенограммы съездовских дебатов. Все обсуждали выступления ставших новыми всесоюзными героями депутатов Юрия Афанасьева, Гавриила Попова, Анатолия Собчака и до сих пор активного в социальных сетях Николая Травкина. В работе съезда принимали участие многие известные на всю страну актеры — Регимантас Адомайтис, Олег Басилашвили и Михаил Ульянов, писатели Чингиз Айтматов, Василь Быков и Евгений Евтушенко, ученые Сергей Аверинцев, Дмитрий Лихачев и, конечно же, Андрей Сахаров. „

Кто-то называет заседания Съезда первым ток-шоу в телевизионной истории страны.
Надо понимать, каким шоком для нее стало такое зрелище после долгих десятилетий единогласного одобрения избранных на безальтернативной основе представителей и представительниц «блока коммунистов и беспартийных» и зачитывания ими подготовленных аппаратом президиума речей — все более фальшивых и заунывных по мере дряхления советского режима.
Я отлично помню свои впечатления от первой трансляции. Вернувшись домой из школы, тут же включил телевизор. В воздухе уже висело: происходит что-то важное, это нужно смотреть обязательно! Пока наш цветной «Рубин» нагревался, я уже слышал голос, он был совсем не похож на манеру разговора советских высокопоставленных деятелей. Очень интеллигентный, слегка запинающийся, без начальственных ноток, но уверенный в своей правоте — я никогда не слышал до этого, как говорит Сахаров. На трибуне Съезда — академик Сахаров. Фото: Борис Кавашкин / Фотохроника ТАСС.
Но вот я уже вижу его открытое и усталое лицо, его ссутулившуюся фигуру и слышу: «Мы переживаем революцию». В прямом эфире академик, два с половиной года назад вернувшийся из ссылки за свою антивоенную позицию, требует принятия Декрета о передаче всей полноты власти в стране собравшемуся новому органу, этому самому Съезду народных депутатов. Его не гонят с трибуны, не отключают микрофон, не зашикивают и не захлопывают, все это, впрочем, произойдет в тот же день, но позднее. И я это тоже увижу, испытывая стыд. Но главная эмоция уже сформирована. «Перемен просят наши сердца», спел Цой еще в 1986-м. Так вот они! Теперь это стало очевидно всем.
Амнезия участников и очевидцев
Удивительным образом все-таки устроена человеческая память: на уровне общества это важнейшее событие в жизни страны, на десятилетия определившее политику не только России, но и всех стран бывшего Советского Союза, тотально забыто и стерто. Я прекрасно помню те дни и буду помнить их всю свою жизнь, но вокруг складывается впечатление полной амнезии. Даже люди схожих со мной демократических взглядов не слишком охотно вспоминают те конкретные события, которые происходили с ними и напрямую касались их жизни. При этом любой публицист, что левый, что правый, будет теперь бесконечно рассуждать об Иване Грозном или Сталине, о Петре I и даже Владимире Красное Солнышко, которых никто никогда из ныне живущих не знал и не видел и мало что понимает в реалиях 100- и тем более 1000-летней давности. „

Из примеров тирании далекого прошлого мы выводим корни текущей российской политики, но почему-то полностью игнорируем собственный опыт строительства демократии.
Он был у нас, да, по большому счету неудачный. Но тем интереснее с ним разобраться, разве нет?
Мы жили, чувствовали и совершали поступки одновременно с теми тектоническими сдвигами, которые происходили на наших глазах и с нашим непосредственным участием. Свою избирательную кампанию в школе и последующие выступления на заседании ее совета я строил тогда по примерам, наблюдаемым в режиме онлайн (хотя такого понятия еще и не было). Рядом кто-то открывал кооперативы и чуть позже коммерческие банки, ходил на учредительные собрания новых все активнее множившихся партий и движений, участвовал в митингах и даже строил баррикады — до этого дойдет через два года. Это наша жизнь, а не современников Ивана Грозного, будь он неладен, это наш опыт, наши ошибки и достижения. Почему мы о них не вспоминаем?
Мы оправдываем собственные неудачи чужим и абсолютно далеким от нас временем и при этом не хотим разобраться с собственной жизнью. По счастью, в нашем распоряжении есть масса документов эпохи: подшивки старых советских газет хранятся во многих библиотеках, стенограммы и постановления многочисленных заседаний опубликованы и доступны, на ютубе есть даже записи телевизионных трансляций. Если о чем-то забыл или не хочешь, чтобы память сыграла с тобой злую шутку, вот, пожалуйста, есть возможность освежить и, более того, посмотреть на те события из своей сегодняшней перспективы и тем самым оценить их на основе всего опыта последних без малого 40 лет. Мне кажется, сегодня это гораздо важнее бесконечного перемалывания фактов, найденных и пережитых не нами. .
Явление советских либералов
Важным событием интеллектуальной жизни сегодняшней Москвы стал выход в свет в издательстве «Новое литературное обозрение» книги Гийома Совэ «Потерпевшие победу» (2025) о роли советских либералов в крахе демократии в России по итогам перестройки. Спойлер: безоговорочная поддержка представителями интеллигенции Ельцина в 1990–1993 годах способствовала «их собственной маргинализации». 1989 год стал временем расцвета этой достаточно многочисленной и еще более активной группы лиц, когда люди, совсем недавно известные лишь в узких профессиональных кругах, приобрели всесоюзную и международную известность, стали публиковать статьи и давать интервью крупнейшим медиа внутри страны и за ее пределами. Съезду народных депутатов в книге уделена целая глава, где констатируется, что именно тогда интеллигенция перешла в оппозицию Горбачеву, критикуя его слева. Во многом это предопределило итог его реформ.
Оставим пока в стороне тот факт, что еще через пару лет наиболее успешные из числа советских либералов займут правые позиции и начнут восхищаться Пиночетом. Пока лучше зафиксируем другое. Во-первых, академик Сахаров уже тогда отметил наиболее очевидное: «Съезд включил мотор перемен на более высокую скорость». Перестройка вступила в свою решающую стадию именно в 1989 году. Во-вторых, и это уже относится к нашему времени, как утверждает Гийом Совэ, в отличие от практически полностью негативного образа «лихих 90-х», в глазах современных россиян «наследие перестройки остается относительно открытым для противоположных толкований». Это и есть та самая нить с нашим недавним прошлым, которую могут и должны использовать демократические интеллектуалы нового поколения, призванные разобраться с опытом тогдашней свободы и найти в нем позитивный образ для возможных будущих перемен. Выборы без цензуры и политтехнологов
Первым ярким событием 1989 года стали выборы народных депутатов.
По новому избирательному закону они должны были проходить на альтернативной основе, хотя в итоге это требование не везде было соблюдено. Но даже там, где сохранялась старая схема, происходили совершенно удивительные для советской действительности вещи. Так, в Ленинграде граждане отказались голосовать за выставленных единственными в своих избирательных округах представителей местной партийной верхушки: по итогам выборов они не набрали больше требуемой половины голосов и не прошли в народные депутаты. Это был скандал! Во многих других местах страны люди тоже прокатили на выборах своих партийных начальников. Зато в другом ленинградском территориальном округе будущий недолгий любимец всей страны Собчак боролся сразу с несколькими другими кандидатами и победил только в результате второго тура голосования. В Свердловске тогда же депутатом был избран Геннадий Бурбулис, обошедший другого кандидата по имени Арно Эпп. Многие его избиратели говорили, что с удовольствием хотели бы проголосовать за своего земляка — Бориса Ельцина. Такая возможность представилась москвичам — по итогам голосования в московском национально-территориальном округе главный тогдашний оппонент Горбачева был избран народным депутатом около 90% поданных за него голосов. Горбачев и остальные представители руководства с депутатскими мандатами вместе со всеми сидели в партере. Фото: Владимир Мусаэльян, Эдуард Песов / Фотохроника ТАСС.
Представители партийной номенклатуры получили бы еще меньше мандатов, если бы не замысловатая процедура формирования Съезда. Треть депутатского корпуса делегировалась зарегистрированными в СССР общественными организациями — по сотне от КПСС, профсоюзов и кооперативных организаций и меньшее число депутатов от других многочисленных структур, заканчивая Всесоюзным обществом филателистов и Обществом друзей кино. Так возникло понятие «красной сотни»: большинство представителей высшей партийной номенклатуры, включая Михаила Горбачева и его первого заместителя на посту председателя Президиума Верховного Совета Анатолия Лукьянова, прошли в депутаты именно по списку от компартии без какого-либо голосования рядовых избирателей.
Однако и академик Сахаров получил свой мандат благодаря выдвижению от Академии наук. Позднее Собчак утверждал в своих мемуарах, что народ за диссидента никогда бы не проголосовал. Это в целом демофобское утверждение говорит нам больше о состоянии умов советских либералов, чем советского общества в целом. Не случайно Гийом Совэ упоминает в своей книге эпизод, когда столичные интеллигенты сомневались в необходимости прямых выборов главы государства, полагая, что народ к этому не готов.
Импровизация демократических процедур
Так или иначе, Съезд народных депутатов представлял собой гораздо более глубокий и полный срез советского общества, чем какой-либо орган представительной власти ранее в истории страны. Утром 25 мая все они собрались в огромном зале Кремлевского дворца съездов (КДС), куда проходили через Спасские ворота из снесенной ныне гостиницы «Россия». Картина с самого начала выглядела необычно. Знаменитый брежневский многорядный президиум под огромной белоснежной статуей Ленина и кумачовым знаменем пустовал, Горбачев и остальные представители советского руководства сидели вместе со всеми в партере. Когда все расселись, в президиуме появился малоизвестный советским зрителям человек, председатель Центральной избирательной комиссии СССР Владимир Орлов. По Конституции, именно он должен был вести первое заседание Съезда.
Ровесник Сахарова, 1921 года рождения, Орлов держался и говорил в соответствии с тогдашней школой партноменклатуры. В его интонациях слышалось что-то неуловимо брежневское, эту манеру говорить партийные и советские деятели его поколения сохранят до могилы. Владимир Орлов. Фото: Валентин Черединцев / Фотохроника ТАСС.
Меж тем привычный сценарий снова был нарушен считаные минуты спустя. На трибуне внезапно оказался депутат из Риги Вилен Толпежников, который сделал депутатский запрос с требованием расследовать апрельские события в Тбилиси и предложил почтить память погибших в столкновении с советскими войсками демонстрантов. Зал неожиданно для себя самого молча встал. Это была только одна из многочисленных импровизаций, начавшихся буквально с первых минут работы Съезда.
Практически сразу президиум столкнулся с новой для себя проблемой: как считать голоса народных депутатов? Раньше все было понятно — советские депутаты единогласно поддерживали поступавшие сверху предложения, поднимая руки. Но теперь ситуация принципиально иная: нужно точно считать, кто за, кто против, а кто воздержался. Но как это делать в огромном зале на две с лишним тысячи человек? Вот Орлов ставит на голосование состав президиума Съезда, зачитанный с трибуны газосварщиком из Московской области Владимиром Лукиным. Дальше начинается нечто новое.
Орлов: «Кто за предложение… за предложенный состав президиума, прошу поднять руки». Руки в зале поднимаются не быстро и не стройно. Председательствующий не может сосчитать их, поскольку руки в серых пиджаках плохо ему видны. Орлов залу: «Можно мандаты, хотите мандатами еще раз переголосовать? А?!» Партер повторно голосует мандатами. Видно, что практически все поднимают светлые карточки. Орлов: «Прошу опустить. Против? Воздержался? То есть принимается практически единогласно, я не вижу ни одного, кто против». Так первый подсчет был сделан на глаз немолодого партийца. Выборы народных депутатов СССР. Фото: Сергей Воронин / Фотохроника ТАСС.
Новая процедура подсчета рождается прямо в момент второго голосования. Заседание ведет уже Горбачев, занявший свое место в президиуме. Некоторые потом скажут, что это нарушение Конституции, потому что, согласно ей, весь первый день должен был председательствовать глава ЦИК. Однако не это в данной истории самое интересное, вернемся к сюжету. Горбачев поставил на голосование предложение прекратить «обмен мнениями» по поводу повестки дня. Версию президиума предложил будущий президент Казахстана Нурсултан Назарбаев, альтернатива поступила от депутатов Сахарова и Попова. Зал поднял руки, но вдруг Горбачев сказал: «Надо выработать механизм подсчета». Он предложил состав счетной комиссии из самих депутатов, очевидно, в спешном порядке подготовленный аппаратом президиума.
Счетная комиссия во главе с председателем Оренбургского облисполкома Александром Костенюком приступает к работе. Но теперь новая проблема — подсчет голосов занимает довольно много времени: нужно сосчитать голоса в своем секторе, потом сообщить их комиссии. Мобильной связи еще нет, эсэмэску не отправишь. Приходится идти до одного из установленных в зале телефонных аппаратов или непосредственно до стола комиссии. Подведение итогов голосования по любому вопросу занимает около пяти минут. Все это время зал ждет результатов, что явно не способствует рабочей обстановке. Вскоре будущий президент Литвы Витаутас Ландсбергис напомнит, что голосовать нужно за каждое из поступивших предложений в отдельности независимо от того, что первое уже набрало большинство голосов. В частности, повестку дня Сахарова на голосование не ставили, потому что вариант Назарбаева получил «абсолютную поддержку». Подсчет голосов становится еще более долгим. Голоса «за» для экономии времени не считают, потому что их явно больше. Иногда, чувствуя усталость и раздражение зала, Горбачев снова сам считает голоса и констатирует результат: «Подавляющее большинство!» Так, в частности, было принято решение о передаче прав председательствующего самому Михаилу Сергеевичу.
Одиночество Горбачева
Лояльное президиуму большинство вскоре с подачи депутата Афанасьева станут называть «агрессивно-послушным» и «сталинско-брежневским». Благодаря его поддержке Горбачев мог с первых дней двигаться по повестке дня, не спотыкаясь на каждом шагу. Однако это большинство было бесполезно при формулировании и реализации необходимых стране реформ. Будущее зависело не от них, а от меньшинств. Первым таким меньшинством стали столичные либералы из «московской группы», практически сразу же преобразованной в Межрегиональную. Свою субъектность с самого начала стали проявлять депутаты от республик, особенно «прибалтийских», как их тогда называли. Наконец, впоследствии на III и IV Съездах оформилось активное меньшинство консерваторов вокруг группы «Союз». „

С либералами из Межрегиональной депутатской группы Горбачев поссорился практически на первом же заседании Съезда, точкой невозврата стал публичный конфликт с Сахаровым под гогот и топот значительной части зала.
Однако первая крупная стычка с консерваторами на самом деле произошла еще раньше, когда на апрельском предсъездовском пленуме ЦК КПСС секретари обкомов российского Нечерноземья (будущего «красного пояса») обвинили Горбачева в пренебрежении интересами русских по сравнению с республиками, которые в тот момент получали значительные дотации из центра и одновременно вели разговоры о региональном хозрасчете. Раздражение этой группы проявилось на первом же заседании Съезда. Когда вслед за Сахаровым на трибуну был тут же приглашен Гавриил Попов, кто-то недовольно выкрикнул с места: «Демократы у нас всегда будут выступать — Попов, Сахаров, Собчак!» Cажи Умалатова во время выступления на заседании Четвертого Съезда народных депутатов СССР. Фото: Юрий Лизунов, Александр Чумичев / ТАСС.
На IV Съезде Сажи Умалатова из группы депутатов «Союз» потребует импичмента Горбачева, в то же самое время о своем выходе из состава советского руководства объявят кремлевские либералы Эдуард Шеварднадзе и Александр Яковлев. Чем дальше, тем изоляция Горбачева будет становиться все заметнее. Своего апогея она достигнет в тревожные дни августовского путча 1991 года. Собравшийся в начале сентября 1991-го V внеочередной Съезд окажется коротким и самым тихим, фактически депутаты откроют кингстоны и объявят о затоплении своего судна. До окончательного роспуска СССР останется два месяца.
В мае 1989-го об этом довольно скором будущем еще никто не знал. Поднявшись в президиум и заняв место председательствующего, Горбачев пообещал «успешно вести этот корабль к намеченным целям». Перед ним в партере Кремлевского дворца съездов сидели 2155 человек, всего на Съезд было избрано 2249 депутатов. В истории ничего не бывает придумано нарочно и тем более спланировано заранее. Однако хорошо известно, что на «Титанике» в свое время плыло 2240 человек пассажиров и команды. Депутатов Съезда было всего на девять больше. Три года спустя первый советский парламент постигла судьба самого большого пассажирского судна в мире.]]> Mon, 07 Jul 2025 15:02:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/07/vot-takaia-kasha-byla-v-golovakh-u-liudei-sobiravshikhsia-peredelat-stranu https://gorby.media/articles/2025/07/07/vot-takaia-kasha-byla-v-golovakh-u-liudei-sobiravshikhsia-peredelat-stranu Сопредседатели Межрегиональной депутатской группы: Юрий Афанасьев, Борис Ельцин, Андрей Сахаров, Гавриил Попов. Фото: Архив Президентского центра Б.Н. Ельцина.

18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ МЕДИАПРОЕКТ «ГОРБИ МЕДИА», ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА МЕДИАПРОЕКТ «ГОРБИ МЕДИА».
— С чем все-таки была связана эйфория, охватившая страну во время съезда? C начавшейся политизацией масс или с шоком от того, что в телевизоре народные избранники говорят то, что думают? Николай Травкин во время работы I Съезда народных депутатов РСФСР. Фото: Дмитрий Соколов / ТАСС.
— Политизация масс началась раньше, с приходом Горбачева, поскольку именно он дал свободу прессе и телевидению, до сих пор у нас невиданную. На мой взгляд, это было самое прекрасное время для средств массовой информации. Почему? Потому что цензура снята, СМИ выпущены на свободу, а государство продолжает их содержать. Говорите что угодно, а зарплату мы вам будем платить, как будто мы вами еще командуем. «Огонек», «Московские новости», «Московский комсомолец», «АиФ» — они страну разбудили и возбудили. Причем возбудили у людей не столько ожидание свободы, сколько настрой митинговать за лучшую жизнь. И съезд был похож на такой большой разрешенный митинг.
— Действовало ли на депутатов внимание страны, или вы хотели высказаться вне зависимости ни от чего?
— Тех, которые хотели высказаться, было меньшинство. Но это было энергичное меньшинство. Это были люди, которые имели серьезные претензии к власти, к правящей КПСС. Они были действительно за перестройку. И им было что сказать. В основном это были демократически настроенные депутаты. „

Консервативное большинство сидело тихо, послушно. Хотя было понятно, что их в зале много больше, чем демократов. Точное определение им дал Юрий Афанасьев — «агрессивно послушное большинство».
Но как только заканчивалось заседание съезда, происходила метаморфоза. Выходишь из кремлевских ворот в город, а люди по обе стороны стоят и кричат, увидев знакомое по телевизору лицо: «Ельцин! Ельцин! Собчак! Собчак!» Мы шагаем под эти крики, внутренней гордостью переполняемся, а известные номенклатурные лица, показавшие себя по тому же телевизору ретроградами, идут как побитые и заплеванные. Это сильно контрастно выглядело: абсолютное большинство внутри Кремлевского дворца съездов, выходя на улицу, превращается в абсолютное меньшинство. Голова кружилась. Нам казалось, что это весь народ за нас. И раз народ в нас так верит и так нас любит, то мы все для него сделаем. В мозгах перещелкивало, картинка рисовалась такая: мы умные, в нас верят, мы все знаем, берем власть, принимаем хорошие и, главное, справедливые законы — и жизнь налаживается. То есть для перемен к лучшему необходимо лишь одно — изгнать из власти старых пердунов, которые думают только о своем благополучии. А то, что за стенами съезда в 11 часовых поясах живут 288 миллионов человек, просто не приходило в голову. Мы не задумывались, что замена власти вверху не меняет страну, что люди остаются теми же. Нужны были изменения, которые заставляли бы людей стать соучастниками событий. Не активными наблюдателями и болельщиками, не только митингующими, а именно соучастниками. Со своим фронтом работ, со своей долей ответственности за результат. Если не углубляться, речь идет о построении реального института местного самоуправления.
— Мы — это кто?
— На съезде сразу обозначились две силы. Одна сила — те, кто считал, что да, нужны какие-то улучшения, но ни в коем случае нельзя сдавать позиции марксизма-ленинизма, позиции построения социализма — мы никогда не допустим, чтобы здесь был капитализм. Вторая сила выступала в жесткой оппозиции к первой — демократы организовались в Межрегиональную депутатскую группу. И я в нее сразу вошел. Вот это и есть в моем изложении — «мы».
— Вы даже были членом Координационного совета Межрегиональной группы.
— В Межрегиональной депутатской группе было пять сопредседателей: Ельцин, Пальм (от Эстонии), Афанасьев, Сахаров и Попов. В Координационный совет входило, наверное, человек 20–25. А всего в МДГ, мне кажется, человек 140 было. «Мы улучшим то, что есть, будет нормально и с продуктами, карточки не потребуются, жизнь будет улучшаться» — это тезис генсека М. Горбачева. А тезис демократов, который тогда громче и понятнее всех звучал от Ельцина: улучшить с этими ребятами мы ничего не сможем — они не дадут. Только заменив их и полностью отодвинув от власти КПСС, мы — настоящие и боевые демократы — дадим народу хорошую жизнь.
— Вы были за отмену 6-й статьи?
— Да, я был за отмену 6-й статьи, но это отдельная тема. Александр Николаевич Яковлев убеждал Горбачева, что надо переходить к многопартийности. Но Горбачев продолжал верить в живительную силу КПСС. Да и демократы этому значения не придавали: «Зачем создавать партию, у нас же есть Ельцин и движение «ДемРоссия», чтобы его поддерживать». У меня не было безоглядной веры ни в Ельцина, ни в Афанасьева с Поповым, ни в «ДемРоссию». Потому что, когда Ельцин обещал скорые перемены — ну если не через полгода, так через год, будет как в Европе, — я понимал, что это невозможно. Я имел понятие, что из себя представляет страна. В связи с распространением коллективного подряда я много ездил, меня посылали делиться опытом в разные концы страны, начиная от БАМа и заканчивая практически всеми республиками. То есть я видел, в какой мы яме и какой глубины и длительности реформы предстоят.
— Радикалом не были?
— Не был. На заседании Межрегиональной группы с подачи Афанасьева встал вопрос об оппозиции: «Нам хватит стесняться, мы должны преодолеть себя и документально начать именоваться оппозицией». Оппозиция воспринималась как слово тогда еще… ну много слов входило в обиход, значения которых до конца мы не осознавали. Для меня это было что-то такое… не из нашей жизни. Да и потом все, что на тот момент было сделано, связанное с демократизацией, со свободой и т.д., сделал Горбачев. Мы-то пока ничего не сделали, и, ничего не сделав, объявляем Горбачеву войну. И когда зашла об этом речь на заседании МДГ, я выступил, и кто-то из зала меня спросил: «Так вы кому больше верите — Горбачеву или Афанасьеву?» Я говорю: «Горбачеву». Ну все, это значит, «ренегат какой-то затесался в наши ряды»… Но вообще-то они сильно со мной не связывались. Просто я чувствовал, что шло серьезное обострение, прежде всего, по персоне Горбачева, а я был категорический противник обострения. Считал, что наша задача влиять на Горбачева и перетягивать его на нашу сторону. Съезд народных депутатов СССР, 1989 год. Выступление Юрия Афанасьева. Фото: Юрий Лизунов и Владимир Мусаэльян /Фотохроника ТАСС.
— Как вы отнеслись к выступлению Сахарова, заговорившего о новом проекте Конституции? Почему он вызвал такое неприятие большинства, впервые появившись на широкой публике?
— Лично мне его выступление с проектом Конституции показалось несколько наивным. Сразу подумал: он, наверное, теоретик, нигде не был, по стране не ездил… Разбить ее на десятки частей, сделать из каждой стопроцентно самостоятельные государства? За центром у него вообще никаких полномочий не оставалось, они были договорные. Кто о чем договорится, вот такие полномочия и отдает центру. Не захотел отдавать — не отдал, ну у меня это как-то не умещалось в голове.
— Сахарова в зале зашикали, почему его даже демократы не поддержали?
— Поддержали, но демократов — 140 человек, а съезд-то — две с половиной тысячи, поэтому как ни поддерживай… Плюс телевизор — куда повернут экран, ту картинку и покажут. Но главное, у агрессивного большинства было внутреннее презрение к Сахарову. Разве можно так говорить о социализме? Как это переделывать его основы? Помните, вышел на трибуну «афганец» с ампутированными ногами (Сергей Червонопиский. — Ред.). Он и высказал всю эту накопившуюся ненависть к академику. Как ему хлопали! Зал вставал. Или выступает Бондарев: «Горбачев поднял самолет в воздух, а маршрута не знает, где посадка, не представляет». Бурные аплодисменты. Даже не 90, а 95% делегатов — это были люди, заточенные не на будущее, а задолбанные марксизом-ленинизмом.
— Кто-нибудь последовал примеру Сахарова, который ушел со съезда и не стал голосовать за Горбачева, когда того выбирали председателем Верховного совета?
— Я этого эпизода даже не помню. Помню только, он идет, а ему возмущенные крики в спину.
— Как вы отреагировали на решение литовской делегации покинуть зал, когда требование прибалтийских республик полного хозрасчета и самостоятельности не нашло понимания?
— Понимаете, вот я был в Эстонии на строительстве завода, километров 20 от Тарту. Ну место это не назвать хутором, может, домов 30–40 хуторного типа. По вечерам в пивной, типа нашей, только поскромнее, собирались жители. Ты заходишь туда, что-то говоришь, а тебе: «Не понимаем по-русски». Вот эта сильная прохлада между прибалтами и нами ощущалась. Потом, они же на наших, российских, ресурсах, сидят.
И еще полного хозрасчета захотели… Как это вы будете сами? Хотя про выход из СССР они тогда еще не говорили.
— Это был подрыв социалистической экономики, против которой никто на съезде не выступал?
— Да, абсолютное большинство сразу топило в возмущенных аплодисментах все эти идеи. Даже демократическая часть съезда выражала неудовольствие: мол, Россия кормит остальные республики, а они еще и самостоятельности требуют. Вот вообще бы от них отсоединиться — сразу заживем, не хуже Европы. С нашей-то нефтью, газом, лесом и алмазами. Да и народ у нас ужас какой талантливый. А они, кстати, подобно нам, проводили там у себя в жизнь лозунг: «Хватит кормить Москву». Академик Андрей Сахаров и Народный депутат СССР Сергей Васильевич Червонопиский в ходе полемики. Фото: Олег Иванов / Фотохроника ТАСС.
— Кто заводил эти скандалы?
— В зале дирижера не было видно. Другое дело, сидит делегация, например, Таджикистана в зале, а их первый секретарь в президиуме. И если что не так, он оттуда мог недовольное или довольное лицо сделать. А потом, когда съезд уже избрал председателя, то он сидел среди своей группы делегатов, и как им хлопать, было понятно каждому.
— Из азиатских республик большие делегации были?
— В зависимости от количества населения. Но дело-то не в этом. Другой народ, своя культура, вера и т.д. То есть соображение, что страна искусственно слеплена, что нет объединяющего начала, кроме страха и денег, уже тогда было. Что общего у крестьянина в Тамбовской области и у дехканина в Средней Азии? Да ничего. И когда обруч стал слабеть, все и покатилось в разные стороны. Мне и тогда было понятно, что реформа госустройства должна быть довольно глубокая. Но не до полного развала.
— При этом на съезде говорили про социалистический рынок. Что это такое?
— Что такое социалистический рынок, никто не понимал, но о нем говорило большинство на съезде: «Социализм с человеческим лицом». О нем говорил и Ельцин. Ведь его программа, изложенная уже на Российском съезде по выдвижению в президенты, включала заявления: мы социализм не собираемся рушить, мы будем строить социализм с человеческим лицом. Как Чехословакия, а может быть, даже шведский социализм, где предусмотрена и социальная защита, и социальный пакет, и одновременно конкуренция и изобилие. Вот примерно такая каша была в головах у людей, собиравшихся переделать страну. Эта каша была и у меня, но она не так круто была заварена, потому что я был, считай, только со стройплощадки и прекрасно понимал, насколько поддержка народа зависит от того, как жизнь будет соответствовать обещаниям власти и политиков.
— Вместо этого рост социальной напряженности, преступности, коррупции, пустые полки в магазинах… Как думаете, если бы Казанник на съезде не уступил место Ельцину в Совете Национальностей Верховного совета, то его биография сложилась бы иначе?
— Не думаю, так или иначе, он бы пришел к власти. Люди ему верили. Люди очень хотели, чтобы им быстро сделали лучше.
— В какой момент перестали верить? „

— Сначала у Горбачева был рейтинг 107%. Горбачев как вышел в Питере (тогда еще в Ленинграде) на площадь, люди обалдели — живой Бог спустился! И он с ними на нормальном языке разговаривает:
«Мы — сверху, вы — снизу номенклатуру, бюрократию искореним». — «Да! Да!» — «Жизнь хорошая будет». Год проходит, второй, третий, пятно на лбу заметили — меченый. Ельцин появился: «А вот я…» Ельцин пообещал еще лучшую жизнь и быстрее. Народ же не за свободу голосовал.
— А за лучшую жизнь.
— Да, за свободу голосовала и понимала свободу небольшая часть интеллигенции, которая «возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», «звездное небо над головой» и т.д. Делайте, твою мать, перестаньте токовать, словно тетерева, создавайте партию, убеждайте народ в правильности своих идей… Нет, все за руки держатся, никак расцепить не могут…
— Уже никто и за руки не держится…
— Это да. Но поздно пить боржоми… Вообще, что ни говори, но при Горбачеве прошли самые честные выборы. И нардепов СССР, и нардепов РСФСР, и президента России Бориса Ельцина. Все эти выборы были при Горбачеве. Была гласность, свобода слова, и власти опасались пользоваться административным ресурсом… Ну а потом уж к власти пришли мы, демократы.
— Вы согласны с довольно распространенным мнением, что съезд начался в одной стране, а закончился в другой?
— Съезд народных депутатов был скорее не «новой вехой», а завершающим событием, ставящим точку в существовании СССР.]]> Mon, 07 Jul 2025 07:32:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/07/07/eto-poslednii-nomer-gorbi https://gorby.media/articles/2025/07/07/eto-poslednii-nomer-gorbi 23-й выпуск «Горби».
Дорогие, любимые читатели и авторы!
Вы видите обложку последнего номера «Горби» — журнала нового мышления.
Наша с вами увлекательная интеллектуальная прогулка длиной в 23 номера завершена. Она длилась почти два года. И прервалась. Но не потому, что мы то ли устали, то ли друг другу надоели, то ли разочаровались в ценностях и смыслах, объединивших нас вокруг этого журнала. Просто ее прервали те, кто к свободным прогулкам не склонен.
Но жизнь многообразна и непредсказуема в своих проявлениях. А стремление к поиску истины, к миру и справедливости затоптать невозможно.
Так что не будем унывать и произнесем вместе лозунг: «Делай как надо. И будет… как надо». Еще увидимся!
Ваш Андрей Липский, главный редактор]]> Wed, 18 Jun 2025 08:04:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/18/nelzia-dopustit-obidy-na-narod https://gorby.media/articles/2025/06/18/nelzia-dopustit-obidy-na-narod Выборы народных депутатов СССР, 16 февраля 1989 г. Фото: Виктор Кошевой / Фотохроника ТАСС.
С самого начала перестройки Михаилу Горбачеву предлагалось, в частности Александром Яковлевым, создать из одной партии по крайней мере две, что было бы естественным шагом по демократизации политической системы и создало бы более внятную базу сторонников перемен. Как, впрочем, и «лично» их инициатора. Но Горбачев неизменно отвечал: «Еще рано».
Маневрируя между либеральным и консервативным крыльями в руководстве ЦК, он не расставался с идеей реформирования партии. Но какого и как? Подсказали, впрочем, сами события: «руководящая и направляющая» партийная монополия размывалась сама, центр власти постепенно сдвигался со Старой площади, причем в строгом соответствии с решениями XIX партконференции в 1988 году. Они предполагали формирование нового органа власти — Съезда народных депутатов. 2250 мест должны были заполнить депутаты, на две трети избранные непосредственно гражданами. Власть перестраховывалась — 750 мест было, как столики в ресторане, зарезервировано за «общественными организациями», в том числе 100 мест должны были принадлежать КПСС — «красной сотне».
Выборы получились настоящими: с треском проиграл ленинградский партийный начальник, состоялся скандал в Академии наук, где в список от нее возвращали Андрея Сахарова, в Москве с 89% поддержки победил Борис Ельцин. „

Торжество демократии не могло не иметь оборотную сторону — потерю партией контроля за общественными процессами.
Поражение сам Горбачев пытался представить победой, потому что 85% депутатов были членами партии. Сторонников консервативной линии такая интерпретация произошедшего едва ли утешала: они, собственно, и боялись появления внутри КПСС «второй партии» — ориентированной на перемены и получившей от нее свои выгоды в виде продвижения во власть. Забаллотированы были 30 секретарей обкомов и крайкомов, «соль» партийной земли, и в целом 20% секретарей парторганизаций. Леонид Абалкин во время работы I съезда народных депутатов СССР в Кремлевском Дворце съездов. Фото: Юрий Лизунов и Эдуард Песов /Фотохроника ТАСС.
Горбачев готовился к послевыборному заседанию Политбюро, которое состоялось 28 марта 1989-го. И документ, который мы воспроизводим на этих страницах, вероятно, представляет собой набор аргументов генерального секретаря в пользу его трактовки выборов как одновременной победы и партии, и демократии, и перестройки.
То заседание Политбюро, как и почти сразу последовавший за ним пленум ЦК, оказались тяжелыми и паническими. „

Как писал сам Горбачев, «впервые за все годы моей работы, да и генсеков до меня, Политбюро вышло из повиновения. Открыто!».
Набросок (возможно, его надиктовка), к которому генеральный секретарь добавил несколько рукописных пояснений для самого себя, назывался «К вопросу о предварительных политических итогах состоявшихся выборов народных депутатов СССР». Михаил Сергеевич правил текст:

«Сегодня надо, чтобы у товарищей, которые не получили большинства в ходе голосования, не потерялась уверенность в работе. И уж во всяком случае, чтобы они не считали себя жертвами демократии. Они должны продолжать работу. И уж совсем нельзя допустить обиды на народ». Записка о предварительных итогах выборов. Источник: архив Фонда Горбачева.
К машинописным тезисам Горбачев дописал от руки:

«Мы получили реальную картину настроений в обществе: люди наши «за» перестройку, но они не удовлетворены тем, как она идет.
Но самое главное — защита продвижения перестройки «практическими делами», в экономике прежде всего.
Двигать этот процесс через активную кадровую политику».
Кадровые перемены и впрямь назрели, если на Политбюро твердыми сторонниками первого лица оставались Вадим Медведев, Александр Яковлев и Эдуард Шеварднадзе, а Михаил Сергеевич увещевал остальных: «И никакого затыкания рта позволить нельзя, этим авторитета не завоюешь».
На пленуме Горбачев говорил о том, что «надо не допустить уменьшения роли партии в демократизации страны». Но, по оценке Анатолия Черняева, на его заседаниях правила бал «Нина Андреева». Своего рода «коллективная Нина Андреева».
Вот хотя бы цитата из выступления ультраконсервативного первого секретаря Краснодарского крайкома КПСС, будущего первого секретаря ЦК КП РСФСР Ивана Полозкова: «Вот Ельцин говорит, что не надо выдвигать кандидатуры от партии. А от кого? Вчера я видел, как на митинге в Лужниках небритые молодцы предлагали свой план проведения Съезда. Что, от них будем принимать кандидатуры, им доверим свой народ — этим подонкам?! От этих юнцов будем принимать рекомендации?» Записка об итогах выборов. Источник: архив Фонда Горбачева. Источник: архив Фонда Горбачева. Источник: архив Фонда Горбачева.
В конце апреля Горбачев собрал узкий круг тех, кого он считал соратниками, и своих помощников, чтобы определиться с подготовкой к Съезду. Генеральный секретарь вспоминал: «Уж не помню, кто первый сказал, но все поддержали: отныне съезды народных депутатов, а не съезды КПСС становятся главными политическими форумами, определяющими жизнь страны».
Так оно и получилось. Центр власти постепенно уходил со Старой площади. Демократизация внутри КПСС, с одной стороны, оказалась невозможна в условиях преобладания в ней консерваторов на всех уровнях, с другой стороны, партия не могла уже быть двигателем перемен сверху. Потому что процессы демократизации пошли снизу.
Сразу после Съезда Анатолий Черняев записал в своем дневнике:

«Вообще все это до жути странно — на глазах разваливаются столь привычные авторитеты власти. Готов ли к этому сам М.С.? Он ведь накануне Съезда опять собирал секретарей обкомов, инструктировал их, давал им понять, что они — опора. А эту опору на выборах в Совет национальностей прокатили, попали туда только три секретаря обкома. Это ли не сигнал для партаппарата! Им остается либо уходить, либо ощетиниться».
Да, Горбачев продолжал маневрировать, чтобы не раскачать и не лишить управляемости и свою собственную лодку. Для себя он сделал вывод, который потом сформулирует так: «Выборы выявили, что авторитет КПСС упал сразу, как только ее перестали бояться. Доверие коммунистам люди оказывали уже не как представителям могущественной властной структуры, а как личностям». „

Стоило выдернуть стержень — тотальный контроль и насилие, как «ядро политической системы» стало переживать эрозию.
А дальше — новые Съезды, отмена 6-й статьи Конституции о руководящей и направляющей роли КПСС, введение поста президента СССР. Власть переехала. Советский Союз это не спасло. Зато в истории страны было время вдохновляющей демократии.]]> Wed, 18 Jun 2025 08:01:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/18/generalnye-shtaty-genseka https://gorby.media/articles/2025/06/18/generalnye-shtaty-genseka «Открытие Генеральных Штатов». Картина Огюста Кудера.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА
В 1789-м король Людовик созвал Генеральные штаты, и началась революция сверху. Началась не только потому, что третье сословие вышло на арену истории, но и потому, что люди стали обсуждать политику, обыватели ощутили себя гражданами. Частное дело авторов «Энциклопедии» превратилось в общее дело народа.
Ровно через 200 лет Михаил Горбачев объявил демократические выборы делегатов I Съезда народных депутатов, и началась революция снизу. Началась не только потому, что людям разрешили говорить о наболевшем, но и потому, что производство политических решений было вынесено на всеобщее обозрение; трансляция съезда превращала обывателя, «совка» в ежедневного участника событий, революционно настроенного гражданина.
Тут сами собой напрашиваются параллели: „

любой революционный процесс проходит через общие этапы: энтузиазма, сговора, интриги, кровопролития, реставрации, реакции, реванша.
И если даты «запуска» великих революций совпадают, то это совпадение продлится. Франция: к 1791 году революция вступила в фазу заговоров, король попытался бежать, «его поймали, арестовали, велели паспорт показать». Россия: в 1991 году контрреволюционный заговор коснулся Горбачева, он был блокирован ГКЧП в Форосе, а когда вернулся в Кремль, от его власти уже ничего не осталось. Франция: в 1793-м революцию «мрачили мятежи и казни», не стало Марии Антуанетты, на плаху отправили короля. Россия: в 1993-м ельцинисты стреляли чушками по Белому дому, баркашовцы шли в атаку на мэрию, громили «Останкино», защитники Верховного совета до полусмерти избивали Александра Брагинского, заместителя главы правительства Москвы.
Но все это слишком красиво, слишком изысканно. А правда истории очень проста: открывшийся 25 мая 1989-го I Съезд народных депутатов произвел переворот в системе, взглядах и эмоциях. Система откликалась на «живое творчество масс», как любил повторять Горбачев. Взгляды менялись; советский человек, привыкший к инфантильности («что они с нами делают…»), привыкал к тому, что управляет политическим процессом — и несет ответственность за все последствия. А эмоции — важнейшее условие успеха; нет переживания политики как личного дела — нет перемен мироустройства, только косметический ремонт. Первый съезд народных депутатов СССР. На снимке: академик Дмитрий Лихачев дает интервью аргентинскому телевидению. Фото: Игорь Зотин и Анатолий Морковкин / Фотохроника ТАСС.
К маю 89-го перестройка вторглась в жизнь десятков, даже сотен миллионов. Медиа распространялись вширь, дискуссия превращалась в норму, становилась ежедневным опытом. Программа «Взгляд», запущенная в 1987-м, все глубже уходила в ночь, и все равно ее смотрели все, без деления на «целевую аудиторию», «возрастные характеристики», «имущественное положение». Артем Тарасов объяснял, почему заплатил миллионные партвзносы на свои кооперативные доходы; Шод Муладжанов защищал идеи денежного равенства; режиссер Марк Захаров, ехидно морщась, словно у него изжога, предлагал похоронить Ленина. На центральных улицах советских городов традиционно размещались бесплатные газетные витрины; начиная с 87-го в них вывешивали свежие полосы «Московских новостей» и «Советской России», «Московской правды» и привычной «Комсомолки». И люди толпились у этих витрин, вставали на цыпочки, толкались и яростно спорили.
Но никакая перестроечная пресса, никакой свободный телевизор не могли сравниться с откликом на политический прямой эфир. Потому что в нем совершались дела, которые меняли ход истории — и частной жизни. Страна превратилась в гигантскую секту Свидетелей; мне было 27; я был ее частью, адептом. Ради нее поменял расписание. Вставал намного раньше и ложился позже, чтобы работать работу, а дневное время отводил тому, что было важнее работы. И даже личной жизни.
День мой строился так. В шесть подъем, три часа на пахоту, в 10 утра выгул двухлетнего сына. А под его прикрытием — включение в потоки новостей. Я усаживал сына в коляску, пристраивал на плечо огромный рижский транзистор «Спидола» размером с маленький чемоданчик весом три с половиной кило и отправлялся в перестроечное путешествие. Проходил мимо лавочек, засиженных пенсионерами, краем уха ловил: «А Рыжков обещал…» Пересекал перелесок, где местные пропойцы резались в домино, пили мутное пиво из пятилитровых банок и слушали «генсока» Горбачева: на ветке обычно висел портативный приемник, включенный на полную громкость. Поднимался с коляской на взгорье, откуда сыну открывался вид на электрички, и слушал съезд, пока он наблюдал за поездами. Рядом стояли другие отцы, кто с приемником WEF, кто с комиссионным «Грюндигом», кто вообще с японским «Сони». „

Дети ждали поездов, папы ждали новостей, все были довольны друг другом. Вернувшись домой и убаюкав сына, я ставил на кухонный стол «Спидолу», хлебал какой-то супчик и снова слушал.
Какое счастье — детский дневной сон, ты сам себе принадлежишь, точнее — Собчаку и Лихачеву, спортсмену Власову и депутату Оболенскому…
Кстати, сыну был подарен заяц Травкин, сшитый из тряпочек и набитый ватой; зайца он любил и спал немного дольше. А когда он все же просыпался, что же, был манеж, а в манеже разные приятные игрушки. Потому что приходило время телевизора, когда слуховые образы минувшего дня превращались в визуальные объекты. Скрипучий, высокий, въедливый, всесокрушающий и беззащитный голос Сахарова соединялся с сутулой фигурой. Толстый голос надежного функционера Лукьянова вселялся в седовласого, очень спокойного дяденьку. А риторически заточенный голос Собчака странно гармонировал с щеголеватым пиджаком профессора.
Под сурдинку новостей сын неохотно засыпал. Наверное, ему снилась политика. А я садился работать работу. При одном условии: если не было в тот день программы «Взгляд» или вальяжного выпуска «До и после полуночи» Владимира Молчанова, который задолго до Станислава Гово-рухина угадал запрос на тему «Россия, которую мы потеряли». Если же выпуски были — приходилось не спать вообще. Александр Любимов и Влад Листьев. Программа «Взгляд», 1987 год. Фото: личный архив Александра Любимова.
Понятно, что это была эйфория, вдохновляющая и опасная. Действовал эффект отложенного спроса; прожив всю жизнь в медийной колбе, из которой выкачали воздух, невольно пьянеешь от глотка свободы. «Свобода приходит нагая, / Бросая на сердце цветы. / И мы, с нею в ногу шагая, / Беседуем с небом на ты». Революция дело хмельное, так было и будет всегда; а там, где хмель, неизбежно похмелье. Но это недостаточное объяснение. Главное было в другом. До начала перестройки часто приходилось слышать: ничего изменить невозможно, откуда взяться лидерам, мы потонем в старческом маразме. И что же? Стоило убрать барьеры и открыть запаянные шлюзы, как движение само собой восстановилось. Старая номенклатура отступила, ни один ленинградский начальник не сумел прорваться через выборы. Зато из ниоткуда появились новые вожди.
Это были молодые лидеры, объединившие вокруг себя команды, как Илья Заславский, который взял под свой контроль Октябрьский район столицы. И хитроумный экономист Гавриил Попов, который вскоре возглавит московскую мэрию, а потом умело сдаст бразды правления Лужкову… Это были зрелые гуманитарные авторитеты, как Сергей Аверинцев, христианский мыслитель, отрешенный автор «Поэтики ранневизантийской литературы», лингвистический академик Вяч. Вс. Иванов или писатель Залыгин. И опытные начальственные игроки, как главный редактор журнала «Огонек» Коротич, между делом сочинивший песню «Переведи меня через Майдан». Или бывший руководитель Всесоюзной пионерской организации Юрий Афанасьев, который вбросил великую формулу «агрессивно-послушное большинство». Первый урок первых дней первого съезда: „

любые разговоры о том, что реформы нельзя начинать, потому что некому их делать, равно как рассуждения о несменяемости кадров, бессмысленная и пустая трата времени.
Стоит исчезнуть барьерам, и кадры появятся сами собой. Да, несовершенные, подчас неотесанные, но обучаемые и харизматичные. Способные на широкие жесты, как решение депутата из Омска Алексея Казанника уступить свое место в Верховном совете забаллотированному Борису Ельцину. И на мелкие интриги тоже. Но главное — они есть. Михаил Горбачев и Гавриил Попов беседуют во время одного из перерывов между заседаниями. Фото: Владимир Завьялов /Фотохроника ТАСС.
Второй урок: человек, сформированный тотальной эпохой, мгновенно вовлекается в процесс и быстро обретает навыки политического самоуправления. Мы ощутили себя избирателями, которые гордятся теми, за кого голосовали, — или же испытывают стыд; но в любом случае — полную причастность. И это заставляло наблюдать за ними ежечасно, обучаясь гражданской активности. Третий урок: банальный. Либо ты занимаешься политикой, либо она тобой. И лучше наша избирательская слежка за народными избранниками, чем избирательная слежка — за нами. Которая становится моделью управления, когда исчезает открытость. Четвертый урок: политика не допускает совершенного залога. Все, что удалось на этом повороте, не будет гарантировано на следующем. Подъем не избавит от провала, провал не закроет подъема. Поэтому всегда держите наготове старые транзисторы «Спидола», даже если кажется, что их время вышло.
Да, кстати, об исторических параллелях и забавной доморощенной нумерологии. Мы остановились на 1793/1993-м. А там имеется интересное продолжение. Захлебнувшись в собственной крови, Французская революция начала поиск собственного усмирителя. Того, кто сумеет ее остановить, распылить ее энергию в колониальных войнах, снова приучить к имперскому порядку, но при этом узаконив новые элиты. С такой задачей может справиться лишь человек, не связанный ни с выбывшей аристократией, ни с прибывшей революционной знатью, ни с олигархией. Не имеющий обязательств. Не боящийся насилия. И намеренный подмять под себя изменчивый мир. Через 10 лет после созыва Генеральных штатов, в 1799-м, случается 18 брюмера молодого полковника Бонапарта, только что ставшего генералом. 16 августа 1999-го в России назначен новый премьер, пожелавший навсегда остаться подполковником. 1804: пожизненное консульство с перспективой императорства.
Но на этом рифмы кончились. И начался верлибр.
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Mon, 16 Jun 2025 07:45:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/16/vozmezdie-prestuplenie-i-popytki-nakazaniia https://gorby.media/articles/2025/06/16/vozmezdie-prestuplenie-i-popytki-nakazaniia Нанкинский трибунал. Подсудимый Хисао Тани на судебном заседании. Фото: архив.
Глава 2.
(Начало в №20)
Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели… Семен Гудзенко, 1945 Лига Наций
Уставные цели Лиги Наций были исключительно возвышенны и благородны. Они включали в себя и разоружение, и предотвращение военных действий, и обеспечение коллективной безопасности, и урегулирование споров между странами путем дипломатических переговоров, и даже — ау, зеленые! — улучшение качества жизни на планете. Как таковая она протянула около четверти века — от конца одной мировой войны до конца другой, но стать высшей лигой справедливости и согласия у нее не получилось.
В продутых либеральным сквозняком и украшенных карикатурными цилиндрами головах президентов и премьеров еще долго свистело победительское чванство вперемежку с наивным пацифистским романтизмом. Например: согласно доктрине Келлога-Бриана (см. сноску 1) о войне как о способе разрешения конфликтов, отныне — на словах — и думать не смей!
Вот только кого это останавливало, когда речь заходила о расширении или основании империй? По земному шару оставалось еще столько незахапанных заморских колоний! Или, на худой случай, спорных смежных территорий по фронтирам неотмаркированных границ. „

Призванная служить миру и стать его новой всемирной архитектурой, Лига Наций с этим явно не справлялась.
Так, не справилась она ни с предотвращением, ни с завершением Чакской войны между Боливией и Парагваем (справился — хотя бы со вторым — консорциум южноамериканских стран и США). Ну а если агрессия и членство в Лиге Наций (да еще в ее совете!) де-юре несовместимы, то и выход прост: к черту Лигу Наций, на выход! Так поступила Япония перед тем, как погибридничать в Китае (Манчжоу-Го и Мэнцзян), или Италия — перед тем, как напасть на Абиссинию (члена Лиги Наций, между прочим) или задружиться с мятежниками Франко. СССР, тоже погибридничав в Испании, но на стороне Республики, избежал исключения из Лиги Наций, и только напав на Финляндию, был из нее с треском изгнан. Германию, развязавшую Вторую мировую войну, даже изгонять не требовалось: она сама, не моргнув, покинула Лигу авансом — еще при раннем Гитлере, в 1933 году.
Единственной страной, с самого начала уклонявшейся от членства в Лиге Наций, но ни на кого между двумя мировыми войнами так и не напавшей, были США: впрочем, не столько из миролюбия, сколько из изоляционизма.
А из постоянных членов Совета Лиги Наций к началу Второй мировой в этом качестве удержались только две страны — Англия да Франция. За 20 постверсальских лет обе они — что рыкающий лев, что кукарекающий петух — настолько облезли и осипли, что из условных победительных флагманов, сверкавших жерлами и огнями на рейдах всего мира, превратились в ржавые баржи с пустыми трюмами, так и норовившие — особенно после мюнхенской пробоины — улечься поскорее на дно.
Между тем основные конфликты зрели в самой Европе, и во второй половине 1930-х гг. европейские игроки с нюхом, явно не полагаясь уже на возможности Лиги Наций, срам коллективной небезопасности стали прикрывать гарусным одеялом из двух-, реже трехсторонних, договоров о вечной любви, крепкой дружбе и бесконечном ненападении.
Но после Мюнхена-1938 Гитлер уже и не сомневался: и эта сеть — бумажная, а все львино-петушиные гарантии — пшик. За самих себя экс-антантисты, может, и повоюют, но за партнеров по этим договорам — нет!
Так что, майне херрен, пора! Альфред Науйокс. Фото: архив.
«Бабушка умерла»: начало и конец войны
31 августа 1939 года, в полдень, штурмбанфюреру СС Альфреду Науйоксу в гостиницу городка Гляйвиц, что на польско-немецкой границе, позвонил лично обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих и произнес два слова: «Бабушка умерла».
То был пароль-фитилек, запустивший шипящий огонек бикфордова шнура прямехонько к тому грандиозному действу, которое потом все будут именовать Второй мировой войной. Звонил постановщик одноактного пролога к ней — ее casus belli. Главный же визионер и режиссер этой Volksbuhne — в одном лице ефрейтор и театрал — Адольф Гитлер: после пожара в Рейхстаге это было для него плевое дело.
Сам пролог занял на своих подмостках всего четыре минуты. Инсценировка внезапного захвата местной радиостанции «польскими бандитами» — с пламенным выходом в эфир — по-немецки, но с отличным польским акцентом! — удалась на славу. Труппу захвата составили кроме диктора несколько головорезов-эсэсовцев и — новое слово в камуфляжной сценографии! — несколько трупов (труппа же!) уголовников-концлагерников из Дахау, облаченных в польскую военную форму и живописно раскиданных по местности для скармливания мухам и прессе. На совещании у Гиммлера (в центре) о ходе расследования покушения на Гитлера, 8 ноября 1939 года. Гейдрих сидит справа от Гиммлера. Фото: Bundesarchiv.
А назавтра, 1 сентября, к четырем часам утра шипящий фитилек добежал до двух родов войск в двух других местах на границах рейха и Польши. В 4.26 — первый боевой вылет люфтваффе и первые бомбы в этой войне — на польские пункты управления на железнодорожной станции Диршау (Тчев). А в 4.45 утра, в Данцигском заливе — а Данциг, по-версальски, это вольный город и порт под эгидой Лиги Наций, — соло уже от кригсмарине: старенький броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», заглянувший сюда накануне с визитом доброй воли, от души и по-доброму обстрелял новенькие польские береговые укрепления на Вестерплатте.
Если Первую мировую с ее двадцатью с лишним миллионами жертв, превентивными депортациями и армянской и греческой резней называли тем не менее и почему-то Великой, то Вторую с ее втрое-вчетверо большим мартирологом, с еврейским и цыганским этноцидами, с бесчеловечными угонами и депортациями гражданских евразийского размаха иначе как Ужасной или Чудовищной не назовешь.
Страны коалиции во главе с Большой тройкой — СССР, Великобританией и США — победили на поле боя в жесточайшей схватке со странами Оси во главе с Германией и Японией. Первым из них пал Третий рейх, дважды — 7 и 9 мая 1945 года — подписывавший акты о безоговорочной капитуляции (см. сноску 2). После этого вермахт, правда, еще покуражился около недели: в Курляндии, в Судетах, в дельте Вислы (см. сноску 3), в Ла-Рошели, в Словении и Тироле и еще на островах — греческих Крите и Родосе, британском Олдерни и голландском Текселе. Акт о капитуляции Японии.
Самый последний «очаг сопротивления» довольно курьезен: на Шпицбергене норвежские охотники на тюленей наткнулись на забытую метеостанцию вермахта — 10 полярных метеорологов, потерявших связь с Берлином еще 29 апреля 1945 года, узнали о капитуляции Третьего рейха только от арестовавших их охотников. Произошло это 4 сентября — двумя днями позже даже того, как на борту линкора «Миссури» в Токийском заливе был подписан акт о капитуляции Японии.
Среди подписавших этот акт — и генерал-лейтенант Константин Деревянко, советский уполномоченный при генерале Дугласе Макартуре и по совместительству единственная советская жертва Хиросимы и Нагасаки (см. сноску 4).
Но завершение войны де-факто и завершение ее де-юре — не одно и то же. Сан-Францисский мирный договор между Японией, с одной стороны, и США, Великобританией и Китаем (сиречь Тайванем) был заключен в 1951 году, между Японией и КНР — в 1978-м. Но состояние войны СССР с Германией было отменено указом Президиума Верховного совета СССР лишь 25 января 1955 года, а с Японией у РФ мира нет и до сих пор5. После подписания капитуляции Германии. В первом ряду: Суслопаров, Смит, Эйзенхауэр, Теддер. Фото: архив.
На Европейском театре
С порядками и обычаями от Третьего рейха — постверсальской и поствеймарской Германии — мир столкнулся сразу же после 1 сентября 1939 года. Особенное возмущение вызывали захват и расстрел заложников, с самого начала широко применявшиеся немцами в Польше. Но обозначились и другие «мейнстримы». Это и системный разгром польской интеллигенции (своего рода «когницид», если бы такой термин существовал), и открытие гетто и резерватов для польских и европейских евреев, а также концлагерей для поляков. И — любимая гиммлеровская фишка — большая депортационная рокировка: евреев и поляков из Вартегау (Warthegau, название западной Польши после ее аннексии Третьим рейхом. — Ред.) в генерал-губернаторство (административно-территориальное образование на территории оккупированной Польши, не включенное в состав рейха. — Ред.), а фольксдойче со всей Европы — в Вартегау: Heim ins Reich! («Домой в рейх!»).
Вопросы о фиксации преступлений и о реакции на них первыми стали ставить экс-правительства поверженных Третьим рейхом стран, где эти преступления происходили, — правительства в изгнании, по мере успехов вермахта постепенно все перекочевавшие в Лондон. 13 января 1940 года в Сент-Джеймсе (Лондон) состоялась специальная встреча представителей этих правительств в изгнании вкупе с участием — в качестве наблюдателей — их западных союзников, держащихся еще на плаву. Заводилами тут были поляки и чехословаки, призывавшие англичан — в отместку за немецкие преступления — «адресно» бомбить немецкие города! За расстрелы польских заложников, за чешские деревни Лидице и Лежаки, жителей которых в июне 1942 года немцы поголовно убили, сровняв с землей их дома, — за причастность к громогласно-успешной англо-чехословацкой диверсии — покушению в мае на упоминавшегося уже выше Гейдриха и его смерти в июне.
Но ни на какие бомбардировки, кроме военных, англичане еще долго и категорически не шли, опасаясь немецких репрессий по отношению к своим военнопленным. Отношение не поменяли даже слухи — правдивые — о судах Линча над некоторыми сбитыми британскими летчиками.
Кроме того, сами опытные пропагандисты, англосаксы явно испытывали недоверие к той — казавшейся им явно фантастической — информации, которой их снабжали правительства в изгнании и даже собственные журналисты. Колонна польских военнопленных движется по улице Варшавы после капитуляции Польши, 1939 год. Фото: архив.
Тем не менее в июне 1942 года, после Лидице, — Лондон создал при правительстве Комитет по нацистским преступлениям, а вскоре предложил создать и аналогичную международную Комиссию (см. сноску 6) — географически в Лондоне и под эгидой свежеиспеченного термина и сущности — Объединенных Наций (см. сноску 7) (не путать с ООН).
Это предложение стало серьезным испытанием и чуть ли не камнем преткновения для единства союзников. США его поддержали, но далеко не сразу (см. сноску 8). СССР же выставил куда более жесткие условия: немедленно открыть второй фронт, немедленно судить, осудить и (sic!) казнить перелетевшего в Англию Гесса: чем он, второй человек в рейхе, не военный преступник? А на просьбу Англии утвердить членство в Комиссии своих воюющих доминионов (Канады, Новой Зеландии и др.) СССР потребовал включить в нее и свои воюющие советские республики, включая прибалтийские, то есть фактически признать их аннексию.
Тем не менее 20 октября 1943 года Комиссия Объединенных Наций по военным преступлениям (далее Комиссия) — пусть формально и без участия СССР — была конституирована (см. сноску 9).
А через 10 дней, 30 октября, на совещании министров иностранных дел стран-союзников по антигитлеровской коалиции — Молотова, Хэлла и Идена — была принята Московская декларация об основах сотрудничества и взаимодействия на конечном этапе войны и сразу по ее окончании. Именно тогда было вчерне решено, что главных немецких военных преступников будет судить Международный военный трибунал (см. сноску 10), а все прочие немцы, виновные в зверствах на территории оккупированных стран, будут отправлены на места своих преступлений и предстанут там перед местными судами (см. сноску 11).
Кстати, о возмездии за уничтожение евреев, коммунистов и прочие преступления в самой Германии, Австрии или Венгрии в Московской декларации не было ни слова. Что подспудно означало вот еще что: КАК обращаться с нелояльными гражданами — внутреннее дело государств, вмешиваться никому не надо.
На внутреннем советском театре: ЧГК и суды в СССР
Преступления нацистов на оккупированных советских территориях были настолько невиданными и беспримерными, что императив наказания агрессора напрашивался, как и императив фиксации его зверств.
Неучастие СССР в лондонской Комиссии имело следствием создание собственного ее аналога, а именно ЧГК — «Чрезвычайной Государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР».
Она была конституирована 2 ноября 1942 года Указом Президиума Верховного совета СССР (см. сноску 12). Председателем ЧГК был назначен Н. Шверник, а членами — А. Жданов, В. Гризодубова, А. Толстой, митрополит Киевский и Галицкий Николай, академики Н. Бурденко, Б. Веденеев, Т. Лысенко, Е. Тарле, И. Трайнин; ответственный секретарь — П. Богоявленский. Теодор Оберлендер. Фото: архив.
Определение ущерба производилось отдельно по каждому предприятию, учреждению, организации, колхозу, селу, после чего данные суммировались на районном, областном, республиканском и общесоюзном уровнях.
ЧГК была расформирована еще в 1951 году, но 28 марта 1960 года она была заново собрана для фиксации свидетельств о нацистском преступном прошлом Теодора Оберлендера — одного из министров в правительстве Аденауэра.
Помимо материально-организационной инфраструктуры, каковой и стала ЧГК, для свершения правосудия недоставало еще двух — правовой и судебной. Неучастие в лондонской Комиссии избавило СССР от бремени взаимодействия с англосаксонской (прецедентной) правовой системой, которой придерживались США и Великобритания, и с романо-германской, ориентированной на нормативы, каковой придерживались Франция и Германия. Внешне к нормативной системе относился и СССР, но на самом деле его система была совершенно иной — манипулятивно-зависимой, направляемой из исполнительных или партийных органов. Так, решения по делам о зверствах и преступлениях, в том числе и на советских граждан-коллаборационистов, которые рассматривали военные коллегии Верховного суда союзных республик, направлялись оттуда на согласование и утверждение в Комиссию по судебным делам Политбюро ЦК ВКП (б): там, как правило, соглашались с вынесенным приговором, но иногда все же вносили свои коррективы.
Общим основанием для осуждения на всех советских процессах служил секретный Указ Президиума Верховного совета СССР за № 160/23 от 19 апреля 1943 года «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и для их пособников» (см. сноску 13). Рапорт председателю КГБ УССР о проведении мероприятий по разоблачению Оберлендера.
Часть 1 этого указа гласила: «Установить, что немецкие, итальянские, румынские, венгерские, финские фашистские злодеи, уличенные в совершении убийств и истязаний гражданского населения и пленных красноармейцев, а также шпионы и изменники Родины из числа советских граждан караются смертной казнью через повешение».
Сам указ не содержал юридических дефиниций и тем более процедур для определения, кого относить к «изменникам Родины», а кого — к «пособникам врага». Подвести под указ при желании можно было практически любого, кто оказался под оккупацией и хоть как-то работал на оккупантов, — от уборщицы и наборщика до старосты и бургомистра. Тем более что отчетливым правоприменительным трендом было максимальное устрожение наказания.
Указ от 19 апреля 1943 года стал юридической основой для всех процессов на территории СССР, нуждавшихся в инструментализации осуждения, — как над советскими коллаборантами, так и над немецкими военными преступниками.
Европейский театр и Нюрнберг
Международный военный трибунал над главными военными преступниками (МВТ) проходил с 30 ноября 1945 года по 1 октября 1946-го. Это был юридически новаторский — буквально революционный — процесс.
Решение о его проведении было принято на Московской конференции 1943 года министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, поручившей Европейской консультативной комиссии разработать ее устав. Им стал так называемый Лондонский устав — приложение к «Соглашению об уголовном преследовании и наказании главных военных преступников держав Оси», принятый на Лондонской конференции 8 августа 1945 года — с участием уже Китая и Франции, великодушно принятых в победители. Устав закрепил правила и процедуры проведения МВТ, применить каковые на практике предстояло уже через четыре без малого месяца (см. сноску 14).
Принципиальные рамочные договоренности о проведении МВТ были подтверждены Большой тройкой в Потсдаме в июле 1945 года: пункт 10 Потсдамской декларации, согласно которому «все военные преступники, включая тех, которые совершили зверства над пленными, должны понести суровое наказание» (см. сноску 15).
Пункты обвинения были разделены на три категории. Первая категория — это про преступления против мира: планирование и ведение агрессивной войны, нарушение международного законодательства (предъявлялось только так называемым главным военным преступникам — высшему руководству). Вторая категория — это обвинения в массовых убийствах по ходу войны (применялась к военным и политическим деятелям среднего уровня). И, наконец, третья категория — обвинения в преступлениях против обычаев войны и в преступлениях против человечности (применялась к преступникам любого ранга).
Важно понимать, что формирование ландшафта правосудия и справедливости неожиданно уткнулись в то, что единого общепризнанного и четко кодифицированного международного права де-факто не существовало, что тут хаос и путаница, усугубленные идиотическим отказом Антанты от наказания преступников после Первой мировой. И как без этого вести реестр нацистских военных и невоенных преступлений? И как — реестр самих нацистских преступников, необходимый для элементарного поиска последних после войны?
Так что кодификаторам «Нюрнберга» пришлось торить лыжню отчасти по целине. Национальные комиссии (кроме чехословаков и поляков) работали из рук вон плохо, так что первые списки — Wanted! — появились только накануне 1945 года. Подписание пакта Келлога немцем Густавом Штреземаном, 1928 год. Фото: архив.
Краеугольным камнем судопроизводства на МВТ стал пакт Бриана–Келлога, или Парижский пакт, — договор об отказе от войны в качестве инструмента внешней политики стран (см. сноску 16). До его принятия война считалась приемлемым средством внешней политики. Пакт же объявлял неспровоцированное нападение на другую страну преступлением. Он стал одним из правовых оснований на МВТ, на котором руководителям нацистской Германии было предъявлено обвинение в нарушении пакта.
Подчеркнем: не Германии как государству, а ее руководителям! При обвинении в военных преступлениях занятие государственной должности уже не давало иммунитета. Персонализация ответственности за государственные преступления — одна из важнейших новаций МВТ.
Не менее революционным был и принцип универсальной юрисдикции. Когда б не Нюрнберг, национальные суды стран-победительниц не могли бы осуществлять преследование за преступления, нарушающие нормы международного права.
Подсудными МВТ были признаны «преступления против мира», «военные преступления» и — относительно новый состав! — «преступления против человечности». К числу последних относился и Холокост, но Холокост в целом, хотя и упоминался в Нюрнберге, и не раз, в том числе в обвинительном заключении, оказался явно не в центре внимания МВТ (см. сноску 17).
Собственно, такая дефокусировка была продолжением некоторой традиции. Западный мир долго — вплоть до 1942 года — не верил еврейским организациям, еще в 1941 году забившим об этом тревогу: а, опять эти еврейские штучки, преувеличения, разводка! Характерный случай — Бабий Яр: мол, мыслимое ли дело — расстрелять в каком-то овраге за два дня всех киевских евреев?! Да быть же такого не может: сказки, ложь, пропаганда, провокация! (см. сноску 18)
Но, даже удостоверившись в правдивости «сказок» о Холокосте, умники из лондонской Комиссии продолжали настаивать на различении между евреями из союзных стран и евреями из стран Оси: немецкие евреи, что бы с ними ни вытворяли их арийские экс-сограждане, в глазах союзников так и оставались немцами. И как выход из положения — попытка вывода Холокоста из сферы ответственности Комиссии как якобы отвечающей исключительно за военные преступления, а не за все и любые.
Азиатский театр и Токио
Преступлениями Японии во время Второй мировой занимался Международный военный трибунал для Дальнего Востока (так называемый Токийский). Сам процесс проходил в Токио с 3 мая 1946 года по 12 ноября 1948 года. В состав специального суда вошли представители 11 стран — США, Китая, Великобритании, Австралии, Канады, Франции, Нидерландов, Новой Зеландии, СССР, Индии и Филиппин.
Его устав в целом следовал модели Нюрнбергского трибунала, но за некоторыми важными исключениями. Во-первых, он рассматривал преступления, совершенные Японией и до 1 сентября 1939 года. А во-вторых, в полном противоречии со здравым смыслом и статутом Нюрнбергского процесса иммунитет от судебного преследования беспардонно получили два контингента — члены семьи императора Хирохито и… разработчики бактериологического оружия (sic!), ставившие эксперименты на людях, в том числе и на американских военнопленных. Судьи на Токийском процессе. Фото: IMTFE.
В качестве обвиняемых к участию в процессе было привлечено 29 человек — все из высшего военного и гражданского руководства Японской империи. Семерых, включая двух бывших премьер-министров, приговорили к виселице и казнили (см. сноску 19). 15 обвиняемых получили пожизненное заключение, еще трое — разные сроки. Двое умерли во время процесса, один был признан невменяемым и еще один покончил жизнь самоубийством накануне ареста.
Кроме того, японскими преступлениями в Азии занимались еще, по отдельности, СССР, Китай, Англия и Австралия.
В частности, правительство Чан Кайши провело 13 трибуналов, из них самый известный — Нанкинский трибунал по военным преступлениям, учрежденный в 1946 году для суда над офицерами армии Японии, обвиняемыми в военных преступлениях, совершенных в 1937 году во время Второй японо-китайской войны в Нанкине. Общее число жертв превышало, по китайской оценке, 300 тыс. чел. Главный виновник резни — принц Асака Ясухико, — будучи членом императорской семьи, от ответственности ушел. Судили генерал-лейтенанта Тани, командира взявшей город дивизии, и трех средних офицеров, отличившихся своим состязанием в следующей дисциплине — убийстве 100 человек мечом, о чем писали японские газеты. Всем подсудимым трибунал вынес смертный приговор, и они были расстреляны в 1947 году. Обвиняемые на Международном военном трибунале для Дальнего Востока. Фото: архив.
Повешен был — 11 июня 1951 года — и генерал-лейтенант Императорской армии Японии Такума Нисимура. В 1940 году, будучи произведенным в генерал-майоры, Нисимура командовал индокитайским экспедиционным корпусом в ходе вторжения в Индокитай. В 1941 году стал генерал-лейтенантом и получил под командование 21-ю смешанную бригаду. В ходе Малайской кампании командовал дивизией императорской гвардии, а после капитуляции Сингапура контролировал восточную часть острова. С июня 1943-го по февраль 1944 года Нисимура был губернатором Шанской федерации в Северной Бирме, а с февраля 1944 года стал генерал-губернатором Суматры и занимал этот пост до конца войны. После войны предстал перед британским военным трибуналом в Сингапуре, был признан виновным в военных преступлениях и приговорен к пожизненному заключению. Но на пути в Японию, где он должен был отбывать наказание, Нисимура был снят с корабля в Гонконге и предстал перед Австралийским военным трибуналом, заседавшим на острове Манус. Его, обвиненного в военных преступлениях по ряду эпизодов, трибунал приговорил к смертной казни, и 11 июня 1951 года Нисимура был повешен.
Хабаровский процесс — это суд над группой из 12 бывших военнослужащих японской Квантунской армии, проходивший в Хабаровске с 25 по 30 декабря 1949 года: это был последний из больших советских открытых процессов. Среди подсудимых — и главнокомандующий Квантунской армией генерал армии Ямада, и санитар из «отряда № 731», в нарушение Женевского протокола 1925 года разрабатывавших бактериологическое оружие (в частности, разведение бактерий чумы, холеры, сибирской язвы и др. и проведение экспериментов по заражению этими заболеваниями живых людей, в том числе советских военнопленных).
Обвинение было предъявлено по пункту 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, хотя японские военные в нем ни разу не были упомянуты, и более того — инкриминируемые им преступления совершались не в СССР. Приговор: всех — к исправительно-трудовым работам, в том числе четверых — сроком на 25 лет и двоих — к 20 годам (всех выпустили уже в 1956 году). Хабаровский процесс. 1949 год. Фото: архив.
Преступление и уход от наказания: ODESSA
Зимой 1943 года — после Сталинграда и Аламейну — у немецкого населения впервые просвистела у виска мысль: «А ведь эту войну мы можем и проиграть!» После высадки союзников в Нормандии (июнь 1944 года) просвистела другая: «Э-э, да мы ее точно не выиграем, эту войну!» А в июле вдруг вспыхнула и погасла другая опция, которую вынашивала элита вермахта, — ликвидация Гитлера и операция «Валькирия»: в случае успеха можно было бы попробовать продать себя англосаксам как борцов с проклятым режимом.
К концу лета 1944 года не понимающих, чем закончится война, в Германии уже не было, кроме разве что фюрера. Именно тогда вопросы об альтернативных жизненных зигзагах и о запасных аэродромах, как и о вторых-третьих паспортах и счетах в Цюрихе, а еще и о капсулках с мышьяком встали перед нацистскими бонзами во весь рост.
10 августа 1944 года в страсбургском отеле Maison Rouge прошел тайный сбор немецких промышленников и банкиров — с участием Густава Круппа, Фрица Тиссена и многих других. Как обезопасить и куда спрятать активы Германии до того, как до них дотянутся русские, бриты или янки? Как не попасться в мстительные руки победителей и где затаиться с капиталами самим?..
Труднейшие, однако, задачи! Попытаться их решить в Третьем рейхе было мыслимо только при скрытной, но системной поддержке всемогущего центра силы, каковым к этому времени оставались разве что НСДАП и РСХА, то есть СС. В Эльзасе выбор и был сделан: зародилась секретная организация под названием ODESSA. Нет, это не латинская транскрипция написания прекрасного черноморского города, а довольно мрачная аббревиатура: Organisation Der Ehemaligen SS-Angehоrigen — «Организация бывших членов СС». Фактически — Общество взаимопомощи старых эсэсовцев.
Молва приписывала ее создание и руководство ею Отто Скорцени и Альфреду Науйоксу — тому самому, кому в гостиничный номер в Гляйвице звонил 31 августа 1939 года сам Гейдрих.
Целью группы являлись уход и увод от преследования бывших эсэсовцев, на которых русские и англосаксы обязательно объявят облаву и откроют охоту. Для этого нацисты, словно евреи, меняли идентичности и, словно шпионы, обрастали легендами и документами. Самое надежное — трансфер в другие страны и на другие континенты, самые надежные, еще до войны унавоженные места — Латинская Америка, особенно Аргентина, и арабский Восток, особенно Египет.
Маршруты, которыми они бежали, те, кто их потом выслеживал и буквально охотился за ними, называли «крысиными тропами». Самые массовые — многотысячные — пролегали на юг — через Швейцарию в Италию или через Францию-Виши в Испанию, но были «тропы» и на север — через Данию и Швецию, ими воспользовались лишь десятки. Некоторые страны, особенно арабские, стремились воспользоваться опытом и познаниями нацистов в области научного антисемитизма. Алоис Худал (второй слева) вместе с другими священниками-нацистами. Фото: архив.
Маршрут на Италию назывался «Монастырским»: присматривал за ним епископ Алоиз Худал, ректор папского Тевтонского института Санта Мария дель Анима в Риме и семинарии для австрийских и германских священников. Еще в декабре 1944 года Ватикан получил разрешение назначить представителя для посещения и духовного окормления немецкоговорящих гражданских интернированных лиц в Италии. Один из францисканских монастырей в Риме фактически стал транзитной станцией для нацистов: передохнув и насладившись не столь уж очевидной в их случае свободой, они разъезжались отсюда по всему миру.
Самыми безопасными прибежищами для них стали франкистская Испания, арабские страны и страны Южной Америки, особенно пероновская Аргентина (см. сноску 20), куда, по разным оценкам, стеклось от 5 до 10 тысяч нацистских преступников: внутри страны для глубокого нырка лучше всего подходила отдаленная и безлюдная Патагония со столицей в Барилоче.
Среди тех, кому — через ODESSA — удалось успешно бежать и устроиться, были Франц Штангль, Густав Вагнер, Алоиз Бруннер, Адольф Эйхман, Йозеф Менгеле, Эрих Прибке, Ариберт Хайм, Эдуард Рошманн и Йозеф Швамбергер.
В конце февраля 2025 года, отзываясь на обращения американских сенаторов-республиканцев С. Дэйнса и Ч. Грассли, президент Аргентины Хавьер Милей поручил рассекретить документы о немецких национал-социалистах, бежавших в страну из Европы после Второй мировой войны, в том числе об их активах в швейцарских банках. Надо сказать, что „

ODESSA действовала и на немецкой земле, помогая оставшимся на родине нацистам с новыми документами, с прохождением денацификации, с адвокатами на процессах, а также с проникновением в политические партии и общественные объединения.
На короткое время просыпалась и Немезида, на этот раз еврейская. На Пейсах 1945 года в Бухаресте (сравнительно недалеко от Одессы!) была создана группа «Нокмим» («Мстители») — еврейская военизированная организация из
50 человек во главе с Аббой Ковнером, поклявшаяся искать, находить и убивать немцев, осуществлявших Холокост. Горним обоснованием им служил псалом 94: «Боже отмщений, яви Себя!..» По некоторым сведениям, члены группы выдавали себя за служащих британской военной полиции, имели доступ к служебному транспорту и данным британской разведки и свободно передвигались по западным оккупационным зонам, странам послевоенной Европы и в Палестине. На счету мстителей из «Нокмим», по разным оценкам, от 100 до 400 ликвидированных палачей. На стыке 1945–1946 годов группа всерьез замышляла ответный геноцид немецкой нации — через отравление водопроводов в нескольких крупнейших немецких городах. План провалился, после чего «Нокмим» распалась.
Продолжение следует.]]> Wed, 11 Jun 2025 14:18:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/11/kak-nas-lishaiut-mestnogo-samoupravleniia https://gorby.media/articles/2025/06/11/kak-nas-lishaiut-mestnogo-samoupravleniia Участники первой организационной сессии городского Совета народных депутатов во время выборов нового состава исполнительного органа в здании Городской думы. Фото: Игорь Зотин / ТАСС.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ВИШНЕВСКИМ БОРИСОМ ЛАЗАРЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ВИШНЕВСКОГО БОРИСА ЛАЗАРЕВИЧА.
Федеральный закон «Об общих принципах организации местного самоуправления в единой системе публичной власти», принятый и подписанный президентом России в марте 2025 года, подвел незримую черту под очередным этапом «маятниковой эволюции» самой близкой к гражданам власти.
В 1990 году местное самоуправление — только что избранные Советы — осознало себя реальной силой. В 1991 году, после перехода к разделению властей, МСУ не избежало конфликтов между Советами и местными администрациями, но все же оставалось работоспособным. Осенью 1993 года МСУ было сведено к декорации «поэтапной конституционной реформой». В 1995 году МСУ было возрождено, хотя и с урезанными полномочиями, и стало восстанавливаться. В 2002 году МСУ было поставлено под контроль органов государственной власти, и постепенно все более и более становилось зависимым от них. В 2020 году МСУ — поправками в Конституцию — было включено в «единую систему публичной власти». В марте 2025 года МСУ «огосударствлено» и фактически превращено в нижний и бесправный уровень государственной власти.
Формально местное самоуправление существовало еще в советские времена (при этом местными Советами считались все, что по уровню ниже республиканских, в том числе краевые и областные).
На словах именно Советы были высшей властью на своей территории — хотя на деле все определялось директивными актами органов КПСС, в соответствии с которыми Советы и работали. На словах Советы назначали свои исполнительные комитеты, которые решали все конкретные хозяйственные вопросы. А на деле Советы были лишь приложением к исполкомам: депутаты работали на общественных началах, на сессии (которые вел председатель исполкома) собирались пару раз в год и утверждали, что им предлагал исполком. А тот, в свою очередь, получал команды из соответствующего партийного комитета.
Изменения начались в конце 80-х годов XX века — после кардинальных перемен в политической системе страны, проведения альтернативных выборов и отмены монополии КПСС на власть. „

Местные Советы, избранные весной 1990 года, во многом состояли из депутатов, желавших быть реальной властью, а не приложением к исполкомам и органам КПСС.
Очень хорошо это помню по собственному опыту (в 1990–1993 годах я был депутатом Московского райсовета в Ленинграде-Петербурге и возглавлял комиссию по вопросам местного самоуправления).
И почти все документы, определявшие работу Совета, порядок принятия решений, взаимодействие с исполкомом и другие вопросы, приходилось писать буквально «с нуля», обмениваясь опытом и проектами с коллегами из других районов города, а также с коллегами из Ленсовета.
Потом, когда мы выбрали руководство райсовета, назначили руководство исполкома и начали конкретную работу, выяснилось, что существует множество вопросов жизни района, которые надо решать буквально каждый день и о которых подавляющее большинство из нас, до этого никогда не бывших депутатами, не имели почти никакого представления. Пришлось учиться на ходу, осваивая науку управления, и на этом пути было набито немало шишек и сделано немало ошибок. Советы. Выборы в Челябинске. Фото: Борис Клипиницер / Фотохроника ТАСС.
Напомним, что перед выборами 1989/1990 года преобладающим в общественном мнении было представление о том, что стоит только честным и порядочным людям получить от народа депутатские мандаты, как все сразу станет хорошо.
Однако затем, с одной стороны, выяснилось, что очень трудно и хлопотно принимать оперативные решения в коллегиальном порядке и что очень сложно путем общего голосования решать хозяйственные вопросы, тем более что каждое голосование требует массу сил, занимает массу времени и приводит к массе споров. А с другой стороны, руководители Советов считали себя первыми лицами, стремились решать вопросы единолично и без всяких коллегиальных обсуждений.
Осенью 1990 года в Ленинграде (как и в Москве, и других городах) популярны были разговоры о том, что глава Совета и глава исполкома — это «два медведя в одной берлоге», которым вместе-де не ужиться.
Поэтому, говорили многие, надо отделить исполнительную власть от представительной. После чего Совет будет устанавливать правила, а независимый от него глава исполнительной власти — по этим правилам работать.
Вольно же было некоторым мечтать, рисуя в своем воображении эту идиллическую картинку. Показали бы им тогда документальный фильм о том, что произойдет потом, после этого разделения властей, — возможно, были бы приняты совсем другие решения. Однако возможности заглянуть в будущее у депутатов не было (хотя отдельные скептики предупреждали о последствиях)…
В июле 1991 года — уже после введения президентского поста в РСФСР, выборов президента и мэров Москвы и Ленинграда — был принят закон «О местном самоуправлении в РСФСР».
Он определил, что местное самоуправление осуществляется в границах районов, городов, районов в городах, поселков, сельсоветов, сельских населенных пунктов. Все, что выше — области, края, республики в составе РСФСР, — управляется органами государственной власти.
И этот же закон установил разделение властей на местном уровне: местная (городская, районная, сельская) администрация перестала быть органом Совета (в отличие от упраздняемого исполкома Совета, который был его «исполнительным и распорядительным органом»), а стала самостоятельной и возглавлялась на принципе единоначалия главой местной администрации.
Теоретически глава администрации должен был выбираться, но затем — другими законами и постановлениями Съезда народных депутатов РСФСР — выборы были «временно» заморожены и могли проводиться только в отдельных случаях.
Кроме того, „

Советы получали право отменять решения местной администрации, противоречащие законодательству и решениям Совета, «принятым в пределах его компетенции».
После этой реформы началось двухлетнее и отнюдь не всегда мирное сосуществование Советов и администраций. Формирование самостоятельно института местных администраций привело к быстрому и необратимому выходу исполнительных структур из-под контроля представительных органов. Администрации или хронически не выполняли решения Советов, или обвиняли их в создании «препятствий» для своей работы. Под «препятствиями», заметим, понимались, как правило, попытки контролировать местных чиновников или добиваться от них элементарного выполнения своих обязанностей.
Закончилось все это осенью 1993 года — когда после разгона Съезда народных депутатов России и Верховного Совета началась «поэтапная конституционная реформа».
26 октября 1993 года президент Борис Ельцин подписал указ № 1760 «О реформе местного самоуправления в Российской Федерации», которым устанавливалось, что «деятельность городских и районных Советов народных депутатов прекращается, их функции выполняет соответствующая местная администрация», а главы местных администраций объявлялись «главами местного самоуправления». Указ Бориса Ельцина № 1760 «О реформе местного самоуправления в Российской Федерации».
Выборы в представительные органы МСУ предписывалось провести с декабря 1993 года по июнь 1994 года по решению органов госвласти, при этом их статус определялся «Положением об основах организации местного самоуправления в Российской Федерации на период поэтапной конституционной реформы», утвержденным приложением к «указу 1760», а роль оказывалась весьма ограниченной: практически всю власть получали главы администраций.
Новые представительные органы МСУ должны были работать, как правило, на непостоянной основе и созываться на сессии главой администрации (и он же наделялся правом подписывать их решения). Они получали право утверждать бюджет, устанавливать местные налоги и сборы (и то и другое — только по представлению или по согласованию с главой администрации), утверждать программы развития территорий, принимать устав о местном самоуправлении — и больше ничего (перечень полномочий объявлялся исчерпывающим).
Все остальные полномочия, предусмотренные законом «О местном самоуправлении в РСФСР», передавались администрации: управление хозяйством, распоряжение имуществом и финансами, исполнение бюджета и другие. Глава администрации либо назначался «сверху» — главой администрации края или области, либо избирался населением.
По сути, „

это была программа если не уничтожения МСУ, то сведения его к декорации.
Исполнительная власть оказывалась полностью выведенной из-под контроля представительной, но получала при этом возможность блокировать или игнорировать ее решения. А с учетом того, что выборы представительных органов МСУ предписывалось проводить по правилам, принятым исполнительной властью (и она же формирует избирательные комиссии), а чиновники администрации получали право одновременно быть депутатами, — картина получалась почти такой же, как та, советская, от которой вроде бы в 1990 году решительно отказались…
Тем не менее как только была избрана Госдума и региональные представительные органы, началась работа по восстановлению если не прежней, то хотя бы не декоративной системы МСУ.
Эта работа завершилась в августе 1995 года принятием Федерального закона «Об общих принципах организации МСУ в РФ», который хотя и не полностью, но во многом восстановил систему, действовавшую в 1992–1993 годах.
Под «муниципальными образованиями» в этом законе понимались любые города (включая центры субъектов Федерации), районы, поселки, сельские поселения.
В каждом из них избирался представительный орган МСУ: городская дума, муниципальный совет и т.д. — в определенном численном составе (зависящем от численности населения на территории). Он получал достаточно широкие полномочия: не только утверждать бюджет и налоги, но и принимать все «общеобязательные правила по предметам ведения муниципального образования, предусмотренные уставом муниципального образования». В том числе представительный орган получал важнейшее право устанавливать порядок управления и распоряжения муниципальной собственностью.
В законе появилось понятие «вопросы местного значения» — все те вопросы, которые должны были решаться в муниципалитете, либо самим представительным органом, либо сформированными им органами МСУ.
Перечень этих «вопросов местного значения» состоял из тридцати пунктов и охватывал почти все вопросы жизнедеятельности граждан: содержание и использование жилого фонда, образование, здравоохранение (кроме учреждений, которые имели региональный или федеральный статус), регулирование планировки и застройки территорий, организация, содержание и развитие энерго-, газо-, тепло- и водоснабжения и канализации, дорожное строительство и содержание дорог местного значения, благоустройство и озеленение территории, организация транспортного обслуживания населения, обеспечение социальной поддержки населения, охрана памятников, находящихся в муниципальной собственности, и другие. Выборы народных депутатов в Верховный Совет РСФСР и местные Советы в Торжке. Фото: Игорь Зотин / ТАСС.
Правда, финансовая база МСУ — средства, которые могли собираться в местном бюджете, — определялась большей частью региональными властями при помощи так называемых регулирующих налогов (на уровне регионального закона устанавливалось, какая часть сборов от этих налогов попадет в местные бюджеты). И это предопределяло достаточно существенную политическую зависимость МСУ от региональной власти, от которой зависело, будут ли у муниципалитета необходимые средства для решения указанных «вопросов местного значения».
Однако эта зависимость не была организационной: условно говоря, губернатор не мог снять мэра или отдать ему приказание, обязательное к исполнению. Первоначально это мог сделать региональный парламент — при наличии заключения суда о несоответствии деятельности представительного органа МСУ или его главы Конституции и законодательству. А в редакции 2000 года уже губернаторы получили право отстранять от должности глав муниципальных образований на основании указанного решения суда о «несоответствии» (если в течение полугода глава не принял меры по «исправлению недостатков»).
Глава муниципального образования по этому закону мог выбираться напрямую гражданами, а мог — и депутатами из своего состава. И в крупных муниципалитетах, особенно в городах, чаще всего предпочитали вариант с прямыми выборами. „

За семь последующих лет МСУ постепенно окрепло и стало представлять собой реальную политическую силу: во всяком случае, во многих регионах мэр «столичного» города считался главным конкурентом губернатора на выборах.
И нередко на этих выборах его побеждал (такое бывало в Новосибирске, Иркутске, Приамурье и ряде других регионов). Тем более что федеральная власть (конфликтовавшая с губернаторами, которые тогда были куда более самостоятельны, чем впоследствии) порой поддерживала мэров в качестве политического противовеса главам регионов.
Ситуация изменилась в нулевые годы — после начала президентства Владимира Путина, создания федеральных округов и последовательной «вертикализации власти». Губернаторы (сперва при помощи экономических рычагов, а потом и законодательных) все больше и больше становились зависимыми от президента и федеральной власти — особенно после осени 2004 года, когда были отменены губернаторские выборы. И неудивительно, что эта тенденция распространилась ниже: местное самоуправление делали все более и более зависимым от региональной власти. Митинг против отмены губернаторских выборов прошел в Санкт-Петербурге. Фото: ИТАР-ТАСС / Дмитрий Гусарин.
В октябре 2003 года был принят новый, существенно переработанный Федеральный закон № 131-ФЗ «Об общих принципах организации МСУ в РФ» (так называемый 131-й закон).
Этим законом вводилась двухуровневая система МСУ: на нижнем уровне — городское или сельское поселение, на верхнем — городской округ и муниципальный район, в который входят несколько поселений и территории между ними. Соответственно, прежний перечень полномочий МСУ был оставлен только для верхнего уровня, а на нижнем их число сократилось.
Структуру органов МСУ унифицировали: если раньше представительный орган МСУ мог сам решать, какие ему иметь органы, то теперь в обязательном порядке предписывалось создавать местную администрацию.
Был уточнен механизм влияния губернаторов на глав муниципальных образований: они получили право отстранять глав муниципалитетов и глав местных администраций от должности, если они приняли решения, противоречащие законодательству или уставу муниципального образования (и это установил суд), а они в течение двух месяцев не «исправились».
Другой вариант отстранения — если главы приняли решения, «влекущие нарушение прав и свобод человека, угрозу единству и территориальной целостности или национальной безопасности РФ и ее обороноспособности, единству правового и экономического пространства РФ, нецелевое использование межбюджетных трансфертов» и так далее — и это также установил суд, а они не приняли меры по исполнению судебного решения.
Наконец, закон установил, что если глава муниципального образования избран из числа депутатов, то он является или «спикером» представительного органа МСУ, или возглавляет местную администрацию (перестав при этом быть депутатом).
Если же он остается спикером, то главой администрации становится наемный «сити-менеджер», назначенный советом по результатам конкурса. При этом конкурсная комиссия состоит на две трети из муниципальных депутатов, а на треть — из депутатов регионального парламента, которых предложил губернатор (забегая вперед, отметим, что через десять лет губернаторы получили право назначать половину состава конкурсной комиссии, причем без участия региональных депутатов).
Именно эта модель постепенно стала преобладающей: „

так, в течение десятых годов половина региональных столиц отказалась от прямых выборов мэров и перешла к модели «спикер–сити-менеджер».
Начался совсем другой этап существования МСУ, которое стало серьезно зависимым от региональных властей. Самостоятельность МСУ как инструмента для борьбы с губернаторами центру была больше не нужна — нужно было только подчинение и исполнение команд.
Да, в последующие полтора десятка лет возникали отдельные ситуации «выхода из-под контроля» — например, когда все-таки избирали сильных
и независимых как от федеральной, так и от региональной власти мэров городов. Примеры известны: популярные мэры Евгений Урлашов в Ярославле, Евгений Ройзман* в Екатеринбурге, Галина Ширшина в Петрозаводске. Но известно и то, как «решали» эти проблемы: Урлашова посадили, Ройзмана вынудили уйти в отставку досрочно, а Ширшиной выразил недоверие городской совет… Рассмотрение дела экс-мэра Екатеринбурга Ройзмана о дискредитации ВС РФ. Фото: Донат Сорокин / ТАСС.
В 2013 году восстановили выборы губернаторов, но регистрацию кандидатов поставили в зависимость от прохождения так называемого муниципального фильтра: кандидат должен был заручиться подписями от 5 до 10% муниципальных депутатов. Якобы чтобы доказать, что пользуется поддержкой.
Это сразу и серьезно изменило положение муниципалитетов — и изменило отношение властей к этим выборам (до этого было немало случаев, когда на муниципальных выборах «административный ресурс» применялся не так жестко, как на выборах других уровней). „

Муниципальные депутаты стали предварительными «выборщиками» губернаторов — и региональные власти принялись оказывать все возможное воздействие на муниципальные выборы, чтобы исключить появление «непредсказуемых» кандидатов в губернаторы.
Что им удалось: за редчайшими исключениями никому из «несогласованных» кандидатов не дали преодолеть «муниципальный фильтр». Хотя среди кандидатов были политики, не раз доказывавшие на выборах, что пользуются реальной поддержкой у граждан, собрать нужное количество муниципальных подписей (поскольку подавляющее большинство муниципальных депутатов были или от «Единой России», или под контролем у властей) им не давали.
Ну и в завершение наступил 2020 год, когда приняли поправки в Конституцию и вписали МСУ в «единую систему публичной власти». То, что за этим последует еще большее снижение самостоятельности МСУ, было понятно, но процесс занял некоторое время. Сперва принимали федеральный закон об этой самой «единой системе публичной власти», потом приступили к проекту нового закона о МСУ, потом приняли его в первом чтении, но началась СВО… в итоге все завершилось только в марте 2025 года.
И завершилось хоть и предсказуемо, но грустно.
Во-первых, главы местного самоуправления окончательно превратились в бесправных подчиненных губернаторов. Главы регионов получили право не только влиять на назначение глав МСУ (предлагать кандидатов представительному органу МСУ, а в случае отказа — назначать самостоятельно), но и снимать их. И не только за доказанное судом нарушение закона, а за невыполнение неких, ими же установленных «показателей эффективности». При этом в региональных столицах прямые выборы мэров отменяются. А во-вторых, кардинально изменен принцип определения полномочий МСУ. Вместо перечня закрепленных и «неотчуждаемых» (тех, которые нельзя отнять) полномочий муниципалитетов по решению насущных проблем граждан теперь введено право региональных властей в любой момент по своему усмотрению изъять на свой уровень большинство полномочий МСУ. А именно: образование, ЖКХ, энергетику, жилищные вопросы, дорожное строительство, общественный транспорт, градостроительство, благо-устройство, летний отдых детей и другие. Естественно, изъять вместе с деньгами на эти нужды.
Если региональные власти этим правом воспользуются, результат будет очевиден. Будет ли новая школа, пустят ли необходимый автобус, построят ли жилье для нуждающихся, проведут ли к поселку дорогу, газ и электричество, будут ли летом нормально отдыхать дети — все эти вопросы будет решать не местная власть, не мэр и не городские или районные депутаты, а губернатор региона. И неизвестно, когда у региональной власти дойдут руки до этих проблем. Потому что чем дальше от граждан органы власти, чем меньше прямое влияние людей на их формирование, тем менее эти органы склонны прислушиваться к жителям и учитывать их мнение.
Но даже и те вопросы, которые останутся у муниципальных властей, будут в этом случае решаться хуже, чем сейчас. Потому что, если губернатор может уволить мэра в любой момент, он будет в первую очередь думать о том, чтобы был доволен губернатор, а не о том, чтобы его работой были довольны жители.
Все описанное категорически противоречит самой идее местного самоуправления, которое, согласно мировой практике, дает местным сообществам право контролировать и управлять «значительной частью общественных дел».
Смысл МСУ — решение местных вопросов на месте, причем так, чтобы жители могли на решение этих вопросов реально повлиять.
Почему надо решать местные вопросы на месте? Потому что так лучше учитываются интересы жителей.
Что нужно для того, чтобы решать местные вопросы? Ответственности без полномочий и денег не бывает. Значит, местная власть должна иметь финансовую базу: собирать свои налоги, иметь «долю» от региональных налогов, иметь имущество, которое может приносить доход.
Как добиться влияния жителей на решения местной власти? Для этого власть должна быть выборной, значит — нужны избранные депутаты.
Сейчас же принята схема, подобная очагу, нарисованному в каморке папы Карло: приготовить обед на нем невозможно.
Формально МСУ есть — со всеми полагающимися признаками: выборные депутаты, администрация, уставы, регламенты, собственность, налоги, имущество.
Но фактически оно из самоуправления — формы самоорганизации жителей, формы прямого осуществления народом своих властных полномочий, по существу, одного из институтов гражданского общества — превращено в самый низший и самый бесправный «этаж властной вертикали». Финансируемый по остаточному принципу — потому что сколько денег будет у МСУ, решают вышестоящие, региональные власти. Последнее слово бывшего мэра Ярославля Евгения Урлашова в Кировском районном суде. Фото: Сергей Метелица / ТАСС.
Категорически не решается самая главная проблема МСУ: недостатка бюджетных ресурсов для обеспечения своих полномочий.
Вместо того чтобы наполнить местные бюджеты деньгами, закрепив за ними необходимые для решения вопросов жизни людей отчисления от налогов всех уровней, идет перераспределение полномочий в пользу органов государственной власти, то есть обессмысливание МСУ.
К числу основ конституционного строя по-прежнему отнесено, что органы местного самоуправления самостоятельны и не входят в систему органов государственной власти, но де-факто эта норма стала декларативной.
Потому что везде утвердилась «вертикаль» советского типа, в которой сверху вниз передаются не полномочия, а обязательные для исполнения команды, и «низшие» являются бесправными подчиненными «высших».
Конечно, это не единственная норма Конституции, которую постигла такая печальная судьба. Но одна из самых важных.
Однако закончим на оптимистической ноте: обязательно настанет время, когда МСУ начнут восстанавливать как реальный институт и при этом самый близкий к людям, чьи проблемы он решает.
Потому что неэффективность «вертикального управления», лишенного обратных связей и не реагирующего на общественные запросы, однажды в нашей истории уже была убедительно показана. * Признан властями РФ «иноагентом».]]> Wed, 11 Jun 2025 09:45:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/11/my-vse-taki-verim https://gorby.media/articles/2025/06/11/my-vse-taki-verim В издательстве «АИРО-ХХI» готовится к публикации книга авторства двух замечательных представительниц журналистского сообщества — американки, главного редактора и издателя журнала Nation Катрины ванден Хювел и нашей соотечественницы, журналистки и писательницы Надежды Ажгихиной.
В ее основе диалоги двух давних коллег по цеху и подруг — о недавнем прошлом, тревожной действительности и видах на будущее. Эти диалоги не просто умны и содержательны, не только передают дух волшебного времени надежд эпохи перестройки и избавления от кошмарного ожидания ядерной катастрофы, но и невероятно востребованы в сегодняшнем мире, который в очередной раз захлестнула волна ненависти, недоверия и агрессивности. Публикуем в журнальном варианте фрагменты книги с оптимистическим названием «Мы все-таки верим…». У стендов газеты «Московские новости» на Пушкинской площади. Фото: Олег Иванов, Борис Кавашкин / Фотохроника ТАСС.
О чем эта книга
Мы закончили работу над ней в день инаугурации Дональда Трампа, когда он во второй раз стал президентом США.
Мы обе — как многие люди в наших странах — следили за выборами 2024 года со смешанными чувствами.
Совершенно ясно, что мы являемся свидетелями конца старого миропорядка и зарождения чего-то нового.
И как и многие другие, мы испытываем острое беспокойство в связи с возникшими вызовами и одновременно видим и предчувствуем новые возможности, потому что жизнь продолжается…
Наш диалог, как и наша дружба, начался в Москве в середине 1980-х — в годы горбачевской перестройки и гласности, когда у многих русских и американцев была надежда на то, что холодная война заканчивается. Было новое понимание гонки вооружений, необходимости ее прекращения, понимание важности восстановления доверия и, конечно, диалога. «Народная дипломатия», диалог людей сопутствовали тому процессу. „

Мы долгое время работали в журналистике, мы видели, как милитаризм и милитаристское мышление захлестывает наши страны.
Но мы по-прежнему верим, что диалог жив, что это единственная возможность, единственный путь к безопасному и обнадеживающему будущему не только для русских и американцев, но для всех. В этой книге мы предлагаем вам наши личные (а личное — это неизбежно и политическое!) впечатления о прошедших годах. С 1980-х до 2025-го.
Мы говорим о СМИ, политике, обществе, о семье, о наших приключениях и неудачах и предлагаем несколько наших публикаций разных лет в русских и американских СМИ.
Идея книги родилась вскоре после пандемии, когда мы вместе выступали на круглом столе в Институте Гарримана в Нью-Йорке. Мир стремительно менялся, поднималась новая волна враждебности, пропаганды и недоверия и новая гонка вооружений. Новая холодная война охватывала уже не только Россию и США — но и весь мир. Отношения между нашими странами стали хуже, чем когда-либо.
Для того чтобы вернуть жизнь в эти отношения, потребуется большая работа. Мы верим, что наш скромный, честный и откровенный диалог может стать маленькой частью этой работы и поможет другим.
Нам придавал силы опыт близких людей, которые посвятили свою жизнь развитию диалога. Прежде всего — недавно ушедшего мужа Катрины Стивена Коэна (известного американского историка. — Ред.), который никогда не прекращал искать самые разные возможности для диалога и понимал, как важно видеть альтернативные пути, и Юрия Щекочихина, который был мужем Надежды Ажгихиной, чьи публикации о коррупции и защите человеческого достоинства открывали дорогу к переменам.
Мы посвящаем книгу их памяти, а также посвящаем ее нашим внукам, Мише, Илье и Вану, — и продолжаем надеяться…
Нас познакомил Горбачев Надежда Ажгихина. Фото: соцсети.
Надежда Ажгихина. Мы познакомились благодаря перестройке и эпохе гласности, эпохе Горбачева.
Это было необычайное время, время, изменившее мир и, в том числе, отношения между нашими странами.
Тогда казалось, что мечта многих поколений русской интеллигенции — о гражданских свободах, демократии и открытости — наконец начала воплощаться в жизнь. „

Реформы Горбачева наметили поворот от идеологического и военного противостояния с Западом к разоружению, универсальным ценностям и «новому мышлению» с расчетом на общее будущее.
Как бы то ни было, они изменили жизнь миллионов людей, прежде всего — советских. Мои сверстники, наше поколение — несомненно, дети перестройки. Когда она началась, мы были уже достаточно взрослыми людьми, профессионалами — и в то же время достаточно юными, чтобы попробовать себя в этой необычайной, быстро меняющейся действительности, в открывшемся нам новом потрясающем мире. Катрина ванден Хювел. Фото: соцсети.
Катрина ванден Хювел. Возможность быть вышвырнутым из страны [СССР] и даже арестованным за книги, изданные на Западе, и рукописи была вполне себе реальной в начале 1980-х. Поэтому Антон Антонов-Овсеенко, будущий основатель Музея ГУЛАГа, отец которого в 1917 году штурмовал Зимний дворец, а позже погиб в сталинских чистках, не раз говорил Стиву: «Никогда не оставляй книги в гостинице».
А потом КГБ наведался в квартиру самого Антона, и там была Анна Михайловна, вдова Бухарина, и были все эти рукописи, напечатанные на машинке, в том числе «Портрет тирана» Антона. Итог: Стиву несколько лет не давали визу. Отчасти из-за рукописей, которые Стив вывозил на Запад, — сегодня это кажется такой ерундой. А отчасти из-за страха, который вызывали у партийных аппаратчиков связи Стива с семьей Бухарина, и его самиздатовской книги — книги, в которой он рассказал о той части истории, о которой умалчивала официальная советская история. Я помню, как мы сидели в кабинете директора Института США и Канады Георгия Арбатова и он напрямую предупредил Стива: «Не играй с этим».
То, что история вызывала тогда такой страх и беспокойство, делает прорыв к перестройке, и особенно к гласности, еще более выдающимся. Сегодня мы думаем, что тогда перемены произошли быстро, но на самом деле они заняли время. Буквально каждый день происходило какое-то новое открытие, расширение границ возможного — и это вызвало горячий отклик и стремление идти дальше по пути этих открытий гласности у вас в стране и восхищало меня как американского журналиста. Обычно это было что-то из истории, из закрытых прежде архивов, то, что заставляло людей по-другому взглянуть на собственное прошлое.
Моя страна тогда «рейганизировалась», у нас было ощущение, что мы катимся назад от тех цивилизационных достижений, которых добились в ХХ веке.
А в России я чувствовала, как страна открывается день за днем…
Н. А. Люди устали от застоя, им до смерти надоели эти старики у власти: Брежнев, Андропов, Черненко, — умирающие один за другим. Люди ждали чего-то нового, хотя и без особой надежды.
В первые дни и даже недели после назначения Горбачева генеральным секретарем ЦК КПСС особого энтузиазма не было. От него — типичного представителя номенклатуры в восприятии людей — никто ничего особенного не ждал. Антон Антонов-Овсеенко. Фото: соцсети.
Однако гласность была встречена с одобрением. Многие хотели обновления общества, все без исключения, я это хорошо помню. И интеллигенция, и самые обычные люди. Я тогда жила на даче в Купавне и часто ездила на электричке, по направлению вполне литературному — Москва — Петушки. На заводы в Карачарово или Серп и Молот ехали из области рабочие, обычно по пути туда пили пиво, а на обратном пути — водку. Я видела, как работяги забыли и про водку, и про пиво. В электричке обсуждали последние статьи из «Огонька», «Московских новостей», «Нового мира». Вспоминали истории своих родителей, бабушек… Обсуждали Солженицына, архивные находки — словом, всё. Это было важно.
К. Х. Мне нравилось видеть, как зимой на заснеженных улицах люди останавливались, иногда даже выстраивались в очередь у газетных стендов, чтобы прочесть свежий номер. У «Московских новостей» был такой стенд на Пушкинской площади, рядом с редакцией.
Н. А. Стояли в очереди, как за самым дефицитным товаром, чтобы почитать. Газетам доверяли, считали, что правда может изменить жизнь к лучшему. На самом деле люди еще до перестройки верили, что журналисты могут добиваться справедливости лучше и надежнее, чем все советские институты, вместе взятые. А еще русские — мастера читать между строк. Это старая традиция. Даже в условиях тотальной цензуры «эзопов язык», мастерство ассоциаций и точность деталей помогали журналистам донести свою мысль до читателя. Москвичи у стенда газеты на Пушкинской площади. Фото: Олег Иванов / Фотохроника ТАСС.
Журналистам и до перестройки удавалось помогать людям, попавшим в беду, и даже восстанавливать справедливость. И прессе доверяли больше, чем партии, правительству или советским судам. Люди писали письма в редакцию, приходили лично, порой добираясь туда по многу дней. И во многих редакциях, таких как «Литературная газета», «Комсомольская правда», работали те, кого называли «шестидесятниками», кого вдохновила «хрущевская оттепель», ХХ съезд партии, десталинизация. Многие журналисты и главные редакторы разделяли запущенные «оттепелью» идеи демократизации, реформ и открытости. Таковы были и мои учителя.
К. Х. Помню бурные баталии в прессе. Что я ценю в европейской и российской прессе и чего нет в американской — это то, что у вас можно спросить: «Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты». В моей стране принято делать вид, что газеты пишут о событиях объективно. Взять The New York Times — там в новостных колонках нельзя выражать личное и вообще никакое мнение. Но эта традиция разрушается. Что касается дебатов — как тут не вспомнить опубликованное в 1987 году в «Советской России» письмо Нины Андреевой.
Н. А. Да, оно продемонстрировало наличие реальной политической борьбы в обществе — между либералами и «традиционалистами», — борьбы, вспышки которой обостряются и затихают в России на протяжении веков. Голосом Нины Андреевой говорила тогда старая советская партийная номенклатура, люди, которые не хотели обновления, не желали поворачиваться лицом к Западу и вообще к миру. Эта борьба распространилась тогда на все сферы общества, ее отголоски были слышны во многих семьях. Критики писали о «гражданской войне» в литературе между двумя способами мышления и политического развития. Между прочим, сегодня мы наблюдаем нечто похожее.
А как американские СМИ писали о Советском Союзе после прихода Горбачева? Понимал ли кто-то, что наступают перемены? Или продолжали следовать канонам и стереотипам, сформированным за десятилетия идеологического противостояния?
К. Х. Понадобилось время, чтобы понять. Разные СМИ писали по-разному — качественные элитарные, таблоиды, несколько гибридных, сочетающих признаки тех и других… Разные медиа, разные аудитории. Ты спрашиваешь, что люди думали? Те, кто изучал Россию, такие, как мой покойный муж Стивен Коэн, считали его появление оправданным. Реформатор, который появился из недр системы, которую многие считали нереформируемой. А люди типа Александра Хейга, госсекретаря при Рейгане, называли Горбачева «Сталиным в ботинках от Гуччи». Это было в 1986 году. И внутри истеблишмента США шли споры, принимать ли Горбачева за чистую монету, или он водит нас за нос. Люди, которые всю жизнь видели в Советском Союзе врага, просто не способны были принять перемены.
Но на рубеже 1988–1989 годов что-то начало меняться. В ноябре 1989 года Кондолиза Райс, в ту пору молодая помощница президента по делам национальной безопасности, пригласила двух специалистов по России на президентскую «дачу» в Кэмп-Дэвиде на встречу с президентом Бушем. Этими специалистами были гарвардский профессор, сторонник жесткой линии неоконсерватор Ричард Пайпс и Стив. Они были давними оппонентами и не раз схлестывались в публичных дебатах на радио и телевидении.
Помню, Стив тогда, повесив трубку, обернулся ко мне и сказал: «Что-то меняется». А потом добавил: «Но это 9 утра, слишком рано для меня». А я ответила: «Ты поедешь». Михаил Горбачев и президент США Джордж Буш во время совместной пресс-конференции. Фото: Альберт Пушкарев / Фотохроника ТАСС.
И вот Стив поехал в Кэмп-Дэвид, где два ученых провели несколько раундов дебатов по поводу того, какую позицию по отношению к Горбачеву должен занять президент Буш на предстоящем саммите на Мальте, причем то, что Буш отнесется к Горбачеву серьезно, было, скорее всего, уже решено. Там собрался весь штаб: Кондолиза Райс, Джон Сунуну, Роберт Гейтс, — и Стив. Стив потом сказал мне, что понял, что «победил», когда Буш пригласил его сесть рядом с ним на ланче и сказал присутствующим: «Стив — мой россиевед».
Когда в 1987 году Горбачев приехал в Вашингтон, он устроил прием в советском посольстве для представителей американской «прогрессивной интеллигенции». Там были Джесси Джексон, Джейн Фонда, Пол Ньюман, Стив. Меня не пригласили. Именно там Стив впервые встретился с Горбачевым. Когда Стив пришел, уже через несколько минут к нему подошел помощник Горбачева и сказал, что генеральный секретарь хочет поговорить с ним. И вот подходит Михаил Сергеевич и спрашивает Стива — решив, видимо, что автор книги «Бухарин и большевистская революция» должен быть маститым ученым «солидного» возраста: «Это правда вы написали или это был ваш отец? Где ваш отец?» Он не думал, что такой молодой ученый может написать важную и серьезную книгу. Мне это нравится: «Где ваш отец?» Стив был так счастлив.
И с этого, как ты знаешь, начались их отношения — профессиональные и личные, отношения Стива с человеком, которого он глубоко уважал, — с фигурой исторического масштаба. Знаешь, многие ругают Стива за его оценку перестройки, но Стив считал, что предсказал возможность появления кого-то, кто открыл дверь для демократии.
И эта дверь очень быстро закрылась, к сожалению.
У Горбачева было всего шесть лет.
Н. А. Шесть лет, но какие это были годы!
Ему удалось многое сделать. Он начал ядерное разоружение и конверсию военно-промышленной сферы. И он дал нам свободу. Не все это помнят, но это сделал не Ельцин, а именно он. Гласность была грандиозным явлением. Не существовало адекватного языка для обозначения всего происходящего, не было опыта — для нас, журналистов и всех пишущих, в первую очередь. И мы вовсю кинулись это нарабатывать, развивать, экспериментировать… Фантастическим примером был «Огонек» Виталия Коротича. Кстати, тогда у нас в редакции гуляла шутка насчет того, кого арестуют следующим после Коротича. Это все еще был СССР, еще существовал ЦК с его идеологическим отделом и цензурой. Но наш главред, так же, как Егор Яковлев в «Московских новостях» и Александр Чаковский в «Литературной газете», не боялся брать на себя ответственность за новые прорывные публикации — прежде всего, о сталинском времени, ГУЛАГе, репрессиях и альтернативных путях развития России. Идея поиска альтернатив внутри социалистического строя была очень актуальной в первые годы перестройки. Страницы книги Стива Коэна «Бухарин».
И очень важную роль в переосмыслении советского прошлого, без сомнения, сыграла биография Бухарина и другие публикации Стива. Публикация в «Огоньке» последнего письма Бухарина, сохраненного в памяти его вдовой, стала бомбой. К нам приходили десятки тысяч писем от людей, которые признавались, что ждали этого момента всю жизнь…
Расскажи про Стива и его историю с Бухариным. Я знаю, что для вас это стало частью семейной истории. Ты не просто сопровождала Стива, ты записывала на пленку рассказы бывших узников ГУЛАГа и их родственников, систематизировала материалы, принимала самое активное участие в этой уникальной работе. Как вообще случилось, что Стив как исследователь решил написать книгу о Бухарине?
К. Х. Стива всегда интересовали альтернативы. Возможно, частично это связано с детством, которое он провел на американском Юге, где своими глазами видел последствия расизма, жестокие последствия, и он пришел к убеждению, что была альтернатива расизму и тогда, и потом. А потом — долгие разговоры с Робертом Конквестом, с которым они были большими друзьями (и остались большими друзьями до самой смерти Боба), и Стив приносил ему все материалы, и они обсуждали новые публикации про ГУЛАГ.
У Стива был великий наставник — Роберт Такер, профессор Индианского университета. Они как-то разговаривали о будущих планах Стива, и Стив сказал, что ему интересна тема альтернатив, и упомянул Бухарина, Такер сказал, что это была бы важная тема, никто ею пока серьезно не занимался. И Конквест потом поддержал.
Стив, кстати, как-то был у Э.Х. Карра, одного из ведущих специалистов по истории Советского Союза, и тот ему сказал: «Зачем вы, молодой человек, тратите свое время на Бухарина?» Но книга Стива — это не просто биография Бухарина, это биография альтернативной истории. Стив Коэн. Фото: соцсети.
Н. А. И ее публикация — сначала подпольное хождение «тамиздатовских» копий, а потом и официальное издание в «Прогрессе» тиражом 250 тысяч экземпляров — это был знак эпохи.
К. Х. И знак гласности. Я вспоминаю Александра Авеличева, возглавлявшего тогда издательство «Прогресс», потом он попал в опалу. Но реальное руководство «Прогрессом» было у Александра Яковлева, члена Политбюро и «полпреда гласности».
Позднее, в 1990-е годы, Стив хотел сделать новое, отредактированное и дополненное, издание своей книги, поскольку в начале 1970-х, когда он ее писал, он еще не был знаком с семьей Бухарина. Эта работа еще ждет своего часа, когда-нибудь кто-то, кто получит доступ к архивным материалам, сможет сделать это. А у нас по этому поводу все время были споры, потому что Стив хотел «распотрошить» книгу, все переписать, а я говорила: «Я думаю, тебе нужно написать 50-страничное предисловие или послесловие». Я считала, что оригинал уже стал классикой, а переписывать классику очень трудно.
Но так или иначе — с Бухариными мы жили. Они фактически стали нашей семьей в Москве.
Мать Стива умерла в 1978 году, так что Анна Михайловна (Ларина, вдова Н.И. Бухарина. — Ред.) стала его мамой, а сын Анны Михайловны Юрий — его братом. Родными стали дочь Анны Михайловны Надя, вся семья. Когда мы приезжали в Москву, а мы приезжали два-три раза в год и жили по нескольку месяцев, мы сразу же, в тот же вечер, ехали к Бухариным, оставались у них, по дороге покупали продукты. И потом виделись с ними все то время, что были в Москве. Потом Юрий заболел, у него была опухоль мозга. У Анны Михайловны мы познакомились с Валерием Писигиным, молодым бухаринистом из Набережных Челнов, который потом очень сблизился со Стивом. Он написал две замечательные книги о деревне — в традициях лучшей деревенской прозы. Они были о русских женщинах, живущих в небольших городах, о том, как они «держат на своих плечах небо». Потом он занялся изучением блюза и американской фолк-музыки, и я познакомила его с Питом Сигером.
В 1990-е Анна Михайловна побывала в Колумбийском университете, участвовала в совместном шоу Владимира Познера и Фила Донахью — оно тогда еще на пленку записывалось, — ездила в Италию, потому что там снимался фильм о Бухарине, и путешествовала по Европе. Это было так приятно видеть, она стала настоящей звездой. Анна Ларина (Бухарина) с сыном и Стивом Коэном. Фото из архива Валерия Писигина.
Н. А. Да, люди тогда узнали и о ней, и о Бухарине, и обо всей этой, прежде не известной многим части истории.
К. Х. Думаю, это важно. Несколько лет назад мы со Стивом были на Кубе, и Стив встречался там с бывшим министром финансов. Конечно, Куба — маленькая страна, но они пытаются осуществлять там версию нэпа, новой экономической политики. Они разрешают открывать частные кафе, отели, мастерские по ремонту обуви, сохраняя при этом командные высоты, железные дороги, коммунальные службы в руках государства. Но это же альтернативная модель! Стив всегда говорил, что у коммунизма столько же разновидностей, сколько и у демократии. А знаешь что? Горбачев в конце своей карьеры был социал-демократом.
Н. А. Да, он к этому пришел. Многие, кстати, пришли к социал-демократическим идеям в конце 1980-х годов. И особенно после. Мне кажется, люди долгое время не понимали, что социал-демократия была реальным вариантом развития. И это было трагическое неведение… Все были настолько очарованы неолиберальными идеями и глянцевыми картинками мира, который никогда не существовал…
К. Х. Горбачев был социал-демократом, и если учесть, что в СССР была только одна партия, в ней могли быть различные фракции. И они были: консерватор Егор Лигачев, социал-демократ и реформатор Горбачев, и была еще Российская коммунистическая партия Геннадия Зюганова…
А что такое коммунисты, я имею в виду русский коммунизм, сегодня? Зайдите в офис Зюганова — вы увидите там иконы, Гагарина, Великую Отечественную войну и портреты Сталина!
Катрина ванден Хювел, Надежда Ажгихина]]> Fri, 06 Jun 2025 14:59:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/06/sluchaino-utselevshii https://gorby.media/articles/2025/06/06/sluchaino-utselevshii Историк литературы Наталья Громова продолжает исследование поведения писателей, искаженного репрессиями и подсознательным страхом. Сергей Седов. Фото: архив. .
Борис Михайлович Рунин, критик и редактор, в конце 80-х годов ХХ века, на склоне лет, написал абсолютно откровенные мемуары о себе и своем времени. Друзья Рунина (они звали его Бобом) всегда подшучивали над его трусоватостью. Мария Белкина, Даниил Данин, Соломон Апт, Александр Мацкин узнали о его тайне только из его мемуаров, которые вышли уже после его смерти. Из них следовало, что Рунин всю жизнь играл с органами в игру, подобную русской рулетке.
Книга называлась «Мое окружение. Записки случайно уцелевшего». Название «Мое окружение» стало метафорой всей жизни Бориса Рунина, доброго и отзывчивого товарища, всегда старавшегося быть незаметным.
Этим мемуарам предшествовал написанный еще в 70-е годы очерк «Писательская рота», о которой до этого никто не писал.
Осенью 1941 года из писателей-добровольцев была организована «писательская рота», объединившая близоруких, больных и немолодых литераторов, впоследствии частично погибших, частично пропавших без вести. .
Мария Белкина писала спустя годы в книге «Скрещенье судеб»: «1 июля уходило на фронт московское ополчение, ушла и писательская рота. Я видела эту роту добровольцев, она проходила через площадь Восстания к зоопарку, к Красной Пресне, это было тоскливое и удручающее зрелище — такое невоинство! Сутулые, почти все очкарики, белобилетники, освобожденные от воинской повинности по состоянию здоровья или по возрасту, и шли-то они не воинским строем, а какой-то штатской колонной…»
В «писательской роте» Рунин встретил писателя Александра Бека, автора знаменитого «Волоколамского шоссе». Тот производил странное впечатление человека, существующего под маской простодушного шута, эдакого бравого солдата Швейка, однако Рунин проникся к нему доверием, чувствуя, что при нем можно говорить обо всем.
«А за этой напяленной на себя шутовской личиной кроется отчетливое понимание глубинной природы вещей, уродливых политических установлений, окружающей тотальной лжи. И конечно же — страх. Постоянный, тщательно запрятанный, бесконечно чуткий страх. За свое нерусское — не то датское, не то еще какое-то происхождение. За свое неистребимое и потому опасное чувство иронии. За свое тонкое и острое понимание механизма власти с ее беззаконием, с ее произволом. Да мало ли за что!
Ведь Бека, надо думать, не раз пытались завербовать в осведомители, пока он не заслонился от этой страшной напасти напускной наивностью, нелепостью своих чудачеств». Страницы книги «Мое окружение. Записки случайно уцелевшего».
В 70-е же годы он писал гораздо осторожнее. «Наша ополченческая рота не­обычна во многих отношениях. Достаточно сказать, что она укомплектована преимущественно профессиональными литераторами, членами Союза советских писателей — прозаиками, драматургами, поэтами, критиками. Но кроме того, она не соответствует обычным представлениям о воинском подразделении и по возрастному составу. Здесь представлены не просто разные годы рождения, но буквально разные поколения».
Там он приводит характерный разговор тех лет, который ведут писатели. Один из таких разговоров приведет его товарища в руки смершевца.

«— Что касается меня, то я хотел бы дожить до нашей победы, а там посмотрим, — как всегда, чуть насмешливо заявляет Эммануил Казакевич и, поблескивая очками, весело оглядывает собеседников.
Мы уже привыкли к тому, что среди нас немало очкариков. Данин тоже был снят с учета по зрению. С очками не расстаются Лузгин, Гурштейн, Афрамеев, Замчалов, Винер, Бек. Последний также принимает участие в разговоре.
— А как вы думаете, сколько продлится война? — с простодушнейшим выражением лица и затаенным в глазах лукавством обращается он ко всем вообще и ни к кому в частности…
— Кто же это может знать! — попадается на удочку торжествующего Бека Павел Фурманский, слывущий среди нас знатоком военной теории и истории. — Но давайте помнить о том, что империалистическая война длилась четыре года.
— На этот вопрос каждый должен для себя наложить запрет, — советует маленький, тщедушный, но необычайно выносливый Рувим Фраерман, мудрый автор «Дикой собаки Динго».
— Вы знаете, — напоминает о себе поэт Вячеслав Афанасьев, — у меня такое ощущение, будто война началась давным-давно. Будто мы вышли из Москвы еще в той жизни. Будто мы уже годы шагаем по жаре, и этот марш никогда не кончится.
— И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог. Отпуска нет на войне! — дополняет мысль Славы Афанасьева стихо­творной цитатой молодой критик поэзии Даниил Данин».
Треть роты погибла в окружении. А Борис Рунин с двумя товарищами попал в окружение под Ельней. Они выходили из котла в течение целого месяца, шансы выжить были минимальны, каждый шаг в тылу немцев грозил им гибелью. Двое из них к тому же были евреи. Несколько раз их пытались сдать немцам местные жители. Но ополченцам удалось спастись, и они 16 октября оказались в бегущей от немцев Москве. „

После этого Борис Рунин попал в руки московских энкавэдэшников, которые с возмущением спрашивали его, почему он посмел выжить, а не погиб вместе с другими.
Затем его все-таки отпустили и отправили во фронтовую газету, куда он был приписан. И там, в вагоне поезда, стоящего в тупике, его постоянно вызывал к себе в купе злобный и подозрительный смершевец, который, как потом выяснилось, тайно напивался целыми днями, а по ночам терзал журналистов и военных своими допросами. Во время этих непрекращающихся диалогов, длившихся многие часы, Борис Рунин пытался угадать, знает ли этот смершевец его тайну или нет. Тот пока спрашивал его только об окружении под Ельней. Но в какой-то момент стал требовать, чтобы тот доносил на своих товарищей. То есть попросту вербовал. Писательская рота. Полковой комиссар Бауыржан Момышулы (крайний слева) и писатель Александр Бек (крайний справа) в штабе 19-го гвардейского стрелкового полка, 1941 год. Фото: Георгий Хомзор / РИА Новости.
Так же обрабатывал он его однополчан по фронтовой газете Волховского фронта. Об этом история о критике Федоре Левине, работавшем в разогнанном в конце 30-х журнале «Литературный критик».
Будучи военным журналистом в газете «В бой за Родину», располагавшейся на окраине Беломорска, Левин имел неосторожность при трех литераторах (драматурге, поэте и прозаике) высказать мнение о том, что война будет носить затяжной характер и что наша армия еще долго станет отступать. На следующий день его арестовали; ему грозил расстрел за пораженческие настроения. Какое-то время арестованный ходил на общие работы, однако в дело вмешался прикомандированный к газете писатель Геннадий Фиш, под личную партийную ответственность вызволивший товарища из беды. Федор Левин. Фото: архив.
В конце войны Рунин пришел к начальнику разведки Карельского фронта за интервью, и когда тот узнал, что он из Союза писателей, то брезгливо поморщился: «Ненадежный вы народ». А потом, смягчившись, рассказал Рунину, как друзья-писатели бросились наперегонки сдавать своего товарища в СМЕРШ и как того чудом спасли.
В 1949 году, когда и Федор Левин, и Борис Рунин подверглись нападкам за «космополитизм» — Рунина обвиняли «за связь» с главными космополитами Юзовским и Гурвичем — они случайно встретились на улице. Разговорились, конечно, и решили выпить как фронтовики, им было что вспомнить, говорили о трибунале, исключении из партии, чудесном вызволении… И в завершение Федор Левин сказал: «Но ведь из сердца они у меня партийный билет не отберут!»
Борис Рунин писал, что той патетической фразой Левин перечеркнул всю теплоту их встречи. Глубина поражения психики даже у честных и столько раз битых товарищей была огромной.
Итак, что же это была за тайна, с которой Борис Рунин жил как под дамокловым мечом? Менял работу, переходил из газеты в газету, не задерживался ни в одном журнале, старался не высовываться и не только боялся сам, но и чувствовал страх в душах своих товарищей.
Борис Рунин (Рубинштейн) через свою родную сестру совершенно случайно для себя в середине 30-х годов стал родственником Троцкого.
В 1934 году Генриетта Рубинштейн, его сестра, встретила и полюбила уже сосланного Сергея Седова — сына Троцкого — который отказался уезжать из СССР со своей семьей и остался работать на производстве инженером. Они познакомились в Сочи в июле 1934 года. В то время она, студентка, была замужем за кинооператором Андреем Болтянским, приятелем Сергея Седова. Их роман развивался стремительно. В конце этого же года Генриетта и Сергей начали совместную жизнь, а в феврале 1935 года зарегистрировали брак. Генриетта Рубинштейн. Фото: архив.
Уже после реабилитации Генриетта вспоминала, что только перед ЗАГСом Седов признался ей, что он сын Троцкого. Борис Рунин писал о нем:

«Сергей Седов был всего на четыре года старше меня, но его скромность, его сдержанная, близкая к застенчивости манера поведения, его молчаливая внимательность к людям — все это казалось мне тогда верхом солидности. И хотя его присутствие у нас на Маросейке вскоре стало привычным, мне о нем самом мало что было известно. О нем можно было сказать, если по-современному, технарь, но с гуманитарными наклонностями. Его стойкий читательский интерес, преимущественно к западной литературе, был мне близок, что дополнялось некоторой общностью наших эстетических вкусов вообще. Весь его облик был настолько далек от всяких ассоциаций с неистовым организатором Красной Армии, каковым я привык считать Троцкого с детства, и тем более со злейшим врагом советского народа, каковым его считали вокруг, что в такое почему-то не хотелось верить».
Дмитрий Волкогонов, разбираясь спустя годы в этой истории, писал, что в январе 1937 года «Правда» опубликовала статью некоего корреспондента Пухова: «Сын Троцкого Сергей Седов пытался отравить рабочих генераторным газом». Выступавшие на митинге говорили: «У нас в качестве инженера подвизался сын Троцкого Сергей Седов. Этот отпрыск продавшегося фашизму отца пытался отравить газом большую группу рабочих завода». Сестра Рунина была арестована вслед за Сергеем Седовым, которого, конечно же, вскоре расстреляли. Генриетта провела двадцать лет в лагерях. Девочку — внучку Льва Троцкого, родившуюся незадолго до расстрела отца, — бабушка и дедушка успели взять к себе. Вместе с ребенком они были сосланы в Сибирь, что можно было считать по тем временам своеобразным везением.
А жизнь московского литературного критика Бориса Рунина превратилась в постоянную смертельную игру с НКВД и властью, со сменой рабочих мест, уклонением от любых опасных разговоров, попыткой быть незаметным. Он был хорошим другом, его любили товарищи, но все думали, что он трусоват, потому что всегда молчал. Рубинштейн и Седов. Фото: архив.
В своей книге Рунин рассказывал, как уже после смерти Сталина его вызывали в КГБ и пытались вербовать на основании того, что он «скрывал» от органов свою связь с родственником Троцкого. Любого рода «темные места» в биографии могли сделать человека осведомителем. Но уникальный опыт Рунина — в постоянном утекании от органов, умении просчитывать их игру заранее в жуткой шахматной партии, которую он не по своей воле всю жизнь играл с властью, — позволил ему сохраниться.
«Угроза небытия множество раз вплотную подступала к моей судьбе, — так подводил он итог своей трудной жизни, — но каждый раз как-то так получалось, что в последний момент случайность брала верх над неизбежностью. Конечно, что-то зависело и от меня, а не только от непостижимого хода вещей. Какой-то опыт, способствующий выживанию даже такого очевидного аутсайдера, каким всегда был я, какие-то навыки, помогающие человеку сохранить себя даже вопреки давлению тоталитарного режима, наверное, исподволь накапливались во мне всю жизнь». И еще он обращался с просьбой к последующему поколению исследователей страшных сталинских лет. «Не торопитесь с характеристиками литераторов моего поколения, если только они сами не заявили себя заведомыми палачами или очевидными мздоимцами. Не доверяйте еще при нас окаменевшим репутациям. „

Все было гораздо сложнее, чем вам покажется, и куда проще, чем истолкуют историки.
Поймите, что чаще всего мы руководствовались в своем поведении даже не столько естественной борьбой интересов, сколько подсознательно действующим страхом. В конечном счете страх таился за всеми нашими поступками. И конечно, он был постоянным психологическим фоном нашего нравственного и интеллектуального бытия».]]> Fri, 06 Jun 2025 13:45:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/06/khroniki-nesinkhronnogo-mira https://gorby.media/articles/2025/06/06/khroniki-nesinkhronnogo-mira .
. Эдуард Веркин
«Сорока на виселице» Роман. — М.: ЭКСМО, 2025.
«…Зло и гравитация — явления одного порядка, и то, и другое преодолимо…»
Книга, которая, едва выйдя из типографии, стала культовой.
Вне зависимости от того, как сложится ее судьба.
Которая точно разойдется на цитаты.
«…Если есть скорость света, то есть и скорость тьмы…»
Даже если не возглавит топы и рейтинги.
Даже если не получит премий вроде «Ясной Поляны» или «Большой rниги» и проч. — скорее всего, не получит, разве что сугубо жанровые, по родному фантастическому ведомству.
Даже если продажи окажутся скромными.
Даже если не оправдает чьих-то ожиданий.
А не оправдает хотя бы потому, что подневольные люди-маркетологи обе­щали читателям «фантастику в духе Стругацких». То есть в духе «старой доброй советской фантастики». Но нетушки, не дождетесь.
Дух АБС, конечно, есть, даже элегантный оммаж в виде упоминания, пусть и вскользь, Максима Каммерера, трагического героя цикла «Мир Полудня». Как есть дух пана Станислава Лема и его великого футурологического трактата «Сумма технологии». И дух Филиппа К. Дика с его андроидами, электроовцами и их снами (в нашем случае — заводятся ли на искусственных зверях блохи), дух Борхеса с его абсурдными сложносочиненными ассоциативными рядами. И еще много-много разнообразных духов — хоть спиритический сеанс устраивай (еще одного, самого важного духа-вдохновителя вызовем позже).
Но чтобы не обмануться в ожиданиях, надо полностью выключить эту опцию и читать… с чистого листа.
«Сорока на виселице», представьте себе, утопия! Жанр редкий, даже диковинный по нынешним временам. Сейчас утопий не пишут, не в тренде. Антиутопию написать поди как легче — каждый может нафантазировать худшее. А тут вот — почти идеальный мир. Конечно, современная утопия в чистом виде существовать не может, это утопия с червоточиной, миной, неочевидным изъяном, который смутно маячит в неопределенном будущем. Когда-нибудь червоточина проявится, начнется медленное разрушение этого идеального мира. Хотя не факт, что разрушение — возможно, этот мир просто изменится. И вектор изменений неясен. Ключевое слово — «предел». Существует ли предел развитию, прогрессу, познанию.
Необходимо хоть чуть-чуть наметить очертания нового мира.
Триста с лишним лет вперед. Не поубивали, не изничтожили, не передрались. Более того, на будущей Земле не осталось настоящего страха. Удобная, уютная, безопасная, чистая планета, где от каждого по способностям и талантам, каждому по потребностям и даже сверх того. Технология репликации — что-то вроде современной 3D, но на высочайшем уровне, отменила промышленность в прежнем ее виде. Можно воспроизводить практически все — от вкусных пирогов и качественной одежды до любых механизмов и материалов. А еще появилась синхронная физика, интуитивное прозрение нескольких гениев, изучающая механизмы причинности в случайных и не взаимосвязанных друг с другом событиях. То ли парадоксальная наука, дающая необычайные возможности, то ли величайшая афера гениальных безумцев. Хотя благодаря им расширены границы обитаемой Вселенной. Что дальше? А зачем это дальше? Живи, радуйся, летай, изучай, осваивай — будь сам собой доволен. Так считают многие. Зачем тратить ресурсы, если можно развивать имеющееся? Но не таковы синхронные физики! Эти веселые ребята любят сочинять про себя анекдоты, иронизировать над собой и обыденной реальностью. Они предельно серьезны, когда предлагают рвануть дальше, выше. Они не боятся неопределенности, они готовы рисковать. Для этого на дальней планете Реген готовится опасный эксперимент необычайной сложности с непредсказуемым результатом. Осталось лишь получить вердикт Большого жюри. На кону даже не судьба эксперимента — на кону будущее всей синхронной физики. Которая больше, чем наука, скорее искусство, магия, интуиция, формулы в ней равнозначны красоте и гармонии. На кону вопрос, который не боятся произносить только синхронные физики: хочет ли человечество обрести инструмент, дающий сверхчеловеческие способности и безграничные возможности. Страшно? Слабо?
«…Имеет смысл заниматься лишь безнадежными делами. Человек создан для проблем, и я, если уж быть откровенным, не вижу этому достойных альтернатив…»
Веркин написал странную, вызывающе неудобную книгу — герметичный философско-футурологический роман, аскетичную драму, трагедию идей, очищенную от соблазнительных сюжетных финтифлюшек.
Всего шесть персонажей, четыре основных. Маски-амплуа заданы сразу. Главный герой — спасатель с Земли, эдакий Простак, Простодушный, со свежим взглядом и умением задавать вопросы; эксцентричный Энтузиаст — синхронный физик; Скептик-резонер, Наблюдательница-библиотекарь; чудаковатый Доктор, предлагающий пить электролит… Бывают романы в письмах, ?«Сорока…» — роман в разговорах и внутренних монологах.
Название — еще одна смысловая цепочка. На обложке прямолинейная отсылка к позднему полотну Брейгеля «Сорока на виселице». Общепринятая расшифровка картины: сорока — болтливость, ведущая к клевете и предательству, виселица — символ борьбы с инакомыслием. Ее вывернутая неправильная геометрия — «невозможная фигура». Как хочешь — так и трактуй, насколько хватает эрудиции и фантазии.
Весь роман — восхитительное интеллектуальное переживание с необычайно сложной даже не структурой, архитектурой. Вспомните рисунки Эшера, где предметы меняют облик, верх — это падающий низ, низ похож на восходящий водопад, коридоры действия бесконечны, похожи на ленты Мёбиуса… У Веркина текст в эшеровском стиле — с ума сойти!
Замысел настолько трудоемкий и неординарный, что автор немного подустал ближе к финишу. Но даже несовершенство, незавершенная гармония — тоже гармония. Гармония неочевидности.
«…если искусство воспевает удачу, то само становится провалом…»
И наконец, позовем, как мне кажется, главного духа, покровительствовавшего автору.
На сцену приглашается преподобный Джонатан Свифт! В этом году, кстати, круглые триста лет с момента написания «Путешествий Гулливера». Там найдем призрачный намек на планету Реген — остров Лапута, парящее обиталище безумных ученых. Что они там добывали — солнечный свет из огурцов… Синхронная физика торжествует!
В самом финале возникает еще одна тема, реальность нашего мира все-таки прорывается.
«…красота может существовать вне человека, добро нет…» . Алексей Федоров
«Выходи гулять! Путешествие по дворам нашего детства» М.: Бомбора, 2025.
«Поколению менеджеров посвящается…» — слегка меланхолично, мне почему-то так слышится, написал автор в посвящении.
— Ребзя, шухер, атас, линяем! Руслик заманал кокать лампочки, капец как заманал. Зырь, уже ментов вызывают. Захаркать сифака за такой шухер!
Если вам не надо расшифровывать каждое слово этой фразы, если вы знаете, что такое «зыко», «капитошка», «отсушить ляжку», «гони на базу», «нулевые джинсы» — значит, посвящение адресовано именно вам.
Даже если вы не менеджер, а просто сочувствующий.
Значит, у вас тоже было позднесоветское и раннеперестроечное столичное дворовое детство.
Есть как минимум одна причина обратить внимание на эту книгу — поколенческая справедливость.
Детству разных эпох — дореволюционному, советскому — посвящены не только научные работы, монографии и вполне популярные исследования. И про игры, и про игрушки, и про домашний уклад, учебу, дружбу… Про все-все-все.
Детство пред- и постмиллениалов зафиксировано и отрефлексировано родителями в ЖЖ, самими детками в соцсетях и прочих развившихся виртуальных «зеркалах». Между ними — пустота. Дневники уже не вели, письма почти не писали, других способов еще не изобрели.
Мы хорошо знаем и помним многие реалии, прости господи, «лихих 90-х». Заказные убийства помним, игровые автоматы, рэкет, малиновые пиджаки и шестисотые «мерседесы», профессоров, торгующих на рынках, учительниц, подавшихся в интердевочки, ОПГ, крутых пацанов и молодежные банды… А что мы знаем о простом обычном детстве, не криминальном, не маргинальном, не новорусском, без наркотиков и прочей жести, но с «жанровыми особенностями» нового бытования?
Родителям было не до того, выживали, старались держаться на плаву. Недоросли сами обустраивали свой мир, осваивали переменчивую реальность, развлекались, общались, взрослели, обзаводились своими традициями, вырабатывали свои правила. Личных дневников того времени немного или они пока припрятаны. Остается наде­яться на тех, кто вспомнит все, или то, что захотят публично вспомнить. Как автор этой книги.
Про Алексея Федорова знаем вот что: хирург, журналист, поэт, писатель, москвич. Тридцать лет назад — вполне приличный мальчик, но есть нюансы. Он сознается во всем содеянном.
По форме его путешествие по дворам детства — слегка беллетризированные байки, наполненные деталями и подробностями. По сути — едва ли не первая попытка запечатлеть дорогую сердцу совсем ушедшую натуру. Погружение в уникальный тинейджерский социум, от которого почти не осталось следа.
Цитата будет длинная, из сюжета слово не выкинешь.
«В конце 80-х наш двор пережил настоящий бум — все начали собирать пустые пивные банки. В Союзе просто не существовало такой тары. Поэтому она, с красивыми рисунками и, что важно, особенная для каждого сорта пива, была той самой частичкой далекой западной жизни. Нам неожиданно повезло — в недавно открывшемся в нашем районе гольф-клубе работал ресторан для игроков-иностранцев. Они уважали хорошее пиво, поэтому каждый вечер официанты выбрасывали пустые банки в мусорный контейнер на заднем дворе. Охота на пивную тару стала нашей традицией. Однажды, возвращаясь с гольф-поля, когда мы уже готовы были перелезть через забор с полным пакетом банок, нас догнал охранник на квадроцикле:
— Что сперли? Открывай пакет!
— Мы ничего не брали! — сказал Тима.
— Ага, не брали, давайте, вытряхивайте, — прицепился охранник.
С жестяным звоном одна за другой на идеально подстриженный газон выпали десять пустых пивных банок.
— Вы когда их успели выпить, упыри? Вам сколько лет?
— Мне десять, пацанам семь-восемь, — ответил Тима.
— Мы не пили, мы нашли пустые банки, — честно сказал Руслик.
Охранник подошел вплотную к Руслику:
— Дыхни.
— Хаааа, — выдохнул Руслик.
— Зубы хоть утром чистил? — поморщился охранник.
— У нас паста дома закончилась, — соврал Руслик.
— Ну-ка, пройдите все друг за другом по прямой. Руки в стороны, — не унимался он.
Мы послушно совершили необычный ритуал.
— Вы что, действительно ничего не пили? Зачем вам банки? — недоумевал охранник.
— Для домашней коллекции, — гордо ответил я.
Охранник оглядел нас с пренебрежением.
— Ну вы, ребята, и дураки!
— Зато у нас есть хобби, — пробубнил Тима, аккуратно убирая банки обратно в пакет. — Руслик, твоя помялась». . Джордж Сентсбери
«Заметки из винного погреба» Перевод с английского Владимира Петрова. — М.: Ad Marginem, 2024.
Что время утопий закончилось, мы с вами уже поняли. Приходится искать утешение, пусть и неочевидное, в прошлом. Эта небольшая книга увидела свет сто с лишним лет назад, в 1920 году — тоже времечко, мягко говоря, веселое, особенно по части перспектив, и тем не менее. Правда, не роман, но почему утопия обязательно должна быть романом? Не должна. Кто мешает нам смотреть шире. Жанр, как бы мы сейчас определили, нон-фикшн, зато по настроению, стилю, посылу получилась оптимистичная, духоподъемная, про радости и удовольствия жизни. Так что вполне утопия.
Упоительная — в буквальном смысле слова — In vino veritas!
Практической пользы почти никакой. За исключением разве что энологов, для которых вино — предмет научного интереса. Остальным «Заметки…» Сентсбери — целый «погреб» не только чистого хмелящего, но и эстетического удовольствия.
«Славного крепкого эля, выдержанного портвейна, имеющего тонкий вкус кларета, умудряющего амонтильядо, вдохновляющего шампанского, несказанного бургундского — я имею в виду Филдинга, Скотта, мисс Остин, Диккенса и Теккерея — никогда не бывает слишком много. Но Стерн — не пиво и не эль, скорее это ликер».
Джордж Сентсбери считается одним из самых влиятельных английских критиков конца XIX — начала XX века, историк литературы, профессор, редактор и прочая-прочая, заслуг на этом поприще масса. Прожил очень долго — родился в 1845-м, умер в 1933-м. Сын служащего без связей, денег и протекции поступил в Оксфорд. Всего — положения, авторитета, материального благополучия — добился собственными талантами и невероятной трудоспособностью, классический self made. «Хрестоматийный викторианец», убежденный консерватор, Оруэлл называл его «реакционером», очень религиозный, не сибарит, но просвещенный гедонист.
«Нет никаких заслуживающих доверия научных доказательств того, что умеренное потребление качественных алкогольных напитков сколько-нибудь вредит здоровому организму; в то же время есть безусловные свидетельства того, что алкогольные напитки употреблялись сильнейшими, мудрейшими, красивейшими народами всех времен, и личный опыт бесчисленного множества людей склоняет к их употреблению. Эти фанатики с поразительной дерзостью уверяют, что «даже умеренное потребление сокращает жизнь». Кратчайшее размышление приведет здравомыслящего человека к выводу, что для подкрепления этих слов нужны исчерпывающие клинические и биологические данные о каждом «умеренном потребителе».
Парадоксально, всемирную славу Сентсбери принесли именно скромные «Заметки из винного погреба», написанные, когда автору было за семьдесят. Как знатоку и человеку, для которого «потребление первоклассного вина было частью повседневной жизни», проницательный издатель заказал ему, ни больше ни меньше, «Энциклопедию вина». Сил и энергии на полноценную энциклопедию не хватило: «Я слишком стар», — признался он в предисловии.
«Чтобы удовлетворить собственные представления о тщательности, я должен был проделать громадное по объему исследование, ведь я никогда не делюсь мнениями о вещах, книгах и людях, полученными из вторых рук. Кроме того, мне предстояло в таком случае выпить больше хорошего вина, чем было бы благотворно для моего кармана или даже для моего здоровья, и больше плохого, чем я мог бы употребить без отвращения в свои преклонные годы. Поэтому я сопротивлялся не столько дьяволу (который, по известным причинам, питает ненависть к вину), сколько слишком прелестным ангелам, не желая вдаваться в подробное изъяснение предмета».
Оцените слог!
Сочетание огромного и разнообразного личного опыта, страсти, всесторонне развитого вкуса, остроумия, умения сопоставлять и анализировать, находить неожиданные яркие образы, богатейшего ассоциативного ряда, не говоря уже про общую культуру, сделали «Заметки…» культовыми. Конечно, в первую очередь у ценителей хорошего алкоголя — виноторговцев, историков, критиков. Скажем, некоторые напитки, популярные в XIX веке — мум, кап, бишоп, нигес, — остались только в старых винных каталогах, без подробностей, описаний, а Сентсбери поделился с любознательными потомками сакральным знанием, каковы они были на вкус. Для остальных это просто исключительно приятное, познавательное и умиротворяющее медленное чтение, подобное смакованию хорошего напитка: красивый бокал и — по глоточку, по глоточку, чтобы оценить оттенок, чтобы раскрылись аромат, букет, чтобы насладиться послевкусием…
«То был великолепный урожай 1857 года, а бутылку в числе прочих изначально готовились отправить королеве Виктории; на этикетке стояли буквы «t. c.» — «tres colore». Когда я купил его тридцатисемилетним в мае 1884 года, оно было густо-янтарным и почти (но именно почти) неигристым, хотя бутылка была заполнена до самой пробки (увы, не все знают, что небольшой недолив порой делает шампанское лучше. Но им, как сказал полковник корнету, не знавшему, что возраст улучшает вкус шампанского, «предстоит еще многое открыть для себя»). Такое вино, поистине царственное, хотелось пить, не мешая ни с чем, как слегка игристый ликер».
Когда автор «Заметок…» был при смерти, так уж совпало, один из поклонников организовал прием в его честь. Хоть герой по уважительной причине на нем не присутствовал, это стало началом существования «Клуба Сентсбери», объединяющего литераторов и представителей винной торговли, которые продолжают устраивать ужины по сей день.
Где у нас там истина?! . Дэниел Мейсон
«Настройщик» Роман / Перевод с английского Марии Кульневой. — М.: Фантом Пресс, 2024.
Где-то во влажной глубине бирманских джунглей уже почти неразличимый среди ветвей и листьев, стоит странное для этих мест творение искусных человеческих рук: изысканный «Эрар», рояль легендарной парижской фирмы — полированное драгоценное дерево, тонкая резьба, инкрустация, фигурные детали… Сквозь него уже проросли цветы и травы, точеные ножки обвиты лианами, его облюбовала мелкая живность. Играть на нем уже не сможет никто и никогда, время от времени одна из еще сохранившихся струн издает долгий протяжный вздох, но вряд ли его кто-то услышит среди пения птиц и звона цикад. Еще несколько десятилетий — и рояль совсем исчезнет, растворится, поглощенный своевольной лесной стихией, сольется с ней окончательно. Возможно, кто-то благодарный обустроит около нездешней диковинки маленький алтарь, как любят делать местные жители, ведь этот «Эрар» — тоже своего рода экзотическое божество, занесенное сюда из другого мира.
Этой картинки — сливающийся с джунглями «Эрар» — в романе нет, но она явно напрашивается. Попробую объяснить почему.
Главных героев, кроме «неодушевленно-одушевленного» «Эрара», в романе двое — Эдгар Дрейк, лондонский настройщик, и доктор Кэрролл, военный хирург в звании полковника, несколько лет успешно командующий удаленным британским форпостом в Бирме. Настолько успешно, что военное министерство выполнило самый сумасбродный его каприз — доктор попросил переправить ему рояль. Не только ради удовлетворения собственных эстетических потребностей, но в политических целях. Доктор Кэрролл прославился тем, что установил контакты с местными правителями не при помощи неотразимых стреляющих аргументов, а благодаря высокому и прекрасному, например, читал им стихи. Вдохновленные гармонией, бирманцы проявляли миролюбие и заключали взаимовыгодные договоры. Полковник стал для них уважаемым посланцем британской короны. Музыка, по его замыслу, должна укрепить доверие и связи. Рояль с огромными трудами доставили, но через некоторое время нежный инструмент, не созданный для влажных джунглей, потребовал серьезной профессиональной заботы.
«Я просто хотел, чтобы мой инструмент настраивал лучший лондонский настройщик «Эраров», и я сознавал, что это требование заставит военных признать, насколько они зависят от меня, признать, что мои методы работают, что музыка, как и сила, способна обеспечивать мир. Но я так же знал, что если кто-то проделает весь этот путь, чтобы выполнить мою просьбу, это должен быть человек, который верит в музыку так же, как я сам».
Тогда-то военные чиновники обратились к Дрейку, имевшему в Лондоне репутацию лучшего специалиста по «Эрарам».
Эдгар Дрейк — настройщик по строю души. Это занятие предполагает особый склад характера и темперамент. Это занятие требует педантизма, терпения и сосредоточенности. Его клиенты — лондонская элита, его мастерская — салоны и гостиные в роскошных особняках. Предложение отправиться в непонятное сказочное далёко он, Дрейк, неожиданно для себя, сочтет знаком судьбы. В спасении страдающего инструмента внезапно увидит и высший смысл, даже миссию — ему предстоит восстановить утраченную гармонию.
Долгое плавание, сказочный Восток, новые краски, запахи и звуки… Дрейк и не предполагал, что мир так прекрасен, как он не мог даже вообразить.
Путешествие станет сначала предвкушением чудес, потом погружением в иную реальность, мистической авантюрой, опасной политической игрой и, наконец, поэтичной драмой… Путешествием, из которого невозможно вернуться.
«Настройщик» — новый виток традиционного британского колониального романа, точнее, уже постколониального. Можно сколько угодно пыжиться, мнить себя цивилизаторами, но природа, в которой органичны люди, в ней рожденные, возьмет свое, растворит, прорастет, переварит.
«Здешнее солнце знает, как свести с ума даже самого трезвомыслящего человека…» ]]> Thu, 05 Jun 2025 10:04:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/05/khudozhnik-dogadyvaetsia-pro-chto-molchit-rezhisser https://gorby.media/articles/2025/06/05/khudozhnik-dogadyvaetsia-pro-chto-molchit-rezhisser Надежда Васильева-Балабанова — один из самых именитых художников, сочинитель костюмов в фильмах Балабанова, Хамдамова, Ежи Хоффмана, Сигарева, Учителя, Ренаты Литвиновой. Подчас именно ее костюмы создают настроение, стиль, лицо фильма. Надежда Васильева и Алексей Балабанов на съемках фильма «Кочегар». Фото: архив.
— Ты представляешь себя как художник или как художник по костюмам?
— Я художник по костюмам… Не художница, художник. Какой? До сих пор не поняла. Если люди получают от моих работ какой-то энергетический заряд, я рада. Но в первую очередь — я мамаша. Для меня главное — мои дети, потом профессия. Не засну, пока кто-нибудь из сыновей не позвонит, не скажет спокойной ночи. Это главное. А так… терпеть не могу слово «гений», гении для меня Бетховен, Моцарт, Толстой… Сегодня все подряд — великие. Я, наверное, просто хороший художник.
— А Балабанов для тебя просто хороший режиссер?
— Пусть через сто лет скажут. Современников не стоит обвешивать громкими эпитетами. „

Про Балабанова нечестно меня спрашивать, потому что дороже него никого нет на свете. И для меня никто с ним не сравним. Мне не встречались режиссеры, способные снять хорошее кино со сценарием на 14 листочках.
— Ты говорила, что опытные режиссеры Титов, Аранович и Бортко преподали тебе важные уроки: как подбирать костюм, насколько значима деталь, а замечательный художник Нелли Лев («Шерлок Холмс», «Зимняя вишня») отправила тебя в библиотеку Академии художеств перерисовывать модели из журналов мод разных времен. Так все-таки можно этой профессии научить?
— Хочу сказать, что даже простой… плохое слово, просто костюмер — не костюмерша, а костюмер…
— Терпеть не можешь феминитивы?
— Именно. Костюмерша — это жена костюмера. Но даже первый мой костюмер дала мне школу не только костюма, но и жизни. Я же не умела даже почистить ботинки так, как нужно, до глянца. Вспоминаю всех, с кем встречалась на картинах, они давали школу… Костюм — один из ключей к характеру, образу персонажа. Иначе это «костюмное кино», «костюмированный бал». Моя способность — запоминать, кто как одет в жизни. Этот опыт помогает найти характер персонажа. Весь мир для меня состоит из персонажей.
— Но ты же должна в сценарий войти, узнать предысторию героя, его силу и слабости. Ты читаешь сценарий и…
— Если я читаю сценарий и не знаю, как одевать, — отказываюсь. Я должна увидеть сразу весь фильм. Потом буду досконально изучать историю костюма именно этих лет. Но каждый исторический период опирается на предыдущие эпохи. Я не беру, например, шапку точно того года, про который снимаем. Она, например, не идет этому персонажу. Поэтому я беру время — раньше-позже, лишь бы в стилистике кино — этому научил меня режиссер Виктор Титов. Надежда Васильева и Алексей Герман в роли Начальника Канцелярии Кламма на съемках фильма «Замок». Фото: архив.
— Алексей Герман говорил: «Должна быть пуговица 1937 года у каждого в массовке в трамвае».
— Если пуговица 37-го, но выглядит на 75-й, я откажусь. Ты смотрела «Игру престолов»?
— Конечно.
— Это же фэнтези. Но оно убеждает?
— Потому что на основе романов «Песнь льда и огня» они создали целый мир, а внутри сочиненного мира — своя правда существования.
— И ты веришь, что белые ходоки существовали, только потому, что эти могущественные колдуны так сделаны и оживают на экране. Мне все равно, какая пуговица, лишь бы подходила этому характеру.
— Самые интересные с твоей профессиональной точки зрения сценарии?
— Их было немного — которые бы меня завели на полную, например, «Про уродов и людей», «Груз 200» и «Капитан Волконогов бежал».
— Объясни, чем?
— В них необъяснимый энергетический выплеск. Читаешь запоем и… уже финал? А что дальше? Сегодня таких сценариев больше нет.
Впрочем… Недавно прибавился четвертый сценарий, который меня сразил, я очень плакала. «Лермонтов» Бакура Бакурадзе.
— Ты на этой картине работаешь?
— Нет. Это моя трагедия. Позвонил Сельянов и сказал: «Бакур написал хороший сценарий. Он хочет тебя». Я прочитала, обрыдалась, решила, что это просто «Война и мир», словно Толстой его рукой руководил, и вдруг понимаю, что уже подписала договор с «Буратино». Я так надеялась, что съемки «Буратино» перенесут на весну. Увы. Кадр из фильма «Капитан Волконогов бежал».
— Спрошу про образы неожиданных фильмов с твоим участием, например, «Капитан Волконогов бежал», ныне запрещенный. Неужели ты сразу придумала этот красный карнавал смерти — алая форма сотрудников НКВД сталинских времен? При этом спортивные треники, которые лишают индивидуальности. Или «Груз 200». Как ты его «увидела»? Он же целиком был в голове Балабанова.
— Красные спортивные костюмы в «Капитане Волконогове» нужны были для образа гопников. А «Груз 200» — да, я увидела сразу. Образ должен был быть такой, как знаменитый плакат фильма: кулак с татуировкой СССР прямо в лоб. Ничего не должно было быть лишнего.
— И красные туфли измученной милиционером Анжелики ты предложила? Или они были в сценарии?
— Конечно, были, просто я нашла именно такие. Леша объяснял: «Понимаешь, это мамины туфли, которые девочка взяла поносить». В то время были только австрийские туфли, самые дешевые 40 рублей стоили, а если зарплата 80, то можно понять, что это были за туфли.
— Моя мама в свои 16 лет пошла на танцплощадку в бабушкиных шпильках, которые вытащила из шкафа. Бабушка растила ее одна, после работы пошла за ней, забрала туфли. Мама шла домой босая, размазывая тушь от слез.
— У меня сын один раз шел по улице в одной кроссовке — потерял другую в раздевалке: его в милицию забрали. Раз не такой, как все… Мы же все воспитывались на милиционере Дяде Степе. Он поможет — спасет. А я вижу милиционера и перехожу на другую сторону.
— Интереснейшая тема — деталь. Порой не менее важная, чем костюм. Например, спортивные ботинки в фильме «Капитан Волконогов бежал». Ботинки + красная спортивная форма дают фантастический образ энкавэдэшных атлетов сталинской поры, словно подвижные статуи.
— Я убеждала продюсеров потратить внушительные суммы на эти массивные ботинки, нужна была высота, а военные ботинки — ниже. Специально для фильма доставали американские прыжковые ботинки.
— Какой из балабановских фильмов был самым трудным? Эмоционально, наверное, последний, когда Леша был уже не очень здоров? А по задаче, когда ты мучилась, а потом нашла решение?
— Не мучилась я никогда, Леша — режиссер, который абсолютно знал, чего хочет. Он сразу видел картинки: кадры, эпизоды.
— Поэтому такие короткие его сценарии по 14–20 страниц? „

— Да, записывал несколько строчек — это и была картинка, он же ее видел, но подробно не разъяснял. Надо было догадаться — про что молчит режиссер.
— Мне кажется, что ты сделала профессию художника-постановщика более публичной. Мы знали имена прекрасных мастеров: Всеволода Воинова, одевавшего персонажей первой серии «Ивана Грозного», Екатерины Шапкайц, работавшей с Германом, Людмилы Кусаковой, создавшей костюмы для «Покровских ворот» и «Города Зеро». Широкий зритель о них не ведает. А у тебя берут интервью. Здесь больше интереса к известному художнику или к жене Балабанова?
— Никогда об этом не думала. Я полагала, что эту профессию сделали публичной у нас в стране Михаил Пиотровский, а в Америке — музей «Метрополитен». Они выставили костюмы для тех, кто в них ни черта не понимает, и зазвали публику. Вдруг это стало модно. Работы современных дизайнеров поместили в музейных залах, костюмы британского дизайнера модной одежды Александра Маккуина вписали в зал Средневековой коллекции, сделали аншлаговые выставки. Пиотровский не верил в привлекательность для музея костюма, его художественную основательность. Он говорил «вот эти ваши тряпки», при этом не мешал прекраснейшему эрмитажному искусствоведу Нине Ивановне Алешиной — хранительнице костюмов разных эпох — делать замечательные выставки, например, петровского костюма. Мы с ней познакомились во время работы над «Матильдой» Алексея Учителя. Пиотровский разрешил тогда сделать выставку дворцового костюма. Количество посетителей зашкаливало. И этот фурор, всемирное увлечение костюмом как произведением искусства повлияло на то, что стали брать интервью, приглашать на мастер-классы и лекции. Надежда Васильева. Фото: Ксения Погенполь.
— Я была на съемках «Матильды», зашла в гигантский ангар, где висели роскошные дворцовые костюмы, украшения. Это был музей, хоть отдельное кино про них снимай. У них же самоценное значение — вне фильма — они должны выставляться как арт-объекты.
— Лариса, в нашей стране есть люди, которые главнее всех, потому что у них — деньги. Это банки. Костюмы были заложены в банк, а банк сгреб уникальные хрупкие вещи в клетчатые сумки и сдал в аренду.
— ???
— Да. Когда их спросили, может быть, хотя бы пару платьев Александры Федоровны и Марии Федоровны отдать «Эрмитажу»? Они бесповоротно отказали: «Нет», не представляя даже, что эти платья весят килограммов двадцать каждое. Они вышиты вручную канителью, это такие пружинки, мы их проклеивали специальным бесцветным клеем, чтобы они во время съемок не слетели. Такое раритетное платье надевается раз в жизни, а потом хранится. Если его мотать туда-сюда, оно придет в негодность. Там все — ручная работа: бисерные вышивки, эполеты.
— Очень жалко.
— Мне не жалко, мне противно. Но это наша жизнь, которая все время дает оплеухи.
— Я была на огромной выставке Балабанова в Петербурге… И там была музыка. Часто от фильма остаются мелодии, летучие фразы и лишь иногда — костюмы. Например, свитер Данилы Багрова. Он существует как некий арт-объект, уже не музейный, а во времени. Вещь со значением живет своей жизнью. Люди надевают ее узнаваемые «реплики».
— Называется «бодровский свитер». Там в кадре на стене висит ковер с «Тремя богатырями», помнишь? В нашей квартире его бабушка вешала, чтобы теплей у стенки спать. «Три богатыря» — эмблема, символ времени. И свитер Данилы, словно вязаная охранная богатырская кольчуга. Она потом перешла к Ивану в «Коньке-Горбунке», я связала ему рубаху из похожей шерсти, отделала ее ситцем.
— Недавно читала воспоминания физика Червинского. Когда он видел вас с Алексеем, то не мог понять, как вы можете сосуществовать, настолько вы разные. При том что Леша был образован, начитан, хорошо знал музыку. Но ты — из профессорской среды, с обязательным набором увлечений для «хорошей девочки» — от пианино до кружков по рисованию. Леша и в детстве, и в юности был хулиган, оторва. Ты сама признавалась, что он не был законопослушным, управляемым. В общем, барышня и хулиган. Было сложно с ним?
— Я принимала его таким, какой он есть. 24 часа в сутки было интересно: общаться, работать вместе, быть рядом.
— А порой приходилось искать его по ментовкам. Ночью. Ты боялась, чтобы не подрался. Не было момента, что… устала? „

— Нет. Я устала сейчас от того, что я его не ищу. Мне скучно, не интересно, поэтому и пытаюсь чем-нибудь заниматься, кроме кино. Путешествовать, например. Ну правда, очень мне без него скучно. Герой Сергея Бодрова в том самом свитере. Кадр из фильма «Брат».
— Удивительно, были у него фестивальные работы: «Трофим», «Счастливые дни», «Замок» и вдруг — ба-бах — «Брат». Народное кино «про сейчас», про ломку от войны к миру и обратно. Как произошел этот перелом, когда он вышагнул в другой мир?
— Да нет, это тот же мир. Мир одинокого человека, неприкаянного, который в силу обстоятельств, сложившихся вокруг него, стал их заложником. Не по своей воле герой Сухорукова в «Счастливых днях» в лодку залез. Все его выгнали, прогнали, «иди отсюда!» — сказали. И Даниле Багрову, вернувшемуся в мирную жизнь, точно так же говорит девушка в магазине в первых кадрах «Брата». Его тоже гнали, он тоже одинокий.
— Ну хорошо, в первом «Брате» он одинокий, даже отчаявшийся, брошенный всеми юноша, вернувшийся изломанным с войны. Но потом второго «Брата» упрекали в талантливо сделанных ксенофобских и националистических инъекциях зрителю. И сегодня многие говорят: «Люблю первого «Брата», но «Брат-2»… Для тебя это просто продолжение фильма с корректировкой жанра? Или действительно произошел слом в истории, разделяющей на своих и чужих?
— Там не слом, а жанр другой, а так все одно и то же — Лешино кино. Все его фильмы — это предупреждение. И здесь многое зависит от восприятия мира, интеллекта, природного ума смотрящих: нельзя так поступать — тебе же показали. Нельзя обижать людей, наступать на горло и презирать других по национальному признаку, нельзя.
— Продолжу твою мысль — нельзя отождествлять персонаж с режиссером, тем более когда он создает жанровую конструкцию и мир внутри этой конструкции… Так?
— Каждый воспринимает в меру своей испорченности. Я ни с кем не спорю. Если человек ко мне подходит и начинает что-то горячо говорить нелицеприятное про кино Балабанова, то мне его жалко. Значит, он невоспитан, не понимает, к кому подошел. Я воспринимаю балабановские фильмы как некий урок. Непозволительно делать то, что делал Данила. С другой стороны, нельзя было делать всего того, что делали Даниле. Помню это время, когда многие стеснялись произнести фразу «я русский». У американцев воспитывают сызмальства чувство гордости за то, что они американцы.
— Ну теперь «Я русский» — главный хит времени…
— Другая крайность, другая сторона медали. Я не про это.
— Здесь тонкая граница с шовинизмом. А когда вышел «Брат-2», то даже близкие тебе люди завелись, возмутились. И «Брат», и «Груз 200» разделили аудиторию на «своих» и «чужих», сторонников и неприятелей фильма. И кстати, про «балабановский шовинизм»… В «Кочегаре» предъявлена совсем другая точка зрения, и русские там предстают скорее как негодяи по отношению к маленькому несломленному якуту — мстителю.
— Знаешь, я горжусь тем, что прожила жизнь с человеком, который так разделял общество, был непредсказуемым, фильмами провоцировал людей на острые споры. Мне это нравится, „

я сама хулиганка внутри. Почему и делаю свои костюмы «наоборот». Леша был — «наоборот». Поднимал темы, которые в обществе замалчиваются, запрещены. Надежда Васильева-Балабанова. Фото: Алексей Даничев / РИА Новости.
— Он дает персонажу реплики про «черножопых», хохлов, устраивает постмодернистскую игру с «фашистом» в «Брате-2». Специально провоцирует, чтобы нас это поцарапало?
— В том-то и дело. Он делал узнаваемым срез проблемы, давал в увеличении черты самого обыкновенного хомо сапиенса, который может так, а может иначе. Уж слишком пластичен. «Посмотрите, — говорил он, — вот так можно, а так нельзя». Без плохого не увидишь хорошего. Без тени не бывает света. Древние греки говорили, что только когда коринфская дева, дочь гончара из Сикиона, обвела на стене профиль возлюбленного в свете свечи и попыталась его сохранить, родилась живопись.
— Возможно, герой Бодрова харизматичен, поэтому хочется ему следовать? Он — свой, родной. «Я узнал, что у меня есть огромная семья». Кто помнит, что это стихотворение Владимира Орлова? Никто. Народ связал его с Данилой. В метро висели постеры: «Данила — наш брат», «Путин — наш президент». Его сделали символом «новой-старой» идеологии.
— Так мы сами в этом виноваты, делаем все своими руками. Присваиваем, подчиняем своей идеологии. Фильм — уже в истории кино. А ты живешь в меру своей глупости, порочности, комплексов. Если громишь кого-то — значит, с тобой что-то не так. Не с фильмом — с тобой. Упрекаешь жанровый фильм за то, что его герой ведет себя неправильно. Потом придешь домой и поднимешь руку на жену. Или напишешь донос. Леша не мог женщину не то что ударить, даже подумать, что ее можно обидеть. Я его могла побить, а он нет, стоял как зайчик.
— А ты могла?
— Я палец себе разорвала. Размахнулась, попала в очки и порвала связку. Палец до сих пор не сгибается.
— Ощущение, что Балабанов притягивал роковые обстоятельства. Чтобы в одной жизни режиссера произошли две такие страшные катастрофы, как с «Рекой», когда на съемках погибла актриса Туйара Свинобоева, вы все были искалечены, а потом гибель съемочной группы фильма Бодрова «Связной»… Выдержать подобные удары практически невозможно.
— А разве фильмы такие, как у Леши, есть еще у кого-то? Вот я почитала про Лермонтова — невозможно.
— Ой, я бы избегала таких параллелей. Леша не нарывался. Даже когда говорил про фильм «Я тоже хочу», что это его последняя картина. Тогда же Сельянову новый сценарий послал. В документальном фильме Любови Аркус про Балабанова — уже очень больного — он идет по замерзшему городу, зовет тебя: «Надь, посмотри, какая хорошая «точка». Вот тут будем снимать…»
— Да. В Костроме это было.
— Надеялся снимать. А на него беды сыпались, как камнепад.
— Не знаю, может быть, лучше камнепад… Или мы бы с ним за ручку ходили и «блеяли»? Лучше камнепад.
— Люблю слушать твои истории про то, как ты собираешь костюмы, «одеваешь» фильм. Например, как возникли костюмы к одной из самых эстетских балабановских картин «Про уродов и людей». В стилистике старой фотографии. Оператор Сергей Астахов рассказывает, что снимали черно-белое кино на цветную пленку, отсюда коричневато-выцветший тон, и костюмы под стать.
— Кино же возникло из фотографии. В фотографиях в те времена было большое количество серебра, отсюда выразительный контур, очертания предметов. Мы использовали контуры белой накрахмаленной ткани. На съемочной площадке подкрахмаливали все, даже банты на голову. Старались подчеркнуть целлулоидность персонажей, словно вышедших из старых фотографий. Кадр из фильма «Про уродов и людей».
— Сегодня сказки оккупировали экран, ты участвуешь в их создании… «Летучий корабль», «Буратино», «Огниво». Для тебя это больше, чем ремесло?
— Для меня это ответственный выбор. Хочется, чтобы наши дети смотрели хорошие сказки с классной историей, запоминающимися изображением, музыкой, костюмами.
— Мне нравится, что ваши с Ольгой Михайловой костюмы для сказок лишены звериного серьеза. В них столько юмора.
— Конечно. В «По-щучьему велению» у нас царь — «рукастый»: в мужицкой рубахе, с молотком и лопатой, может огород вскопать. Оля Михайлова ему корону деревянную придумала. А у нашей принцессы, которая очень хочет понравиться английскому послу, на юбке напечатан английский пейзаж, каким она себе его представляет: с двухэтажной каретой, в которую запряжены охотничьи собаки. В «Огниве» мы придумали, что господин Ганс Христиан Андерсен приехал в Россию, увидел всю нашу небывальщину и с божьей помощью написал сказку на нашей земле, любуясь пейзажами. Мы и создали «небывальщину», руководствовались принципом: сочетай несочетаемое. Но сказки — дело затратное и финансово трудоемкое. Они должны быть сделаны щедро, талантливо. Нельзя экономить на будущем.
— Но в сказке все должно быть ярко, а не только костюмы. Значит, недостаточно дотянуты остальные составляющие, прежде всего драматургия. Я слышала, у тебя вышла книжка про кинокостюм?
— «Придумай мне судьбу» называется. 11 художников по костюмам рассказывают о своем пути в кинематографе, как они начинали, как они работали с гениями отечественного кино, которые едва ли не все ушли. Это замечательные художники, мои ровесники, с которыми я знакома с первых профессиональных шагов. Мало кто знает, насколько тяжек этот труд. И как складываются отношения больших художников. Вот Екатерина Шапкайц работала с Германом, она его чувствовала. Причем Герман по ходу съемок на протяжении многих лет все постоянно менял. Ты не представляешь, насколько интересно читать с ней интервью. Удивительно и смешно до слез. Массовка в фильме «Конек-Горбунок».
— А как бы ты сформулировала — что такое художник по костюмам Надежда Васильева-Балабанова, что ее отличает?
— Ой, это не я должна сказать. Я об этом не думаю.
— Вот я знаю, что ты очень требовательная. Говорят, можешь звезд попросить с неба, если они тебе понадобятся для правильного костюма.
— Да, требую. На меня многие обижаются, не только режиссеры, продюсеры, но и мои ассистентки, помощницы.
— А на каком фильме ты оторвалась, не сдерживая фантазию?
— Оторвалась я на «Нирване» Игоря Волошина, там получились такие разно­цветные персонажи, как картинки.
— Кино про неформалов, комиксовых, фантазийных — и костюмы безумные, туфли-платформы, прически… Как назвать этот стиль: панк? фэнтези?
— Все вместе. Было интересно и вольно в этом карнавале. Но опять же, все от режиссера зависело. Я прочитала сценарий, там про двух наркоманок и еще про какого-то оторву, которому палец отрубили.
— Сейчас бы фильм не вышел, конечно.
— Разумеется. Думаю: «Опять мрак, серое общество Петербурга?» Волошин, режиссер, возражает: «Почему? Давай ты нарисуешь своих человечков странненьких, как ты любишь. И я такое, «со сдвигом хочу».
— Для меня знаешь, какой запомнился образ Васильевой? В документальном фильме Любы Аркус есть хроника со съемочной площадки последней балабановской картины «Я тоже хочу». Вы там все у этой «колокольни счастья», которая — лифт в небо. Мороз. Ты на Лешу с его сломанной рукой натягиваешь какое-то кожаное пальто… Перед его гибелью в кадре.
— Это косуха была.
— Да. Надеваешь косуху, инстинктивно пытаешься ее получше застегнуть, чтобы потеплее… Он говорит: «Все. Давайте снимать…»
— Там под косухой он в кофте, которую ему Бодров подарил.
— Невыносимая сцена. Будто проигрывает свой уход, а ты пытаешься удержать…
— Кино такой свободы, которой больше нет.
— Прощальное и еще недооцененное.
Я на балабановских чтениях «Сеанса» для доклада выбрала именно «Я тоже хочу». „

В это кино страшно интересно погружаться. У него нет дна. Там есть кадр, в котором ледяная зима встречается с рыжей осенью, как смерть с жизнью. Кадр из фильма «Я тоже хочу».
— Мне кажется, он в этом фильме раскрепостился как режиссер. «Пошли вы все… называется. Я лечу, становлюсь ангелом прямо здесь. Я уже до такой степени здесь намаялся, и меня никто не слышит: говорю вам, говорю, говорю. А вы все равно смотрите на экран и видите только себя, любимых, собой упиваетесь, и не видите того, что нужно сделать. Я устал, хочу другого…»
— Ты пересматривала фильм этот?
— Я ничего не пересматриваю … Не могу.
— Удивительно, что Балабанов и Герман, в объединении которого Леша снял свой дебют, умерли в один год. Словно ушли вместе. Притом что в последнее время у них были сложные отношения. Скорее со стороны Алексея Юрьевича, не принявшего фильм «Брат».
— Да. Потому что мой-то Леша все время повторял: «Он же меня взял в свою мастерскую…» Думаю, что Германа накрутили «доброхоты», как это у нас водится.
Когда у меня с Лешей начался роман, в 90-е, Герман как-то по-отечески меня утешил: «Ну все у тебя будет хорошо». Я вначале даже не поняла, а потом до меня дошло, что он меня жалеет, потому что я выбрала Лешу. А потом Герман его оценил.
— Даже сниматься к нему пошел.
— Ну да. Но действительно были странные, запутанные отношения. При этом Леша позвонил Герману, когда у того был юбилей, подошла Света Кармалита, сказала: «Лешенька, сейчас я его тебе позову». Леша его поздравил, и разговор их был короткий и нежный. Последний. Я рядом сидела, поэтому точно знаю.]]> Wed, 04 Jun 2025 09:19:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/04/neparadnye-stikhi-poetov-proshedshikh-voinu https://gorby.media/articles/2025/06/04/neparadnye-stikhi-poetov-proshedshikh-voinu Великая Отечественная война. Фото: Александр Грибовский / ТАСС.
В конце 60-х на отцовском дне рождения его друг, вернувшийся домой без обеих ног много раньше конца войны, подарил мне письмо, которое отец написал ему с фронта.
Я положил письмо в карман и долго не рисковал его прочитать. Продвинутый тинейджер оттепельных времен, боялся обнаружить там неизбежные, как я полагал, плакатные «за Родину, за Сталина», заранее оправдывая такие пассажи особенностями той эпохи.
Когда все же рискнул достать письмо из конверта, не обнаружил в нем никаких, даже вторичных признаков трескучей советской риторики. Там были простые, без надрыва и пафоса, слова о боях и потерях, об адской грязи и бездорожье, о том, через что прошли и что еще предстоит… В общем, о всем том, о чем чуть позже я прочитал и увидел в честных суровых, непарадных стихах, прозе, спектаклях и фильмах о войне.
Первым пронзительным эхом войны стали стихи. «Я прошел по той войне, / И она прошла по мне», — писал Александр Межиров. Поколение поэтов-фронтовиков, поэтов, опаленных войной, оказалось на передовой в самом прямом смысле этого слова. Одни не вернулись с войны, другие умерли от ран вскоре после, как Семен Гудзенко, предсказавший в стихах «Мы не от старости умрем, — / От старых ран умрем». А те, кому выпало прожить долгую жизнь, так и не смогли забыть о тех годах, до последних дней возвращались в стихах к войне, к цене войны, вспоминали про тех, кто не вернулся, «про Павла, Мишу, Илью, Бориса, Николая», как сказано в хрестоматийных строках Давида Самойлова…
О войне написано много. Как выбрать? Пожалуй, самый точный критерий подлинности некогда предложил Михаил Светлов. Дело было так. В Союз писателей принимали очередного стихотворца. Светлов высказался против. Кто-то защищал:
— Но ведь его стихи посвящены важной солдатской теме!
— Когда я читаю настоящие стихи о войне, — ответил Светлов, — я вижу: если ползет солдат, то это ползет солдат. А тут ползет кандидат в Союз писателей…
Евгений Бунимович Всеволод Багрицкий. Фото: архив.
Всеволод Багрицкий
(1922—1942)
*
Мне противно жить не раздеваясь, На гнилой соломе спать. И, замерзшим нищим подавая, Надоевший голод забывать.
Коченея, прятаться от ветра, Вспоминать погибших имена, Из дому не получать ответа, Барахло на черный хлеб менять.
Дважды в день считать себя умершим, Путать планы, числа и пути, Ликовать, что жил на свете меньше Двадцати.
1941 Михаил Кульчицкий. Фото: архив.
Михаил Кульчицкий
(1919-1943)
*
Мечтатель, фантазер, лентяй- завистник! Что? Пули в каску безопасней капель? И всадники проносятся со свистом вертящихся пропеллерами сабель.
Я раньше думал: «лейтенант» звучит вот так: «Налейте нам!» И, зная топографию, он топает по гравию.
Война — совсем не фейерверк, а просто — трудная работа, когда, черна от пота, вверх скользит по пахоте пехота.
Марш! И глина в чавкающем топоте до мозга костей промерзших ног наворачивается на чeботы весом хлеба в месячный паек.
На бойцах и пуговицы вроде чешуи тяжелых орденов. Не до ордена. Была бы Родина с ежедневными Бородино.
26 декабря 1942 Семен Гудзенко. Фото: архив.
Семен Гудзенко
(1922—1953)
Перед атакой
Когда на смерть идут — поют, а перед этим можно плакать. Ведь самый страшный час в бою — час ожидания атаки. Снег минами изрыт вокруг и почернел от пыли минной. Разрыв — и умирает друг. И значит — смерть проходит мимо. Сейчас настанет мой черед. За мной одним идет охота. Будь проклят сорок первый год — ты, вмерзшая в снега пехота. Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины. Разрыв — и лейтенант хрипит. И смерть опять проходит мимо. Но мы уже не в силах ждать. И нас ведет через траншеи окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи. Бой был короткий. А потом глушили водку ледяную, и выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую.
1942 Арсений Тарковский. Фото: архив.
Арсений Тарковский
(1907—1989)
*
Немецкий автоматчик подстрелит на дороге, Осколком ли фугаски перешибут мне ноги,
В живот ли пулю влепит эсэсовец-мальчишка, Но все равно мне будет на этом фронте крышка.
И буду я разутый, без имени и славы Замерзшими глазами смотреть на снег кровавый.
1942 Николай Рыленков. Фото: архив.
Николай Рыленков
(1909—1969)
Наводчик Не позабыть мне ночи той короткой… Был май. В лесу черемуха цвела. Мы наступали, и прямой наводкой Артиллеристы били вдоль села.
И, пробираясь меж коряг и кочек, Когда рассвет вставал, от пепла сед, Я слышал, приговаривал наводчик: — Вот, в самый раз… Прости меня, сосед!
И вновь взлетало облако рябое, И вновь шаталась от разрыва мгла… А мы узнали только после боя, Что парень был из этого села.
1942 Ольтга Берггольц. Фото: Караваев / ТАСС.
Ольга Берггольц
(1910-1975)
*
На собраньи целый день сидела — то голосовала, то лгала… Как я от тоски не поседела? Как я от стыда не померла?.. Долго с улицы не уходила — только там сама собой была. В подворотне — с дворником курила, водку в забегаловке пила… В той шарашке двое инвалидов (В сорок третьем брали Красный Бор) рассказали о своих обидах, — вот — был интересный разговор! Мы припомнили между собою, старый пепел в сердце шевеля: штрафники идут в разведку боем — прямо через минные поля!.. Кто-нибудь вернется награжденный, остальные лягут здесь — тихи, искупая кровью забубенной все свои небывшие грехи! И соображая еле-еле, я сказала в гневе, во хмелю: «Как мне наши праведники надоели, как я наших грешников люблю!»
1948 Юлия Друнина. Фото: архив.
Юлия Друнина
(1924—1991)
*
Я только раз видала рукопашный. Раз — наяву и сотни раз во сне. Кто говорит, что на войне не страшно, Тот ничего не знает о войне.
1943 Сергей Орлов. Фото: архив.
Сергей Орлов
(1921—1977)
*
Поутру, по огненному знаку, Пять машин КВ ушло в атаку. Стало черным небо голубое. В полдень приползли из боя двое. Клочьями с лица свисала кожа, Руки их на головни похожи. Влили водки им во рты ребята, На руках снесли до медсанбата, Молча у носилок постояли И ушли туда, где танки ждали.
1944 Ион Деген. Фото: архив.
Ион Деген
(1925—2017)
*
Мой товарищ, в смертельной агонии Не зови понапрасну друзей. Дай-ка лучше согрею ладони я Над дымящейся кровью твоей. Ты не плачь, не стони, ты не маленький, Ты не ранен, ты просто убит. Дай на память сниму с тебя валенки. Нам еще наступать предстоит.
1944 Николай Панченко. Фото: архив.
Николай Панченко
(1924—2005) Весна на фронте
Весна на фронте пахнет не фиалками — бурлят из леса затхлые ручьи. А там вповал — январские, февральские, немецкие, советские — ничьи. В овчинных шубах, как в звериных шкурах, кто навзничь, кто ничком, кто на боку…
Весной на фронте очень много курят, и вечно не хватает табаку.
1945 Борис Слуцкий. ФОТО: Архив.
Борис Слуцкий
(1919—1986) Госпиталь
Еще скребут по сердцу «мессера», Еще вот здесь безумствуют стрелки, Еще в ушах работает «ура», Русское «ура-рарара-рарара!» — На двадцать слогов строки.
Здесь ставший клубом бывший сельский храм —
Лежим под диаграммами труда,
Но прелым богом пахнет по углам — Попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда! Какие фрески светятся в углу!
Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет!
На глиняном истоптанном полу Лежит диавол, раненный в живот. Под фресками в нетопленом углу Лежит подбитый унтер на полу. Напротив, на приземистом топчане, Кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит! (Шепотом — как мертвые кричат.)
Он требует, как офицер, как русский, Как человек, чтоб в этот крайний час Зеленый, рыжий, ржавый унтер прусский Не помирал меж нас!
Он гладит, гладит, гладит ордена, Оглаживает, гладит гимнастерку И плачет, плачет, плачет горько, Что эта просьба не соблюдена.
А в двух шагах, в нетопленом углу, Лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, Уносит прочь, в какой-то дальний зал, Чтоб он своею смертью черной Комбата светлой смерти не смущал.
И снова ниспадает тишина. И новобранца наставляют воины:
— Так вот оно, какая здесь война!
Тебе, видать, не нравится она — Попробуй перевоевать по-своему!
Фото: Эммануил Евзерихин / ТАСС.
Уже не любят слушать про войну
Уже не любят слушать про войну прошедшую, и как я ни взгляну с эстрады в зал, томятся в зале: мол, что-нибудь бы новое сказали. Еще боятся слушать про войну грядущую, ее голубизну небесную, с грибами убивающего цвета. Она еще не родила поэта. Она не закусила удила. Ее пришествия еще неясны сроки. Она писателей не родила, а ныне не рождаются пророки.

Как убивали мою бабку
Как убивали мою бабку? Мою бабку убивали так: Утром к зданию горбанка Подошел танк. Сто пятьдесят евреев города Легкие От годовалого голода, Бледные от предсмертной тоски, Пришли туда, неся узелки. Юные немцы и полицаи Бодро теснили старух, стариков И повели, котелками бряцая, За город повели, далеко.
А бабка, маленькая, словно атом, Семидесятилетняя бабка моя, Крыла немцев, ругала матом, Кричала немцам о том, где я.
Она кричала: — Мой внук на фронте, Вы только посмейте, Только троньте! Слышите, наша пальба слышна! Бабка плакала и кричала, И шла. Опять начинала сначала Кричать. Из каждого окна Шумели Ивановны и Андреевны, Плакали Сидоровны и Петровны: — Держись, Полина Матвеевна! Кричи на них! Иди ровно!
Они шумели: — Ой, що робыть З отым нимцем, нашим ворогом! Поэтому бабку решили убить, Пока еще проходили городом. Пуля взметнула волоса. Выпала седенькая коса. И бабка наземь упала. Так она и пропала.
1944-1947 Александр Межиров. Фото: архив.
Александр Межиров
(1923—2009)
*
Мы под Колпином скопом стоим, Артиллерия бьет по своим. Это наша разведка, наверно, Ориентир указала неверно.
Недолет. Перелет. Недолет. По своим артиллерия бьет. Мы недаром присягу давали. За собою мосты подрывали, — Из окопов никто не уйдет. Недолет. Перелет. Недолет.
Мы под Колпином скопом лежим И дрожим, прокопченные дымом. Надо все-таки бить по чужим, А она — по своим, по родимым.
Нас комбаты утешить хотят, Нас великая Родина любит… По своим артиллерия лупит — Лес не рубят, а щепки летят.
1956
* * *
Памяти Семена Гудзенко
Полумужчины, полудети, На фронт ушедшие из школ… Да мы и не жили на свете, – Наш возраст в силу не вошел. Лишь первую о жизни фразу Успели занести в тетрадь, – С войны вернулись мы и сразу Заторопились умирать.
1967 Еагений Винокуров. Фото: архив.
Евгений Винокуров
(1925—1993) Незабудки
В шинельке драной, Без обуток Я помню в поле мертвеца. Толпа кровавых незабудок Стояла около лица.
Мертвец лежал недвижно, Глядя, Как медлил коршун вдалеке… И было выколото «Надя» На обескровленной руке.
1957 Александр Твардовский. Фото: архив.
Александр Твардовский
(1910—1971)
Я знаю, никакой моей вины… Я знаю, никакой моей вины В том, что другие не пришли с войны, В том, что они — кто старше, кто моложе —
Остались там, и не о том же речь, Что я их мог, но не сумел сберечь, — Речь не о том, но всё же, всё же, всё же…
1966
*
Что делать нам с тобой, моя присяга, Где взять слова, чтоб рассказать о том, Как в сорок пятом нас встречала Прага И как встречает в шестьдесят восьмом.
1968 Константин Ваншенкин. Фото: архив.
Константин Ваншенкин
(1925—2012)
Перед войной Была зима перед весною, Как и в другие времена. К дождю июньскому и к зною Была весна устремлена. И только резкостью иною Подробность помнится одна: Перед войной была война.
1980 Булат Окуджава. Фото: архив.
Булат Окуджава
(1924—1997)
*
Ах, что-то мне не верится, что я, брат, воевал. А может, это школьник меня нарисовал: Я ручками размахиваю, я ножками сучу, И уцелеть рассчитываю, и победить хочу. Ах, что-то мне не верится, что я, брат, убивал. А может, просто вечером в кино я побывал? И не хватал оружия, чужую жизнь круша, И руки мои чистые, и праведна душа. Ах, что-то мне не верится, что я не пал в бою. А может быть, подстреленный, давно живу в раю, И кущи там, и рощи там, и кудри по плечам… А эта жизнь прекрасная лишь снится по ночам.
1988
Примета
А.Жигулину
Если ворон в вышине, дело, стало быть, к войне. Чтобы не было войны, надо ворона убить. Чтобы ворона убить, надо ружья зарядить. А как станем заряжать, всем захочется стрелять. Ну а как стрельба пойдет, пуля дырочку найдет. Ей не жалко никого, ей попасть бы хоть в кого, хоть в чужого, хоть в свово. Во, и боле ничего. Во, и боле ничего. Кроме ворона того: стрельнуть некому в него.
1984 Давид Самойлов. Фото: архив.
Давид Самойлов
(1920—1990) Валя-Валентина
Бой вспоминается потом. В тылу. На госпитальной койке. Ночами часто будит стон Тяжелораненого Кольки.
Прокручивается кино На простыне, как на экране. Обстрел. Команда заодно С обрывком энергичной брани.
Все возвращается — деталь, Неподходящая экрану, Как комсомольский секретарь Кишки запихивает в рану…
Азарт. Бросок. «Стреляй же, бля!» «Ура!» звучащее не густо. Нет, это не годится для Документального искусства.
Но утренний приход сестриц Пригоден для кинокартины, Особенно насчет ресниц Сестрицы Вали-Валентины.
Ее не тронь! Словцом хотя б! И не допустят матерщины Не больно верящие в баб Гвардейцы Вали-Валентины.
О ней возможен разговор Возвышенный, почти стихами. Тяжелораненый сапер О ней во сне скрипит зубами.
А этот госпитальный быт! О чем еще мечтать пехоте! Лежишь на чистой койке. Сыт. И вроде с Родиной в расчете.
Да, было. А теперь печет: Иные раны, карантины. И с Родиной иной расчет. И нету Вали-Валентины.
9 мая 1986
Итог
Что значит наше поколенье? Война нас ополовинила. Повергло время на колени, Из нас Победу выбило. А все ж дружили, и служили, И жить мечтали наново. И все мечтали. А дожили До Стасика Куняева. Не знали мы, что чернь сильнее И возрастет стократ еще. И тихо мы лежим, синея, На филиале Кладбища. Когда устанут от худого И возжелают лучшего, Взойдет созвездие Глазкова, Кульчицкого и Слуцкого.
1985
Перебирая наши даты
Перебирая наши даты, Я обращаюсь к тем ребятам, Что в сорок первом шли в солдаты И в гуманисты в сорок пятом. А гуманизм не просто термин, К тому же, говорят, абстрактный. Я обращаюсь вновь к потерям, Они трудны и невозвратны. Я вспоминаю Павла, Мишу, Илью, Бориса, Николая. Я сам теперь от них завишу, Того порою не желая. Они шумели буйным лесом, В них были вера и доверье. А их повыбило железом, И леса нет — одни деревья. И вроде день у нас погожий, И вроде ветер тянет к лету… Аукаемся мы с Сережей, Но леса нет, и эха нету. А я все слышу, слышу, слышу, Их голоса припоминая… Я говорю про Павла, Мишу, Илью, Бориса, Николая.
1961]]> Tue, 03 Jun 2025 09:47:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/03/tarifnaia-voina https://gorby.media/articles/2025/06/03/tarifnaia-voina Председатель КНР Си Цзиньпин и президент США Дональд Трамп. Фото: Артем Иванов / ТАСС.
2 апреля 2025 года Дональд Трамп объявил «Днем освобождения» для американской экономики. Трамп заявил на церемонии в Розовом саду Белого дома о введении пошлинных тарифов для импорта в США товаров со всего мира — как «базового» тарифа в 10 процентов, так и «взаимных» (или «зеркальных») пошлин (в основном в размере от 11 до 50%) для стран, где тарифы на американские товары превышали аналогичные пошлины в США, а также на те государства, в отношениях с которыми у Америки сложился торговый дефицит. Размахнулись настолько широко, что в списке стран с новыми тарифами оказались необитаемые острова в Антарктиде Херд и Макдональд, где обитают только пингвины.
Мировые биржи бомбануло. Миллиардеры — спонсоры кампании по избранию Трампа — потеряли сотни миллионов долларов. Не исключение — Илон Маск и сам Трамп. „

Как сообщают американские СМИ, на падении котировок президент потерял не менее 500 миллионов долларов.
После «Дня освобождения» 47-й президент предсказуемо повел себя «непредсказуемо». Американцам он объявил, что новые пошлины — это лекарство, в результате которого розничные цены падают (что неправда), страна зарабатывает в день по 2 млрд долларов, а мировые лидеры, чтобы добиться преференций и снижения тарифов, «готовы ему целовать зад». «Они умирают от желания заключить сделку. Пожалуйста, пожалуйста, сэр, заключите сделку. Я сделаю все, сэр», — писал Трамп в соцсетях. И буквально на следующий день (9 апреля) после фразы «о заднице, которую иностранные лидеры готовы целовать» он объявил о 90-дневной паузе на введение новых «взаимных» пошлин, оставив в силе 10-процентные «базовые» пошлины и 25-процентные тарифы на импорт стали, алюминия, а также автомобилей и запчастей к ним, введенные еще в марте. Заморозка пошлин касалась всех стран, кроме Китая, который с начала нового президентского срока Трампа получил 20-процентные пошлины, затем, в «День освобождения», еще 34%. После этого — еще 50%, что составило в общей сумме 104% тарифов. Вместо того чтобы приостановить тарифы на китайский импорт, как он сделал со всеми другими странами, президент увеличил их до 145%. Соответственно, Китай заявил, что повышает свои тарифы на американские товары до 125% и больше повышать их не намерен, потому что и так американский импорт становится коммерчески невозможен. Кроме того, Пекин отказался от экспорта в США редкоземельных минералов, необходимых для американских авто, реактивных самолетов, ракет и т.д. Таким образом, председатель Си ответил на вызов Трампа — он его отказался «целовать».
Торговый конфликт с Китаем и общая неопределенность привели к падению акций технологических компаний. „

За четыре дня торгов стоимость Apple, которая производит около 80% своих iPhone в Китае, упала на 773 миллиарда долларов.
Аналитики Уолл-стрит заявили, что Apple, возможно, придется повысить цену на свои iPhone с 1000 долларов до более чем 1600 долларов. Угроза неизбежного роста цен заставила американцев броситься в магазины, чтобы купить новые телефоны, компьютеры и планшеты made in China.
Самое любопытное, что все дни до 90-дневной «заморозки» представители администрации уверяли, что «все идет по плану» и новые тарифы не являются «предметом торга». В те самые минуты, как Трамп объявил о том, что введение новых пошлин отложено на три месяца, Джеймисон Грир, торговый представитель США, на слушаниях в Конгрессе защищал новую политику, утверждая, что ее причиной стали дискриминационные действия Европейского союза, Бразилии и Индии (не говоря уже о Китае). Нью-Йорк. Фото: AP / TASS.
Торговый представитель даже не знал о том, что тарифы «заморожены». И когда его об этом спросили, он не знал, что сказать. «Похоже, ваш босс просто выдернул коврик из-под вас», — сказал конгрессмен Стивен Хорсфорд (демократ от Невады) в ходе прямой видеотрансляции CSPAN. И дальше: «Президент Соединенных Штатов не говорил с торговым представителем США о глобальной перестройке торговли». Редкий пример несогласованности и неинформированности. Впрочем, критики называют его «типичным» для администрации, распространяющей вокруг себя «хаос».
Рынки так и не восстановились после объявления 90-дневного моратория, но угроза всемирной рецессии немного отступила. ЕС заявил, что также замораживает ответные меры, планировавшиеся в середине апреля.
Почему Трамп отступил? Две версии. Большинство экономистов полагают, что президента неприятно поразил обвал бирж и угроза депрессии в США, а также снижение личного рейтинга и рост числа недовольных внутри его собственной партии. Трамп решил «сгладить» шоковую ситуацию, оставаясь приверженным идее перенести производство в Америку и обложить пошлинами тех, кто, по его мнению, «наживается на нашей доброте», вводя более высокие тарифы на американские товары и создавая торговый дефицит, который в прошлом году превысил 1,2 трлн долларов. «Пингвины победили» — злорадствуют критики Трампа.
Вторая версия — конспирологическая. „

Резкое введение пошлин, а затем откат — якобы заговор президента и олигархов. Кто-то заработал большие деньги, играя на падении и обратном росте акций.
В среду, 9 апреля, в 9.47 утра, за 4 часа до объявления 90-дневного моратория и сразу после открытия здешних бирж, Трамп оставил у себя в соцсети Truth Social «странную» запись: «Сейчас самое время покупать!!!» «Люди, которые купили ценные бумаги, увидев этот пост, заработали много денег», — комментирует Ричард Пейнтер, бывший юрист по этике Белого дома, предположив потенциальные нарушения «инсайдерской торговли». Сенатор-демократка Элизабет Уоррен убеждена, что президент умышленно сыграл в «красный, а потом зеленый свет» с тарифами, чтобы «знающие люди» заработали на биржевых скачках, обладая конфиденциальной информацией непосредственно от Трампа. Сенатор называет новую тарифную политику «примером коррупции» и требует проведения расследования. Впрочем, в отношении Дональда Трампа было столько расследований и судов, да еще и два импичмента, но в итоге результаты для их организаторов весьма плачевны.
С пошлинами Белый дом отыграл еще дальше. Вечером 11 апреля администрация расширила «список исключений», объявив, что пошлины не касаются смартфонов, компьютеров, полупроводников и другой электроники, не производимой в США. Это стало облегчением для потребителей, бросившихся скупать ее в массовом порядке.
Исключения распространяются на все страны, а не только на Китай. Пол Эшворт, главный экономист по Северной Америке в Capital Economics, отмечает, что 20 видов продукции, которые были освобождены от уплаты пошлин, составляют почти четверть импорта США из Китая. Другие страны Азии выиграют еще больше. Если пошлины для этих стран (приостановленные на 90 дней) снова вступят в силу, исключения будут охватывать 64% импорта США из Тайваня, 44% импорта из Малайзии и почти треть импорта из Вьетнама и Таиланда.
А в воскресенье,13 апреля, Трамп заявил, что остановка тарифов на электронику носит «временный характер». Полупроводники, поставляемые из Китая, — это проблема для нацбезопасности, будет проведено специальное расследование, о новых тарифах объявят «скоро», подчеркнул президент. Его советник Питер Наварро и министр торговли Говард Латник вслед Трампу уточнили, что на полупроводники и прочий электронный импорт будут введены отдельные секторальные санкции, как в отношении, например, автомобилей и запчастей, это — вопрос нескольких месяцев, если не недель. Рассматриваются также секторальные санкции на импорт меди, пиломатериалов и, что особенно чувствительно для потребителей, фармацевтики. Опять неопределенность, которая нервирует людей. Как показал новый опрос CNN, 56% американцев недовольны экономической политикой Белого дома. .
Идеологи тарифизации
Питер Наварро — советник Белого дома по торговле, выпускник Гарварда (научные степени по экономике и философии) — работал в администрации Трампа в первый срок. Его книгу «Смерть от Китая», как пишут американские СМИ, прочитал зять президента Джаред Кушнер, и по его рекомендации автор попал в Белый дом. Наварро стал идеологом пошлинной войны с КНР. Пекин запретил ему въезд в страну. В своих книгах «Грядущие китайские войны: где они будут вестись, как их можно выиграть» (2006) и «Смерть от Китая: противостояние дракону — всемирный призыв к действию» (в соавторстве с Грегом Отри, 2011) Наварро обвиняет власти Поднебесной в валютных манипуляциях, краже интеллектуальной собственности и получении торгового преимущества над США благодаря государственным субсидиям. А еще в Китае — жесткое и безответственное отношению к работникам, окружающей среде и потребителям: производство токсичное, а многие товары — канцерогенные. Зато это позволяет экономить на условиях труда и безопасности. В результате же, считает Наварро, производство в США становится слишком дорогим (по сравнению с дешевым трудом китайцев) и закрывается. «Нужно быть сумасшедшим, чтобы есть китайскую еду». «Только китайцы могут превратить кожаный диван в кислотную ванну, детскую кроватку в смертоносное оружие, а батарею мобильного телефона — в пронзающую шрапнель» — в своих книгах Наварро цитирует эксперта по имени Рон Вара. Питер Наварро. Фото: AP / TASS.
Именно Вара — автор служебной записки, которую распространяли по ведомствам в Вашингтоне в 2019 году. СМИ провели расследование и выяснили, что никакого Рона Вары в природе не существует — это фейк, анаграмма фамилии автора. Наварро назвал это «авторской шуткой», но возмутился соавтор одной из его книг — Гленн Хаббард, который не знал, что Рон Вара — вымышленный персонаж. Многие экономисты называют его взгляды на торговый дефицит «непонятными», «чушью» и даже «шарлатанством». Наварро заявлял, что, когда страна больше импортирует, чем экспортирует, это «снижает ее экономический рост». «Он говорит, что импорт вычитается из объема производства, и называет это «формулой экономического роста». Считает, что на каждый доллар, который мы импортируем, наш ВВП уменьшается на доллар. Я не знаю, как он получил докторскую степень в Гарварде», — сказал еще в 2018 году Дэн Айкенсон, директор Центра исследований торговой политики при вашингтонском Институте Катона.
С Илоном Маском в связи с тарифами у Наварро произошел «горячий обмен» мнениями. Комментируя сообщение одного из пользователей соцсети Х, Маск написал: «Степень доктора, полученная в Гарварде, — это плохо, а не хорошо. Результатом становятся проблемы с эго и мозгами». До Наварро критика дошла, и он парировал: «Маск — даже не производитель автомобилей. Он сборщик автомобилей, и ему нужны дешевые иностранные запчасти» из Японии, Китая и Тайваня. Маск, в свою очередь, заявил, что «Тесла» — самая американская из всех машин, а оппонента назвал «настоящим идиотом», «тупее мешка с кирпичами». Фамилию Наварро издевательски переделал в «Ретаррдо», что переводится как «задержка в развитии». Пресс-секретарь Белого дома Каролин Левитт заявила: «У этих двоих совершенно разные взгляды на торговлю и тарифы. Мальчишки всегда останутся мальчишками». И отметила, что «большое преимущество» Трампа в том, что он выслушивает разные мнения и выбирает лучшее решение исходя из интересов американского общества». Стивен Миран. Фото: EPA.
Еще одним из главных архитекторов введения пошлин называют Стивена Айру Мирана — председателя Совета экономических консультантов (CEA), получившего докторскую степень по экономике в Гарвардском университете в 2010 году, где он был учеником Мартина Фельдштейна, известного американского экономиста, возглавлявшего CEA во время администрации Рональда Рейгана в 1980-х годах. Экономист Томас Соуэлл говорил: «В эпицентре каждой катастрофы в истории Америки, кажется, всегда был человек из Гарварда». На это Маск кратко ответил: «Yep (Ага)».
Миран убежден, что опасения по поводу торговых тарифов, которые Трамп ввел и приостановил, преувеличены. «Одна из причин, по которой экономический консенсус по тарифам настолько ошибочен, заключается в том, что почти все модели, которые экономисты используют для изучения международной торговли, предполагают либо отсутствие торгового дефицита вообще, либо что дефициты кратковременны и быстро самокорректируются посредством валютных корректировок», — сказал он в своем выступлении в вашингтонском Hudson Institute. Еще до того, как стать советником президента, Миран утверждал, что введение тарифов в отношении Китая в 2018–2019 годах «прошло без заметных макроэкономических последствий», укрепило доллар и привело к значительным доходам для американской казны. „

Китайский юань обесценился по отношению к доллару за этот период на 13,7%, так что после введения тарифа цена импорта в долларах США выросла на 4,1%.
Как отмечают эксперты в специальном репортаже CNBC, амбиции Мирана выходят за рамки тарифов или кратко-срочных торговых сделок. Его видение распространяется на полную перестройку экономических отношений Америки — он требует от торговых партнеров переоценить свои валюты, увеличить промышленные инвестиции в США и, в некоторых случаях, поддержать финансовое здоровье Америки путем покупки казначейских облигаций с нулевой доходностью.
Впрочем, идеи Наварро и Мирана, можно сказать, попали на благодатную почву. Дональд Трамп говорил о необходимости повышения пошлин на импорт на протяжении более 40 лет — когда он был политиком-демократом, потом объявил себя независимым и, наконец, стал республиканцем. «Я выступал за ужесточение тарифов, еще когда был молодым и красивым», — пошутил президент, объявляя о новом курсе в «День освобождения».
«Полная глупость»
Большинство экономистов не жалеют эпитетов для характеристики тарифной войны Трампа с остальным миром, которая, как они говорят, приведет к самоизоляции Америки и отбросит страну в ХIХ век. Тогда, по мнению президента, Соединенные Штаты «процветали за стеной высоких тарифов». Но очевидно, что страна была гораздо менее богатой, успешной и влиятельной. Чего же добивается Трамп? Есть ли смысл возвращать все производства в Америку, включая пошив кед и выращивание авокадо, если эта страна успешно торгует с остальным миром продукцией и услугами высоких технологий?
По информации The Washington Post, „

Илон Маск, который имеет право входить в Овальный кабинет без предварительной записи, лично просил президента отменить тарифы. Илон Маск. Фото: AP / TASS.
Трамп отказался, некоторые эксперты сделали вывод, что дни Маска в Белом доме сочтены. Газета WP отмечает, что это «самые громкие разногласия между президентом и одним из его ключевых советников», который вложил почти 290 млн долларов в поддержку Трампа и других республиканцев на выборах. Маск заявил, что между США и ЕС должна установиться «зона свободной торговли». Трамп похоронил подобное соглашение с Канадой и Мексикой.
Соучредитель американской торговой сети магазинов стройматериалов Home Depot и давний спонсор республиканской партии Кен Лангон заявил в интервью FT, что президента «плохо информируют», и назвал пошлины слишком высокими и преждевременными. В частности, 46-процентный тариф для Вьетнама, по его мнению, «чушь собачья», а тарифы для Китая — «слишком агрессивны» и не дают «шанса на успех серьезных переговоров». Спонсор президентской кампании миллиардер Билл Экман назвал пошлины «серьезной политической ошибкой».
Исполнительный директор JPMorgan Chase Джейми Даймон в ежегодном письме акционерам предупредил, что тарифы, «вероятно, приведут к росту инфляции и заставят многих задуматься о большей вероятности рецессии». Именно недовольство спонсоров, миллиардеров Уолл-стрит, могло стать главным фактором, повлиявшим на решение Трампа о приостановке «взаимных» пошлин на 90 дней.
«Президенты — от Рейгана до Байдена — повышали тарифы на отдельные товары или отдельные секторы, но не творили ничего подобного. Это зашкаливает с точки зрения масштаба, скорости и неопределенности», — мнение Минтон Беддоус, бывшего экономиста Международного валютного фонда, ныне главного редактора издания The Economist, назвавшей массовое введение тарифов, а затем их приостановку и объявление списка «исключений» «искусством сделки на стероидах». «Люди, я думаю, все больше смотрят на США не как на сияющий город на холме, место, к которому мы все стремились и которое, безусловно, очень высоко ценили, а все больше на своего рода задиристую, чванливую, эгоистичную страну», — отметила главред «Экономиста».
Экономисты подчеркивают, что тарифы — это налоги на потребителей. И они были рассчитаны советниками Трампа неправильно — на основе дефицита двусторонней торговли или разрыва между тем, что Соединенные Штаты продают каждой стране, и тем, что они покупают. Трамп давно считал этот разрыв доказательством того, что Америку «обдирают» другие страны. «Нас все обманывают, пользуются нашей добротой» — где-то все мы уже слышали такую риторику. Президент объявил дефицит торговли США «чрезвычайной ситуацией в стране», что дало ему право немедленно вводить тарифы, не согласовывая эти меры с законодателями. Большинство экспертов утверждают, что это ошибочный подход к проблеме, учитывая, что дефицит двусторонней торговли возникает по многим другим причинам помимо несправедливой двусторонней торговой политики. Экономисты критикуют тарифы Трампа за то, что они нацелены на все внешнеторговые потоки без разбора, без учета того, насколько стратегически важен товар для Соединенных Штатов или может ли страна на самом деле его производить. Это привело к тому, что даже близкие союзники США, такие как Канада, Мексика и ЕС, считаются врагами, когда дело доходит до торговли, потому что продают Соединенным Штатам больше, чем покупают. Тарифы рассчитываются по простой формуле, которая сводится к делению торгового дефицита США с каждой страной на стоимость товаров, импортируемых из этой страны. Эта формула означает, что до тех пор, пока импорт и экспорт США в каждую страну не сбалансируется, другие страны столкнутся с дополнительными тарифами независимо от того, поставляет ли страна Соединенным Штатам передовые технологии, игрушки, какао-бобы или кукурузу. Мэри Лавли, старший научный сотрудник Института международной экономики Петерсона, сказала, что формула «придает лоск науки тому, что, по сути, является выдуманным подходом». Дональд Трамп. Фото: AP / TASS.
В формуле есть математическая ошибка, которая завышает сборы в четыре раза, отмечают эксперты Американского института предпринимательства. Трамп, объявляя о решении ввести «взаимные» пошлины, заявлял, что они представляют собой примерно половину ставки таможенных пошлин и других торговых барьеров, которыми государства облагают США. Однако, отмечают авторы статьи, это не так: размер пошлины равен дефициту торгового баланса США, деленному на импорт Штатов из данной страны, разделенный на два, или 10%, в зависимости от того, какая ставка выше. Таким образом, даже если у США нет торгового дефицита со страной, в отношении нее вводится минимальная ставка 10%. Кроме того, дефицит торгового баланса с другой страной определяется не только тарифами и нетарифными торговыми барьерами, но и международными потоками капитала, цепочками поставок, сравнительными преимуществами, географией и т.д. Если применить формулу с исправленным значением, то размер пошлин для других государств будет примерно в четыре раза меньше. Например, по подсчетам ученых, для Лесото, пошлины в отношении которой являются максимальными (50%), ставка будет равна 13,2%.
Дэни Родрик, экономист из Гарварда, сказал «Нью-Йорк таймс», что «нет абсолютно никакой связи между торговым дефицитом страны и тем, насколько хорошо она себя чувствует». Он указал, что и Венесуэла, и Россия имеют профицит торгового баланса. «Хотят ли Соединенные Штаты на самом деле быть Венесуэлой или Россией?» Вопрос чисто риторический даже для Трампа. «Сосредоточенность президента на двусторонних дефицитах — это полная глупость. Другого способа сказать просто нет, настолько это бессмысленно», — отмечает Родрик.
Российские экономисты и финансисты, например, Сергей Алексашенко и Андрей Мовчан, оказавшиеся за рубежами родины и относившиеся к политике Трампа с определенным пониманием, после объявления тарифной войны, кажется, взяли паузу и не спешат восторгаться новым курсом на «ликвидацию торгового дефицита».
Вашингтон Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Mon, 02 Jun 2025 10:28:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/06/02/otkuda-vypolzaet-fashizm https://gorby.media/articles/2025/06/02/otkuda-vypolzaet-fashizm К юбилею Победы и к юбилею фильма на все времена рассказываем о легендарной и, увы, не устаревающей картине Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». Кадр из фильма «Обыкновенный фашизм».
Все началось с совпадения
Два киноисследователя — Майя Туровская и Юрий Ханютин — отсматривали в Белых Столбах для своих книг старую хронику: предвоенную и военную. И перед ними разворачивались зловещий пролог и кровавый эпилог грандиозной исторической драмы, охватившей весь мир.
С предложением сделать фильм-размышление о том, как и почему в середине XX века родилось и расцвело всеми цветами зла это чудовищное явление, они пришли к уважаемому кинематографической молодежью современному классику Михаилу Ромму.
Два года кропотливой работы команды из 13 человек. Тонны редчайшей хроники (прежде всего — колоссальный архив Геббельса, материалы киноархивов министерства пропаганды гитлеровской Германии), трофейные кадры, съемка советских операторов, а также многочисленные личные любительские снимки, обнаруженные у военнослужащих вермахта и СС.
Фильм и начинается с долгого перечня архивов, музеев, в том числе мемориалов в концлагерях. И Ромм говорит о том, что многое они не смогли показать, потому что многое важное, страшное — не оставило следов на пленке. Ну такой у профессиональных убийц и организаторов массовых экзекуций обычай. „

Из моря хроники выбирали кадры для размышления.
Впервые в мировом кино решились создать документально-художественное исследование сложнейшей и для историков проблемы: как происходит дикая трансформация, когда отдельный человек становится частью тоталитарной машины? Каким образом можно отравить целый народ человеконенавистнической идеологией?
Хлесткие контрасты — эмоциональные удары-столкновения, монтаж времен и географий, интонаций, мыслей — принцип построения документальной киноистории. Монолог от первого лица
Фильм начинается с умилительных детских рисунков, планов с взволнованными абитуриентами у стен вузов, детишек на улицах города… Все оборвется выстрелом — в точно такую же маму с точно таким же малышом — всего лишь несколько десятилетий назад. И дальше от кадров с телами убитых малышей и их мам, гор тел изможденных узников — очень хочется отвернуться.
И тут мы слышим голос автора. Такой домашний, внушающий доверие. Ноль привычного официоза. Словно Михаил Ильич Ромм сейчас вместе с нами в этой комнате смотрит фильм и комментирует увиденное: изумляется, ужасается, иронизирует.
Это очень важно. Честно. Это монолог от первого лица. Кадр из фильма «Обыкновенный фашизм».
Он передает свое ощущение от посещения вот этого концлагеря, в ворота которого вошли и не вышли больше миллиона человек. Вот эта запачканная ванна начальника крематория когда-то нежила его. Вот это подробный дневник служителя лагеря, перемежающего казни и обильные застолья с вином. (Подобное мы увидели в прекрасном фильме Глейзера «Зона интересов».) А за вот этим стеклом — две тонны женских волос, свалявшихся как войлок: женщин брили перед казнью. Фашисты вообще были страшно рачительными. Все материальное описывалось и сохранялось. Тысячи протезов, гора детских ночных горшков — их привезли мамы тех самых убитых малышей. „

Тема детей, кстати, один из главных лейтмотивов фильма. Дети — жертвы, с одной стороны. С другой, путь от чистоты открытого миру ребенка — к вполне взрослому недочеловеку, нечеловеку.
Аккуратный холм из пепла и костей миллиона человек. Вот в этих стенах умирали тысячи и тысячи, а теперь на них туристы оставляют свои имена и дурацкие надписи (думаю, из этого эпизода и вырос фильм Лозницы «Аустерлиц»). Катастрофа стала исторической и туристической достопримечательностью.
Одна из глав посвящена фюреру. Авторы фильма разоблачают в очередной раз миф о демократическом приходе сначала благочинного, но потом «взбесившегося мелкого буржуа» к власти. Вспоминают о подкупе президента республики Гинденбурга (речь все же идет о двух миллиардах марок, Гинденбург не продешевил), о главной опоре партии — штурмовиках, слеты которых тоже обходились в копеечку крупному капиталу, но крупному капиталу нужен был диктатор.
Он поначалу держится скромно. Но постепенно обучается, так сказать, единоличному руководству. Репетирует перед зеркалом, отрабатывает взгляды, повороты головы, жесты (эти фото из огромной коллекции личного фотографа Гитлера — Генриха Гофмана, их связывали дружеские отношения, он и познакомил фюрера с Евой Браун).
Тон у Ромма, конечно, издевательский, но он не показывает Гитлера безумцем, напротив — попавшим в струю мелким функционером с манией величия, и даже его истерики — электрическое усиление продуманных кульминаций речей, в которых банальности компенсируются кипятком энергии, заразительной эмоции, взаимопитающей трибуна и толпу. Кадр из фильма «Обыкновенный фашизм».
Формулирует основы своей незамысловатой идеологии: личность — ничто, народ — масса, а масса, как женщина, любит силу. Один человек ничего не стоит. То ли дело море. Море рук, протянутых к трибуне с фюрером (этот кадр воспроизвел и переосмыслил Сокуров в своей фантасмагорической фреске «Сказка»). Академия права провозглашает: «Любовь к фюреру — обязательное правовое понятие». Значит, за нелюбовь будут судить
Идея превращения человека в восторженное (непременно восторженное)«ничто» — продуктивна. Мы движемся, ведомые голосом автора, обнаружившего в хронике — отпечатках времени — этапы превращения людей в толпу.
И по городам уже шагают с факелами в руках крепкие солдаты Урфина-фюрера, олицетворяя древнюю мужскую силу, «очищают дух Германии». Возбужденные студенты несут на площади «духовную отраву»: жгут — не вчитываясь — книги Фрейда, Горького, Ремарка, Хемингуэя, Лондона, Бабеля. У вредной литературы нет национальности — ее надо безжалостно уничтожать. Как и всех тех, кто думает иначе, чем возлюбленный нацией Адольф. Один бог, один враг — неарийцы. „

Фашизм выползает, по мнению Ромма, из национального чванства. Немец — лучше других, а значит, лучше всех.
Немецкий национализм — питательная среда для доктрины смерти, он отравляет невидимым газом ненависти и презрения к другим воздух страны Гете и Шиллера, насыщает скорбным бесчувствием и ражем от осознания собственного величия.
Это еще только прелюдия перед большой программой истребления других народов.
Но исподволь уже идет тотальная подготовка к радостному докладу об уничтожении всего еврейского населения Варшавы, выдавленного из гетто, отправленного в лагеря смерти.
Гитлер провозглашает, что он и есть партия, он — больше, чем партия. И в какой-то момент это фантастическое утверждение становится реальностью: партия — больше, чем народ, Гитлер — больше, чем партия. «Фюрер приказал — мы исполняем».
Геббельс дает наставления писателям — о чем писать. В музеях выставки портретов Гитлера и его окружения. Марика Рёкк отбивает чечетку счастливой радостной жизни. Фашизм — обыкновенный и заурядный, как привычный вывих, — прорастает в будни обывателя новой нормой, нормализацией зла.
И только катастрофическое фиаско на поле битвы умерит жар ликования, горячку эпической диктатуры. Жертвы, жертвы… За что? Кадр из фильма «Обыкновенный фашизм».
И вот уже последняя речь Геббельса — а в зале другие лица. Может быть, впервые думающих. Сомневающихся. Заглядывающих в себя.
Отдельная глава посвящена немногим «другим немцам», которые противостояли фашизму, уходили в подполье, хотя бы не выказывали ажитированной рьяной поддержки.
Вышла мощная гуманистическая фреска, пропитанная горечью, болью и сарказмом человека ХХ века. Конечно, во многом это авторский мудрый взгляд Михаила Ромма.
Этот голос, который задал интонацию фильму, возник почти случайно. Думали о дикторе, который объяснил бы происходящее на экране. Искали голос. Думали о Смоктуновском. А пока на рабочих просмотрах сам Ромм объяснял эпизоды устно, как придет в голову. Своим соавторам, заглядывающим в монтажную к Чухраю, ученикам, Андрею Смирнову, Ларисе Шепитько.
Что не получилось
Сам Ромм говорил, что ему не хватало в гигантском материале, в километрах хроники — два миллиона метров пленки — жизни обывателя: «Нашим героем был маленький человек, немецкий обыватель. Сначала он колебался, не знал, к какому берегу его прибьет, — его прибивало в конце концов к фашистскому лагерю, а мы продолжали следить за тем, как он превращается в навоз для Третьего рейха. Мне это нравилось. Мы так и называли его: «наш герой» — «наш герой стоит на обочине», «наш герой видит это шествие»… Но нашего героя не оказалось. Его никто не снимал!»
В самом деле — снимали что? Парады, шествия, митинги, снимали мюзик-холлы и фокстрот, спортивные состязания. То есть сплошная витрина. И лишь крохи пленки запечатлели бытование бюргера, будни Третьего рейха, непарадную действительность: кухни, кафе, газетные киоски, рабочие кварталы, рынки. Авторы «Обыкновенного фашизма» приходят к выводу, что эта жизнь обычных людей была вообще за пределами интереса и киношников, и власти. Кадр из фильма «Обыкновенный фашизм».
Сегодняшние редкие зрители картины (ее практически не показывают по телевизору, не идет она и на повторных показах в кинотеатрах) упрекают создателей в том, что они практически ничего не говорят о геноциде евреев. Это неправда. Да, авторам практически запретили произносить слово «еврей», тема Холокоста в СССР замалчивалась по идеологическим причинам, «Черную книгу» не выпустили даже в потеплевшие 60-е. Но авторы находят способ показать Холокост без слов.
Надо понимать, что это кино — взгляд на недавнюю историю, на мир и на фашизм из шестидесятых. Уже состоялась скандальная встреча Хрущева с интеллигенцией. Уже начали корежить «Заставу Ильича».
Стратегия показа
Все понимали, что у «Обыкновенного фашизма» по многим причинам мало шансов выйти на экраны.
Помогло участие в создании картины консультанта Эрнста Генри, старого разведчика, коминтерновца, очень советского по духу, но понимающего тайные пружины чиновничьего царства. Это он порекомендовал Ромму игнорировать обычный путь сдачи фильма редакторам Госкино. А сразу идти в ЦК. цитата

Вот как об этом вспоминала Майя Туровская:
«Тогда был новый отдел соцстран, заведовал им Андропов, который еще не был в КГБ. Он набрал молодых людей, которые отличались от прежних тем, что они были образованные, знали языки своих стран. Он им велел дружить с интеллигенцией. …Это были так называемые андроповские мальчики, их тогда так называли, — Бовин, Овчинников, их там была целая куча. …Михаил Ильич пригласил их отдел на просмотр картины, это было на «Мосфильме». Нас он тоже на этот просмотр провел. И мы смотрели картину вместе с ними, они были, может быть, первые посторонние зрители. Они были, естественно, совершенно потрясены картиной. Там выработали такую стратегию, что картину не показывают начальству, Госкино и так далее… Фильм приглашают на Лейпцигский кинофестиваль (ноябрь 1965-го)… Вот тогда ее посмотрел Ульбрихт (первый секретарь ЦК Социалистической партии Германии). Ульбрихт и братская компартия в лице ее первого секретаря ЦК СЕПГ разрешили картину, и она вернулась сюда уже разрешенной». Михаил Ромм. Фото: Виктор Шандрин / ТАСС.
Существует легенда, что Суслов, просмотрев фильм до премьерного показа и усмотрев в нем параллели между советской и фашистской системами, вызвал к себе Ромма и спросил его: «Михаил Ильич, за что вы нас так не любите?»
Сами авторы неоднократно говорили, что снимали свое кино, имея в виду любые виды тоталитаризма. Майя Туровская называла главной причиной возникновения фашизма вакуум смысла. В такой момент важно иметь врага, на которого можно свалить все беды: еврей, чуждый класс, да просто — чужой. При этом сами авторы были абсолютно убеждены, что победить фашизм в тот момент, кроме СССР, не мог никто. А пространство до Урала из Третьего рейха виделось исключительно пространством для завоевания и колонизации.
Мировая премьера фильма об «обыкновенном фашизме» — в Германии (в ГДР. — Ред.). На том самом знаменитом Лейпцигском фестивале документальных фильмов картину представлял сам Ромм. Там же была делегация из Западной Германии — 150 человек. Когда фильм закончился, в зале наступила тишина. Ромм дико перенервничал: цитата

«Тысячи человек сидели на местах… и молчали. Я не понимал, что означает это молчание. Это был первый массовый просмотр картины за рубежом. Кончились надписи, переводчик объявил конец картины: «Шлюс». Медленно зажегся свет, закрылся занавес. Тысячи человек молчали. Я стоял в ложе и старался понять, что происходит. А происходило то, чего я так хотел добиться, — люди думали. Они думали еще минуту после того, как зажегся свет. Но для режиссера картины такая минута кажется годом. Потом раздались первые несмелые аплодисменты, потом кто-то заметил меня. Весь зал встал, и мне устроили овацию».
Фильм немного попридержали, но все же выпустили в СССР. На сеансы черно-белого документального кино образовались гигантские очереди. Не так уж много времени прошло со дня окончания страшной войны. Зрителей эта история волновала. Люди нуждались в таком эмоциональном осмыслении трагедии, которая касалась каждого. Люди узнавали среди жертв Освенцима близких.
Вскоре после выхода «Обыкновенного фашизма» Майя Туровская сделала книгу по фильму, которую заказала уважаемая редакция «Искусство». Красиво сверстали и… немедленно вынули из производства. Михаил Ильич пошел просить о выходе книги Суслова: «Почему запрещают книгу, когда фильм уже посмотрели 20 миллионов?» Главный идеолог партии ему объяснил: «20 миллионов посмотрели фильм и забыли, а книгу откроют и начнут думать».
Для многих, особенно молодых, сегодня Вторая мировая, развязанная Гитлером, нацистская партия, фашизм — примерно то же, что война с Наполеоном. Но фильм «Обыкновенный фашизм» сделан так, что и сегодня это один из лучших способов диалога с историей. Не случайно во многих странах его показывали в школах и университетах. В нем страстное желание понять, разобраться — что же случилось с человечеством. И почему оказалось так просто расчеловечить человека?
В финале авторы возвращаются к фотографиям, чудом сохранившимся в аду Освенцима-Бжезинки. Здесь был крематорий с пропускной способностью ?до пяти тысяч человек в сутки. И это помимо исправно работающих газовых камер. Авторы фильма показывают нам маленькие фотокарточки, которыми заклеены стены барака. Каждое лицо в трех ракурсах: фас, профиль, три четверти. Фото казненных узников Освенцима.
Профиль, три четверти, фас. Глаза очень крупно. Последний взгляд с печатью смерти. Они смотрят на нас. Просто не знаю, как выдержать этот взгляд.]]> Fri, 30 May 2025 15:33:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/30/kto-i-kak-pytalsia-spasti-ekonomiku-sssr https://gorby.media/articles/2025/05/30/kto-i-kak-pytalsia-spasti-ekonomiku-sssr Фото: Александр Аскоченский / Фотохроника ТАСС.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КОЛЕСНИКОВЫМ АНДРЕЕМ ВЛАДИМИРОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КОЛЕСНИКОВА АНДРЕЯ ВЛАДИМИРОВИЧА.
К сегодняшнему дню сложилось абсолютно мифологическое представление об эффективности советской экономики и о том, как перестройка ее развалила.
Но перед приходом Михаила Горбачева советская экономика находилась в состоянии стагнации и зависимости от экспорта энергоносителей начиная с 1970-х годов, к чему добавлялась и скрытая инфляция. СССР был крупнейшим в мире импортером продовольствия. Грандиозные военные расходы подрывали бюджет и снижали уровень и качество жизни советских людей. Лоббисты выбивали из государства деньги на гигантские стройки и «проекты века» вроде поворота сибирских рек (от чего власти отказались только при Горбачеве). Незавершенное строительство стало перманентным бедствием. Скапливавшиеся на счетах граждан деньги, на которые нечего было купить (по оценкам Комиссии зампреда Совмина СССР Владимира Кириллина, чей доклад появился в 1979 году и стоил ему правительственной карьеры, 20%, а в 1978-м — уже 53% прироста сбережений образовалось в результате неудовлетворенного спроса), использовались государством для расчетов по долгам. В результате к окончанию советской эры суммы в сберкассах были номинальными: на самом деле это были записи на счетах, а не сами деньги.
Деньги потратило агонизировавшее государство, не решившееся на радикальные реформы, предполагавшие болезненные меры, цена которых с годами только увеличивалась. Программы радикальных преобразований в течение последних лет перестройки готовились, и во множестве, но все они предполагали меры, выходившие за рамки социалистического выбора: приватизация, демонополизация, финансовая и бюджетная стабилизация, либерализация цен, свобода торговли. Ни одна из них — притом что «500 дней», «Согласие на шанс», программа Гайдара 1991 года были очень похожи друга на друга — при жизни СССР не была реализована. В результате советская экономика развалилась, а мероприятия по реанимации и созданию новой экономической системы легли на плечи уже российского правительства.
Почему так получилось? Почему опазды­вали, почему не решались? Дело и в политических ограничителях, и в объективной неспособности людей, сформировавшихся в советскую эру, поверить в то, что без частной собственности и свободного рынка, который не может быть «социалистическим», экономика не выживет. Как, впрочем, и страна. Потолком мышления большинства действовавшего поколения руководителей и многих экономистов были косыгинские реформы, упиравшиеся в «самостоятельность предприятий», которая без приватизации и демонополизации экономики обернулась стихийным выводом государственных средств.
Но были ли шансы все изменить в горбачевскую эру, которая все-таки раскрепостила не только политическое сознание, но и экономическое мышление людей? Сделаем попытку в этом разобраться.
Стартовые позиции: что унаследовал Горбачев (в нескольких цитатах) «Лишь немногим более 20% произведенной продукции шло на потребление. Доля производства средств производства, несмотря на все обещания и заклинания, не только не уменьшалась, но, напротив, продолжала неуклонно возрастать (с 72,5% в 1960 г. до 74,8% в 1985 г.), а доля потребительских товаров — не­уклонно падать. В 1965–1985 гг. было добыто больше топлива, выплавлено больше стали и произведено больше цемента, чем за всю предыдущую историю страны, а уровень жизни людей вырос незначительно. С конца 1920-х годов и до самого последнего времени происходит неуклонное опережение прироста средств производства (группа «А») в сравнении с приростом средств потребления (группа «Б»). Итоги пройденного пути разительны: 1928 г. — доля группы «Б» — 60,5% всей продукции, доля группы «А» — 39,5%; 1986 г. — доля группы «Б» — 24,7% всей продукции, доля группы «А» — 75,3%!» Из статьи В. Пантина и В. Лапкина «Что остановилось в эпоху застоя?» в сборнике «Погружение в трясину (Анатомия застоя)». М.: Прогресс, 1991. «Даже если судить по официальным данным, цены на потребительские товары (составляющие розничный товарооборот государственной и кооперативной торговли) выросли с 1928 г. (по 1987-й. — Ред.) почти в 10 раз (в США за этот период — в 6 раз). Но эти официальные данные, вне всякого сомнения, существенно занижают реальный рост цен. Непрерывно росли дотации на поддержание искусственно заниженных розничных цен ряда базовых товаров и услуг — мяса, молока, масла, картофеля, транспорта, жилья и др. По мясо-молочным продуктам, например, государственные затраты к середине 80-х годов превышали розничные цены в 2–3 раза. Ничто в нашей экономике не росло так быстро, как дотации к ценам. С 1965 г. за 20 лет их общая величина (дотации на оптовые и розничные цены) возросла с 3,6 млрд руб. до 73 млрд, то есть более чем в 20 раз». Из статьи В. Попова и Н. Шмелева «Великий плановый эксперимент» в сборнике «Погружение в трясину (Анатомия застоя)». М.: Прогресс, 1991. «На деле растет не только дефицит, но и цены. Средние розничные цены на хлеб выросли в 1981–1985 гг. на 6,6%, на картофель — на 7,9%, на овощи — на 4,4%, на кондитерские изделия — на 11,6%. По непродовольственным товарам за те же годы: цены на хлопчатобумажные ткани увеличились на 17,9%, на телевизоры — на 10%. Секретариат ЦК КПСС принял решение о повышении с 1 июля 1979 г. розничных цен на изделия из золота — на 50%, из серебра — на 95%, из натурального меха — на 50%, на ковры и ковровые изделия — на 50%, на легковые автомобили — на 18%, на импортную гарнитурную мебель — на 30%. К 1980 г. нефть и газ составляли 67% экспорта СССР в страны ОЭСР. В это же время цены на нефть, оставаясь высокими, перестают расти. На этом фоне в стране усиливается дефицит потребительских товаров, растет денежная эмиссия, повышаются цены колхозного рынка. Бюджетные расходы все в большей степени финансируются за счет вкладов населения. Усиление финансовой несбалансированности народного хозяйства, рост финансовых диспропорций, дефицита на потребительском рынке стимулируют попытки компенсировать недостаток предложения продуктов питания за счет ухудшения их качества (например, увеличением доли воды и крахмала в колбасе). Начиная с середины 1970-х гг. примерно половина прироста товарооборота достигалась за счет ухудшения качества и повышения цен. Доклад Госплана по этому поводу был роздан заместителям Председателя Совета Министров. На следующий день экземпляры были изъяты и уничтожены. За 20 лет (к 1984 г. — Ред.) душевое потребление спиртных напитков выросло в 2,2 раза, количество правонарушений на почве злоупотребления алкоголем — в 5,7 раза, число больных алкоголизмом — в 7 раз. Примерно 90% прогулов было связано с пьянством. В 1986 г. число алкоголиков, находящихся на наркологическом учете, составляло в СССР 4 млн человек. Через медвытрезвители ежегодно проходило около 9 млн человек». Из книги Егора Гайдара «Гибель империи. Уроки для современной России». М.: РОССПЭН, 2006. Пустые полки продовольственного магазина в Санкт-Петербурге. 1991 год. Фото: Николай Адамович / Фотохроника ТАСС.
«В 1970–1980-е гг. физический объем экспорта нефти вырос на 62%, а стоимость — в 3,7 раза. Максимум был достигнут в 1983 г. — 91,1 млрд долл. Для справки: наивысшая цена нефти была достигнута в 1982 г. — 248,2 долл. за 1 т, или около 40 долл. за баррель, в 9,2 раза выше цены 1973 г. (24,1 долл. за 1 т). Правда, ТЭК сам требовал огромных инвестиций, эффективность которых быстро падала. В 1985 г. они вдвое превысили объем 1975 г., а добыча стала снижаться. Когда в 1986 г. конъюнктура изменилась и прежняя политика уже стала невозможна, выяснилось, что эти деньги потрачены неизвестно на что, точнее, на импорт продовольствия, ширпотреб, гонку вооружений…» Из книги Евгения Ясина «Российская экономика. Истоки и панорама рыночных реформ». М.: ГУ-ВШЭ, 2002.
I. Ускорение: старые методы в новых обстоятельствах
Ускорение — яркий политический лозунг, абсолютно естественный для старта преобразований, и в то же время — грубая ошибка в экономической политике. В сущности, действовали старыми методами подстегивания производства того, что не нужно было потребителю. Два года, до пленума ЦК по экономике в июне 1987 года, ушло на то, чтобы сформулировать собственно подходы к возможной экономической реформе и отказаться от «вздыбливания».
В статье «Российские реформы» Егор Гайдар отмечал: «Попытка повысить уровень инвестиций примерно втрое с 1985 по 1986 год привела к колоссальному финансовому дисбалансу. К 1987 году финансовая стабильность ушла в прошлое, дефицит бюджета вырос с 1% ВВП почти до 7%. Быстро росло денежное предложение, и на потребительском рынке это обернулось острым товарным дефицитом». „

Политика ускорения обернулась масштабной инвестиционной накачкой (прежде всего машиностроения), производством ради производства — экономические эксперименты с совершенствованием показателей предприятий оказались не нужны. .
Евгений Ясин писал: «И опять предприятиям приходилось заниматься уже порядком забытым делом — производить и сдавать на склад неукомплектованную продукцию, на которую нет заказов. Благодаря этим испытанным методам партийного руководства хозяйством ускорение все-таки было достигнуто. Темпы прироста промышленного производства в 1985–1986 гг. составили в среднем 4,4% против 1–2% за предыдущие два года, в сельском хозяйстве — 3%. Цена — новая волна разбазаривания ресурсов».
В 1986 году упали цены на нефть. Начался процесс исчерпания ресурсов модели роста, основанной на получении нефтедолларов и их обильном расходовании. Затормозился нефтяной экспорт еще до перестройки, после 1983 года стал падать его стоимостный объем. Перестала расти добыча. Советский Союз брал много товарных кредитов, стоимость их обслуживания неуклонно повышалась. Внешний долг нарастал.
Появились и иронические стишки — «народные», с намеком на чернобыльскую катастрофу: «Ускоренье — мощный фактор, но не выдержал реактор…»
Тем не менее были сделаны очень важные шаги для раскрепощения частной инициативы — политические изменения не могли не сопровождаться экономическими. В августе 1986-го было принято решение разрешить ряду структур с 1 января 1987 года создавать с иностранцами совместные предприятия. В ноябре 1986-го принят закон об индивидуальной трудовой деятельности (вступил в силу 1 мая 1987-го). В феврале 1987-го разрешено создавать кооперативы в сферах общественного питания, производства товаров народного потребления и бытового обслуживания.
II. Время «Ч»: появление слова «рынок»
В июньской книжке «Нового мира» за 1987 год появилась статья экономиста и писателя Николая Шмелева «Авансы и долги», без преувеличения ставшая одним из знаковых событий перестройки. Николай Шмелев. Фото: Николай Малышев / Фотохроника ТАСС.
Даже в 1987-м эта статья, которую прочли миллионы людей, и в том числе все ключевые фигуры в верхах, казалась чрезмерно радикальной. Текст Шмелева на стол Горбачеву положил главред «Коммуниста» Иван Фролов. На статью, как выразился в своем дневнике помощник Михаила Сергеевича Анатолий Черняев, «ортодоксы сделали стойку». Когда Черняев в «предбаннике» Политбюро выразил восторг по поводу «Авансов и долгов», это сильно шокировало главного редактора «Правды» Виктора Афанасьева. А сам генеральный секретарь тогда отреагировал на «Авансы и долги» осторожно: «Я бы эту публикацию разделил на две части. Первая касается анализа положения дел в экономике, здесь дается картина, близкая к тому, что есть на самом деле… Вторая часть, это то, что предлагает автор. Предлагается, например, чтобы вроде бы и безработица была. Нет, это нам не годится». „

Главная заслуга Шмелева в том, что он внятно высказался о самой возможности и необходимости признания проблем и обратил внимание на то, что пути их решения лежат за пределами традиционной марксистской матрицы.
И был услышан гигантским по нынешним временам числом думающих людей, тем самым подготовив их морально и интеллектуально к преобразованиям. И вообще говоря, статья лишний раз напомнила Горбачеву, что с реформами стоит поторопиться.
Многие идеи «Авансов и долгов», конечно же, сегодня представляются тривиальными. Но тогда — да еще на миллионном уровне публичности — они казались абсолютным откровением: «Сегодня мы имеем дефицитную, несбалансированную фактически по всем статьям и во многом неуправляемую, а если быть до конца честными, почти не поддающуюся планированию экономику, которая не принимает научно-технический прогресс. Промышленность сегодня отвергает до 80% новых апробированных технических решений и изобретений… Прежде всего должен быть насыщен рынок — и насыщен как можно скорее. Это непросто, но при должной решимости возможно. Возможно, однако, только на пути «хозрасчетного социализма», на путях развития самого рынка… Слишком многие возводимые с нашим участием объекты не приносят реальной пользы ни нам, ни нашим партнерам. Примером, в частности, могут служить строительство гигантских ГЭС (средства поглощаются огромные, а отдача ожидается не ранее следующего тысячелетия), разорительных металлургических заводов и вообще упор на тяжелую промышленность там, где больше всего нуждаются в мелких и средних предприятиях для производства продукции массового спроса… Нам нужен не количественный, а качественный рост, не прирост любого вала, любой продукции ради завораживающей магии процентов, а иное качество роста. По валу это новое, технически передовое качество роста может дать и минус — ну и что в этом страшного? Но зато качественный рост — это гарантия того, что будет произведен металл не для утяжеления станины, а для новых, прогрессивных профилей, и ботинки будут произведены не для того, чтобы гнить на складах, а для того, чтобы люди их носили».
Появление статьи совпало с реформаторским пленумом ЦК по экономике, который прошел 25–26 июня.
Об этом периоде Михаил Горбачев писал так: «…в начале 1987 года мы решили готовить пленум по экономике и рассмотреть всю концепцию экономических реформ. Подготовкой тезисов занялась рабочая группа, в которую кроме меня вошли Рыжков, Слюньков, Яковлев, Медведев, ученые — Аганбегян, Абалкин, Анчишкин, Петраков, Ситарян, Можин». Леонид Абалкин в рабочем кабинете. Фото: Валентин Соболев /Фотохроника ТАСС.
Активно работала группа, фактическим руководителем которой был академик Леонид Абалкин, в то время директор Института экономики АН СССР, а также Межведомственная комиссия по совершенствованию хозяйственного механизма, реальным мотором которой был первый зампред Госплана СССР Степан Ситарян. Принципиально важную роль в подготовке потенциальных реформ сыграл Александр Анчишкин, блестящий молодой (по тогдашним меркам) академик, под которого создали Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса АН СССР.
Определенно прореформаторскую позицию занял и сам Горбачев. Он очень серьезно относился к деталям возможной реформы, без конца обсуждал их на Политбюро, иной раз преодолевая сопротивление своего соратника Николая Рыжкова. Спорил, кипятился: «План выполняют, перевыполняют, а предприятие нерентабельно»; «Мне ученые жаловались: нагнали людей, сидеть негде, на работу через день ходят… работы нет»; «Необходимо снизить количество убыточных предприятий вплоть до их закрытия»; «Самым больным стал вопрос о контрольных цифрах. Не протаскивают ли тут опять вал?»; «А кто сказал, что вы, сидя здесь, в Госплане, лучше знаете, сколько тот или иной завод может произвести или продать?»; «Почему с реформой 1965 года не получилось? Потому что не последовали совету Витте, который говорил, что если уже проводить реформу, то глубоко и быстро».
Для Михаила Сергеевича пленум по экономической реформе был принципиально важен: он напрямую связывал рыночные отношения со стартовавшим процессом демократизации. Реформа стала его, Горбачева, НЭПом и, пожалуй, даже чем-то важнее НЭПа.
«Время «Ч» — это был 1987 год, — вспоминал Евгений Ясин. — Тогда мы работали в пансионате Совмина «Сосны». Я познакомился и подружился с Григорием Явлинским, вместе с ним и коллегами мы подготовили двенадцать проектов постановлений правительства. Последняя редакция была за Сенчаговым (Вячеслав Сенчагов — в то время замминистра финансов СССР, впоследствии председатель Госкомцен. — А. К.). Постановления должны были выйти от имени правительства после июньского пленума 1987 года и сессии Верховного совета. На Верховном совете должен был выступать Рыжков, а материал от группы Анчишкина готовился для Горбачева. Тексты представили Рыжкову, и они были приняты. Выступая на сессии, Николай Иванович впервые в официальной речи упомянул слово «рынок». Не в порядке ругательства. Это было 30 июня 1987 года».
В своем докладе на пленуме 25 июня Горбачев, характеризуя состояние экономики, не постеснялся произнести слово «стагнация»: «Серьезного переосмысливания заслуживает и проблематика соотношения централизованного планового руководства народным хозяйством и самостоятельности его отдельных звеньев, планомерности и товарно-денежных отношений». Значит, необходимо «резкое расширение границ самостоятельности объединений и предприятий, перевод их на полный хозяйственный расчет и самофинансирование, повышение ответственности за наивысшие конечные результаты».
А дальше — изменение системы планирования, реформа ценообразования, «противозатратный механизм».
Преемственность перестройки и косыгинской реформы была очевидна и в повестке предлагаемых мер, которые опоздали более чем на два десятка лет, и в прямых отсылках к экономической философии того времени. Михаил Сергеевич даже процитировал академика Василия Немчинова, его статью «Социалистическое хозяйствование и планирование производства» 1964 года (в 1964-м академик умер, оставив в наследство Центральный экономико-математический институт — ЦЭМИ): «Перестройка хозяйственного управления все более настоятельно вставала в повестку дня. Этот вопрос обсуждался в научных и общественных кругах. Могу сослаться на статью академика В.С. Немчинова в журнале «Коммунист» в 1964 году. Еще тогда он писал:

«Примитивное понимание взаимоотношений между большими и малыми экономическими системами может создать лишь такую окостенелую механическую систему, в которой все параметры управления заданы заранее, а вся система залимитирована сверху донизу на каждый данный момент и в каждом данном пункте… Такая залимитированная сверху донизу экономическая система будет тормозить социальный и технический прогресс и под напором реального процесса хозяйственной жизни рано или поздно будет сломана». Сейчас, на переломном этапе, когда мы подошли к кардинальным решениям, особенно важны научная обоснованность, теоретическая и идейно-политическая ясность в понимании сути и основного смысла начавшихся перемен, направленности в перестройке управления. Как и куда двигаться дальше? От чего мы можем и должны отказаться, что надо укреплять и совершенствовать, а что вводить вновь?»
Это было прекрасно. Но, как выяснилось в дальнейшем, преобразования в рамках своего рода косыгинской реформы 2.0, социализма с человеческим лицом, и стали потолком экономического мышления горбачевской команды.
Доклад на пленуме Горбачев, по свидетельству Анатолия Черняева, передиктовывал три раза, «жил им днем и ночью две недели перед пленумом. И то и дело звонил, размышляя вслух, — как откликнутся, как воспримут, поймут ли, и надо ли вообще, чтобы все всё поняли».
И еще из записей Черняева — очень важное замечание: «Всех беспокоит, что придется повышать цены». Это одна из ключевых тем, на которой споткнутся в дальнейшем реформаторские усилия Горбачева.
«Экономические методы руководства» — пока таким был псевдоним внедрения рыночных отношений. Которые, в свою очередь, как выражался Горбачев, должны были «раскрыть потенциал социализма». «И тогда, в 1987 году, и сейчас я оцениваю документы пленума как компромиссные, — писал впоследствии Михаил Сергеевич. — Но для того уровня массового сознания они были радикальными, можно сказать, революционными решениями».
…Александр Анчишкин, один из главных интеллектуальных «моторов» реформы, был воодушевлен, однако неожиданно скончался за день до пленума, 24 июля. Александру Ивановичу было 53 года.
III. Гонка и битва программ
Сразу после пленума был принят Закон о государственном предприятии (он вступил в силу уже в 1988-м), который тогда казался шагом вперед, — предполагался переход на полный хозрасчет и самофинансирование, а на деле был еще одной ошибкой. Выгодоприобретателями оказались не трудовые коллективы и не столько предприятия, сколько директорский корпус. Предприятия оставались государственными, а создававшиеся при них кооперативы, позволявшие перекачивать ресурсы, — по сути, частными. В этом было противоречие — получался этакий квазирынок на основе государственной собственности, уходившей директорам. Увеличились темпы роста зарплат, опережавшие производство товаров и производительность труда, повысившуюся лишь формально. Все это едва ли могли предусмотреть реформаторы, делавшие ставку на этот закон и действовавшие в логике «догоняющей» косыгинской реформы. В условиях отсутствия легальной частной собственности закон действовал плохо. Как писал в мемуарах академик Леонид Абалкин: «Рост получаемой предприятиями прибыли не сопровождался соответствующим увеличением доходов бюджета».
Импульс, заданный пленумом-1987, постепенно исчерпывался. Руководство почувствовало необходимость формулирования новой экономической повестки и даже программы.
Неизбежным образом приходилось задумываться и о самом страшном — реформе розничных цен, то есть, называя вещи своими именами, их освобождении, либерализации, без чего не мог бы существовать рынок.
В августе 1988-го академик Абел Аганбегян направил секретарю ЦК Вадиму Медведеву записку «О реформе розничных цен». Она очень понравилась Медведеву, он перенаправил ее Горбачеву с положительной рецензией: «Согласен с ее основными положениями… надо развернуть очень активную, наступательную разъяснительную работу». Записка Абела Аганбегяна о реформе цен с предуведомлением Вадима Медведева. Источник: Архив Фонда Горбачева. Записка Абела Аганбегяна о реформе цен с предуведомлением Вадима Медведева. Источник: Архив Фонда Горбачева.
Аганбегян констатировал непростое положение дел: «…прожиточный минимум на семью, где есть взрослые дети, составляет в месяц 75 рублей, а для взрослых 100 рублей. До одной трети населения, и прежде всего большая часть из 58 миллионов пенсионеров, а также значительная часть многодетных семей живет хуже этого прожиточного минимума». И обращал внимание на прорывающуюся наружу латентную инфляцию: «…происходит стихийное, практически неконтролируемое повышение цен на товары широкого потребления под видом новинок или изделий, выпускаемых по договорам. Растущий дефицит приводит к повышению цен в потребительской кооперации». Как человек проницательный, академик понимал большой соблазн постепенного «прейскурантного» освобождения цен, которое, по сути, оставалось бы способом их государственного регулирования и объяснял вынужденную необходимость отказа от старой системы: «Мы стоим перед историческим выбором: или решительный шаг от полумер к экономической системе управления с хозрасчетом, новой системой цен, равновесным рынком, материальными стимулами, которые могут быть отоварены продукцией, или сохранение с той или иной формой модернизации старой административной системы, где товары не продаются, а распределяются».
Но никто по предложенному Аганбегяном пути не пошел. А вот по пути полумер пошло потом, в 1991-м, правительство Валентина Павлова, что, разумеется, ничем не помогло экономике, заходившей на виток одновременно едва сдерживаемой инфляции и дефицита товаров.
«Абалканизация»
Летом 1989-го зампредом Совмина Союза был назначен академик Леонид Абалкин — он нравился Николаю Рыжкову. Под академика была создана Комиссия по экономической реформе (она же Комиссия Абалкина). Осенью того же года два сотрудника Комиссии Григорий Явлинский и Евгений Ясин свели наработки небольшого коллектива воедино и подготовили концепцию перехода к рынку.
Ничего радикального в программе не было, она предполагала очень постепенный, поэтапный, до 1995 года, переход к рынку. «Исходным пунктом в этой модели выступало преобразование отношений собственности», — вспоминал Абалкин. Налоговая и кредитная реформы должны были способствовать финансовому оздоровлению. И тем не менее программа, которую мало кто видел, немедленно вызвала протесты и нападки на академика. Власти увидели, чем оборачиваются даже скромные попытки реформирования экономики.
Евгений Ясин вспоминал: «В октябре состоялась конференция в Колонном зале Дома Союзов, по улице ходили демонстранты с плакатами «Долой абалканизацию всей страны!». Абалкин не докладывал нашу концепцию, она была распространена среди участников совещания. Многие высказывались против. Это было потрясение основ… Мы были неизвестны, потому что наши фамилии нигде в документах не значились. Все дерьмо валилось на Абалкина».
Перед II Съездом народных депутатов СССР в декабре 1989-го рассматривались три варианта:
— Тот самый концептуальный документ, подготовленный Ясиным и Явлинским, под названием «Радикальная экономическая реформа: первоочередные и долговременные меры» (в нем содержалось три варианта: консервативный, радикально-умеренный и радикальный, который предполагал «глубокую и резкую, сконцентрированную на коротком отрезке времени ломку всех сложившихся структур, единовременное снятие всех ограничений рыночного механизма»). Директивы тринадцатого пятилетнего плана, подготовленные группой первого зампреда Совмина, председателя Госплана СССР Юрия Маслюкова, опытного экономиста-практика, но и не менее искушенного аппаратчика, уверенно передвигавшегося по коридорам власти. Документ, в котором были сформулированы способы решения текущих задач, — от группы другого зампреда правительства Льва Воронина. Михаил Горбачев и Николай Рыжков (справа) на заседании XXVIII съезда Коммунистической партии Советского Союза. Фото: Владимир Завьялов, Александр Чумичев / ТАСС.
Как водится, радикальную (хотя не такой уж радикальной она была) бумагу отложили на два года (как в воду глядели — как раз через два года и началась настоящая реформа) и решили жить по-старому, готовясь к тринадцатой пятилетке. К «недоперевыполнению» плана, как тогда говорили. Проще было думать, что все пойдет, как прежде.
По оценкам Абалкина, в декабре 1989-го произошло «абсолютное снижение объемов промышленного производства», рос дефицит — до 10% ВВП, нарастали внутренний долг и необеспеченная эмиссия денег, продолжалось наращивание прибыли предприятий и снижение ими платежей в бюджет, росли денежные доходы населения, а спрос невозможно было удовлетворить — формировался денежный навес, который спустя два года с небольшим спровоцирует после освобождения цен гиперинфляцию.
Это был какой-то заколдованный круг, бесконечное дежавю: ровно за год до этого, в 1988-м, в тех же «Соснах» готовился доклад Рыжкова о долгосрочных перспективах развития экономики. Тогда, работая над этим документом, познакомились Егор Гайдар и Григорий Явлинский. Как и позже в 1989-м, в 1988-м руководил группой помощник премьера Владимир Саваков, всякий раз возвращавшийся из Совмина разочарованным: начальство не воспринимало никаких новых идей. Как с сочувствием писал Гайдар, «от Явлинского требовали четких и точных расчетов бурного повышения уровня жизни советского народа на ближайшее десятилетие, сведений о том, сколько яиц придется на каждую советскую душу в двухтысячном году. Он отбивался как мог, пытаясь донести до начальства комизм яичных обещаний, впрочем, безуспешно. Шутки воспринимались плохо».
В феврале-марте 1990-го Ясин и Явлинский сделали еще одну попытку. Хотя любые радикальные предложения по-прежнему вызывали очевидное неприятие, прежде всего, самого председателя правительства. Изложение доклада ЦРУ «Советская экономика тяжело пробуксовывает в 1989 году». Источник: Архив Фонда Горбачева.
Рыжков, улетая с визитом в Малайзию, поручил Маслюкову готовить вариант полного отказа от радикализации реформ. Однако кризис, в том числе кризис идей, никто не отменял, и уже сам Маслюков обратился к Абалкину за помощью. У академика была бумага, которую он собирался передать Горбачеву, — еще одна концепция, но она-то как раз предполагала радикализацию реформ. 13 страниц, написанных теми же Евгением Григорьевичем и Григорием Алексеевичем в развитие короткой записки Абалкина, содержали предложения о либерализации цен и резком ужесточении финансовой политики.
На III Съезде народных депутатов в марте 1990-го Горбачев должен был быть избран президентом СССР, о чем Ясин с Явлинским не знали, и это был шанс для Абалкина продвинуть более осмысленный вариант возможных преобразований, надавив не на постоянно фрустрированного Рыжкова, а на Горби, который постепенно концентрировал в своих руках «непартийную» власть на новом посту. Когда Рыжков приземлился после поездки в Малайзию, у трапа самолета ему были поданы две бумаги на выбор: вариант отката и 13 страниц Ясина и Явлинского.
Бумаги предваряла совместная докладная записка Абалкина и Маслюкова, где описывалась нереализуемость «административно-командного варианта», и предлагались аргументы в пользу концепции «одного удара» — внедрения рынка с 1 июля 1990 года или с 1 января 1991-го. Социальные риски большие, но другого выхода нет: «Предлагаемое решение представляет собой весьма дорогую цену за реформу, но она будет стремительно возрастать, если сама реформа будет откладываться на неопределенный срок».
Повторим еще раз: в сущности, тот вариант, который с удесятеренными издержками из-за потери времени через почти два года реализует Егор Гайдар, предлагался как не имеющий альтернативы первым зампредом Совета Министров СССР Ю.Д. Маслюковым и зампредом Совета Министров СССР Л.И. Абалкиным.
Была дана официальная команда на подготовку радикального программного документа. Она была оформлена как постановление правительства СССР № 257 от 11 марта 1990 года «О подготовке материалов, необходимых для осуществления перехода к планово-рыночной экономике». В конце марта 1990-го, уже после избрания Михаила Сергеевича президентом, новая программа была готова. Ее стержень — либерализация цен (а не административное их постепенное повышение, порождающее дикие диспропорции) и ужесточение финансовой политики. Именно тогда Яков Уринсон, Евгений Гавриленков и Иван Матеров на базе Главного вычислительного центра (ГВЦ) Госплана рассчитывали по своей модели возможные последствия реформ. Премьеру о результатах работы докладывал Яков Уринсон, в недалеком будущем соратник Гайдара-реформатора, а затем министр экономики России. В тот момент, когда были названы цифры возможной безработицы, обычно корректный Николай Иванович впал в ярость. Тогда ГВЦ чуть не разогнали…
«100 первых дней»
В то же самое время на Горбачева поддавливали с другой стороны: была придумана модель «100 первых дней президента». В «Волынском», по воспоминаниям пресс-секретаря Горби Андрея Грачева, засели «сразу три бригады «писарей», имевшие каждая свои поручения и своего творческого руководителя. Усаживаясь в обеденное время за длинными, уже уставленными закусками столами, члены групп ревниво поглядывали на партнеров». На подготовку экономической составляющей столь эффектной программы среди прочих были брошены помощник генсека, становившегося президентом, Николай Петраков, два замзава экономического отдела ЦК КПСС Владимир Можин и Анатолий Милюков, а также мозг и основное перо этого документа, тогдашний молодой консультант ЦК Борис Федоров, которому в скором времени предстояла большая и многообразная реформаторская карьера. Он писал в своих мемуарах: «В результате получился, на мой взгляд, весьма солидный — для того времени — программный документ, который Н. Петраков передал первому и последнему президенту СССР М. Горбачеву. Мы все были очень взволнованы — хотелось верить, что нам удалось наконец повлиять на ход событий в экономике. Н. Петраков рассказал, что М. Горбачев с большим вниманием ознакомился с проектом и долго повсюду ходил с папочкой, в которой находился этот документ… Однако вскоре наш энтузиазм спал — за первые 100 дней своего президентства М.С. Горбачев не принял ни одного указа из нашего пакета». Борис Федоров. Фото: Валентин Кузьмин / Фотохроника ТАСС.
Чуть позже под эгидой того же Петракова другая группа, в которую входили и Федоров, и работавший с Явлинским Владимир Машиц, и участвовавшие тогда последовательно во всех реформаторских командах Андрей Вавилов и Леонид Григорьев, подготовила пакет проектов указов по акционированию предприятий. Однако и этот труд остался невостребованным.
Этот эпизод — подготовка программы для президента СССР группой Петракова-Федорова — нашел свое отражение в набросках Гайдара к книге «Дни поражений и побед», но не вошел в нее:

«В марте 1990 г. позвонил помощник президента Н. Петраков и попросил меня подъехать, глянуть на некоторые бумаги. Бумаги оказались важными. К тому времени скрытая внутренняя полемика Петракова с Рыжковым о направлении реформ становилась заметной, и Петраков, опираясь на экономический отдел ЦК, потом частично перешедший в структуру президентского аппарата, начал готовить свой блок программных документов. Большую и полезную роль в их разработке сыграл консультант этого отдела Борис Федоров». Егор Гайдар. Фото: Валентин Кузьмин / Фотохроника ТАСС.
Программа предполагала либерализацию цен, но — по еще существовавшим в то время возможностям — с предваряющими ее действиями: сокращением оборонных расходов, введением конвертируемости рубля, приватизацией. «Казалось, — писал Гайдар, — М. Горбачев тоже воодушевлен подготовленным проектом. Он то и дело приглашал к себе Н. Петракова, даже нетерпеливо звонил ему в машину, внимательно знакомился с документами. Думалось, вот-вот, сейчас все начнется…»
Впечатления и воспоминания Гайдара и Федорова совпадают. Больше того, Егору Тимуровичу поручили подготовить проект телевизионного выступления Горбачева, предваряющего принятие пакета реформаторских документов. «Должен признаться, — писал Егор, — никогда еще не работал с таким искренним увлечением».
Что-то подсказывает: возможно, сам этот текст мог остановить Горбачева в его намерении резко начать реформаторский рывок — картина в концентрированном виде выглядела слишком опасной для власти.
Не говоря уже о том, что это был не вполне «горбачевский» текст — так, как писал Гайдар, Михаил Сергеевич никогда не говорил. Хотя и в этой речи были вполне внятные декларации:

«Рынок нужен нам сегодня, чтобы раскрепостить человека, задействовать огромный творческий потенциал народов нашей страны, вернуть ей достойное место в кругу развитых государств, чтобы подвести экономический фундамент под начатые демократические преобразования, подорвать основу всевластия распорядительного аппарата, чтобы сделать прилавки наших магазинов полными, рубль полновесным, а жизнь советских людей обеспеченной».
Именно проект этой речи показывает, что, во-первых, в то время еще была возможность начать реформы НЕ с либерализации цен и, во-вторых, Гайдар был искренним сторонником этой модели: «Завтра будет опубликован президентский указ, содержащий программу действий по подготовке перехода к рыночной экономике. Мы приступаем к ней сразу, но начинаем не с размораживания цен, а с кредитной реформы, резкого ужесточения государственной финансовой политики, демонополизации экономики. И только затем, в 1991 году… в массовом порядке будем переходить на свободные цены, балансирующие спрос и предложение».
Это самое «завтра» так и не наступило. Горбачев ознакомился с речью и, как писал Гайдар, «отложил в сторону». Так и не были сказаны важные слова:

«Отнюдь не все предусмотренные меры будут популярными, придется идти и на тяжелые, жесткие решения… Серьезность стоящих перед нами проблем требует не бесконечных колебаний, а хорошо организованной работы, направленной на их разрешение, если хотим выбраться из трясины бедности, слаборазвитости, в которую все сильнее затягивает нашу великую страну. Иного пути нам не дано…»
План Петракова-Федорова провалился. А затем на заседании Президентского совета программа Ясина-Явлинского была отвергнута. Правительство возвращалось к идее административного пересмотра прейскурантных цен. О чем и было объявлено Рыжковым 24 мая 1990 года. Через несколько часов после выступления премьера продукты были сметены с прилавков.
От «400 дней» к «500 дням»
29 мая 1990 года Ельцин был избран председателем Верховного Совета РСФСР. Евгений Ясин вспоминал: «В Кремлевском дворце заседал Верховный Совет РСФСР. На второй или на третий день Ельцин, которого избрали председателем, выступил с речью и сказал: нам с Рыжковым не по пути, мы знаем, как пройти без потерь. Хотя, конечно, никакого плана у него не было. Но после этого мне позвонил из Верховного Совета РСФСР мой соученик Сергей Красавченко и спросил, что за программа такая — «400 дней».
Программа называлась «400 дней доверия». Готовил ее Явлинский не с Ясиным, а с бывшими однокурсниками по плехановскому институту Михаилом Задорновым и Алексеем Михайловым, двумя сотрудниками Григория Алексеевича в Комиссии по экономической реформе. О чем Евгений Григорьевич и сообщил Красавченко, порекомендовав обратиться к Явлинскому. Вполне очевидно, что Борису Ельцину, взявшему курс на сольную политическую карьеру, очень нужна была позитивная программа. Григорий Явлинский, 1990 год. Фото: Дмитрий Соколов / Фотохроника ТАСС.
Явлинского, уставшего от маневров в окружении Рыжкова и Абалкина (тогда, в июне 1990-го, была создана специальная комиссия по оценке различных альтернативных вариантов реформирования, ее возглавил Абел Аганбегян, а замом стал Николай Шмелев), привлекала самостоятельная работа. Он получил должность заместителя председателя правительства РСФСР с перспективой продвинуть именно ту программу, которую считал правильной.
Набросок «400 дней» Явлинский показывал Гайдару приблизительно в марте 1990-го. Тогда же появилась даже английская версия программы. «Содержательно в ней не было ничего особенно нового, — писал Гайдар. — Она в основном повторяла логику предшествующих программных документов, включала стабилизационные мероприятия как базу, предшествующую либерализации цен, структурные реформы, приватизацию… Но в политическом плане рассчитанная на короткий срок и расписанная по дням программа построения в Советском Союзе развитой рыночной экономики — это именно то, что было необходимо Ельцину и той части элиты, которая пошла за ним».
«Сосны» против «Сосенок»
Программа «500 дней» писалась летом 1990-го неподалеку от населенного пункта Сосенки по Калужскому шоссе, на 6-й даче в поселке Совмина РСФСР «Архангельское», где спустя год с небольшим на 15-й даче уже команда Гайдара будет готовить свой план реформ. Ясин присоединился к этой группе Шаталина-Явлинского. Группа правительства Рыжкова, трудившаяся над «комплексной программой», не предполагавшей «рыночного экстремизма», по традиции работала в «Соснах» на Рублево-Успенском шоссе.
«Маневрами Явлинского и Петракова были сведены вместе штабы Горбачева и Ельцина», — вспоминал Евгений Ясин. Было принято решение о создании совместной рабочей группы, но в результате образовались две. Их несоциалистическое соревнование экономический обозреватель «Известий» Михаил Бергер назвал так: «Сосны» против «Сосенок». Каким-то образом потом две группы должны были выйти на совместный проект. Эта идея была обречена с самого начала.
Борис Федоров вспоминал, как „

в номере Станислава Шаталина в санатории «Барвиха» сошлись «вода и камень, лед и пламень» — Явлинский, Петраков, Абалкин и Федоров. Ничего хорошего из этой дискуссии не вышло.
Абалкин «устранился» от совместной работы над программой.
Подготовка «500 дней» обрела дополнительный вес, когда Явлинского 14 июля назначили зампредом Совмина РСФСР, и в тот же день министром финансов России — Бориса Федорова. Он тоже подключился к подготовке «500 дней». В группе состояли и те, кто потом будет работать в правительстве Гайдара, — Андрей Вавилов, Владимир Машиц, Леонид Григорьев, Сергей Алексашенко*. Интерес к подготовке «500 дней» был огромный — от программы ожидали получения рецепта редкого лекарства, способного излечить от всех болезней.
Компромисс союзных и республиканских властей, которого на самом деле не было, действительно многими приветствовался. Вадим Медведев, в то время член Президентского совета и советник президента СССР, писал в своих мемуарах: «В начале августа, находясь в отпуске в Крыму в санатории «Южный», я узнал об образовании под эгидой Горбачева и Ельцина совместной комиссии… В «Южном» в это время проводили отпуск также Примаков, Яковлев, Осипьян (академик, в то время вице-президент АН СССР. — А. К.), Бакатин (в то время министр внутренних дел. — А. К.)… Образование комиссии оживленно обсуждалось в контексте компромисса между двумя лидерами».
Характерно, что далеко не последние лица советского государства одними из последних узнавали о том, что Горбачев с Ельциным о чем-то договорились. Изложение программы «500 дней» с таблицей, сравнивавшей ее с программой правительства СССР. Видно, что многие проблемы и действия в «500 дней» разработаны более основательно. Дело даже не в радикальности, а в более широком экономическом мышлении. Источник: Архив Фонда Горбачева. Источник: Архив Фонда Горбачева.
Дискуссии между разработчиками союзной и российской программ шли весьма острые. Самим авторам было очевидно, что руководителями государства должна была быть выбрана одна программа. Были и ментальные и психологические противоречия: союзная команда считала, что за ними стоит большой опыт управления хозяйством и производством, они лучше знают, как в действительности работает экономика; в качестве доказательства своей правоты пересчитывали, сколько у них в группе академиков и докторов. Но в том-то и дело, что речь на этом этапе могла идти не об улучшении системы, а о ее радикальной переделке. Спустя некоторое время — просто о реанимационных мероприятиях.
Эти же люди, работая совсем недавно с Явлинским в Совмине Союза, знали и содержание программы «400 дней». Посмеиваясь над молодым коллегой, называли его документ «расписанием поездов» (это определение принадлежало Валентину Павлову). В то время как «поезд» их предложений уже ушел. Не потому, что эта команда была плохой. А потому, что ее понимание происходившего в экономике, весьма глубокое и серьезное, относилось уже к прошедшей эпохе и к исчезавшей на глазах экономической реальности.
Никто из команды «500 дней», утверждал зампред Совмина Владимир Щербаков, не видел живьем ни госбюджета, ни межотраслевого баланса Госплана. Но балансы Госплана не спасали страну и полностью обанкротились, а бюджет, вообще говоря, был полусекретной материей. К тому же безответственные расходы, среди прочего, довели страну до того состояния, в котором она оказалась. Одной из самых интересных цифр в этой ситуации становился размер дефицита бюджета.
Осенний гибрид
И Горбачев, и Ельцин неплохо знали содержание программ, Горби — даже лучше, потому что въедливо вникал в их содержание. Сокращенную версию «500 дней» для двух руководителей готовил журналист «Московских новостей» Владимир Гуревич, благородно отказывавшийся что-либо писать о ней, потому что считал себя инсайдером. Михаил Сергеевич был участником многочасовых совещаний по программе. Бориса Николаевича она интересовала больше как политический инструмент. Но здесь проявилось и еще одно его свойство: не очень разбираясь в макроэкономических материях, следуя своей управленческой интуиции, он был склонен доверять именно молодым профессионалам.
27 июля было оформлено «поручение» «в целях подготовки согласованной концепции программы перехода на рыночную экономику» за подписями Горбачева, Ельцина, Рыжкова и председателя Совмина РСФСР Ивана Силаева. В начале августа каждая из команд — «группа Станислава Шаталина» (а вообще говоря, Явлинского) и группа Совмина Союза — заперлись в своих комфортабельных номенклатурных кельях. Время от времени происходили попытки обмена мнениями между Явлинским и Абалкиным. Были и совместные встречи двух команд при участии первых лиц. По воспоминаниям Абалкина, происходившее, как ему казалось, вело к тому, чтобы «втихую ликвидировать Союз ССР, заменив федеративное государство экономическим союзом самостоятельных государств». Едва ли в то время это было чьим-то долгосрочным замыслом, скорее, противоречия между командами отражали объективные процессы начавшейся эрозии единства Советского Союза.
Уже 30–31 августа состоялось совместное заседание Президентского совета и Совета Федерации. Рассматривались «меры перехода к рыночным отношениям». При этом, по воспоминаниям Вадима Медведева, «материалы комиссии Шаталина были разосланы членам того и другого Советов только поздно ночью, а записка Рыжкова участникам совещания была роздана в перерыве».
Ельцин пошел на обострение, оговорившись, впрочем, что попытки искать компромиссный вариант были обусловлены пониманием того, что реформы могут проходить только в рамках Союза. Горбачев пытался примирить позиции и призвал «не трогать» правительство. „

Получалось так, что даже если Горби и хотел поддержать «500 дней», политически он этого сделать не очень мог, потому что программу приватизировал Ельцин.
Шаталин оказался в странном положении — в целом работая на Горбачева, он сработал на Ельцина. Да, можно было обвинять президента СССР в нерешительности, но в политическом смысле единственное, чем он мог ответить — это предложить заняться теперь совместным вариантом.
Абалкин считал, что между программами существуют «принципиальные различия и несовместимость». Больше того, «принятие программы, подготовленной группой С. Шаталина, делало невозможным сохранение правительства Н. Рыжкова».
Тем не менее 4 сентября на совещании у Горбачева было принято решение сводить две программы в одну под «арбитражем» Абела Аганбегяна. Пытаясь найти компромиссный вариант, Аганбегян практически взял сторону группы Шаталина. Совминовские экономисты могли обижаться, но Абел Гезевич был рыночником, и понимал, что хотя бы какое-то продвижение по пути реформ возможно только в соответствии с более радикальным вариантом.
11 сентября «компромиссный» документ, подписанный Шаталиным и Аганбегяном, отказался подписывать Абалкин. Накал страстей был такой, что правительство СССР готово было подать в отставку. Раздраженные пометки Горбачева на тексте изложения доклада Бориса Ельцина на III (внеочередном) Съезде народных депутатов РСФСР. Президент СССР пишет об «ограниченности автора» и желании с его стороны «реванша». Источник: Архив Фонда Горбачева.
Верховный Совет РСФСР поддержал программу Шаталина. Верховный Совет СССР 17 сентября поручил — уже невозможно было понять, кому — доработку программного документа до 15 октября. 1 октября на совещании у Горбачева снова было анонсировано поручение Абалкину продолжать объединение программ, причем итоговый продукт должен был быть менее конкретным и объемным, чем сами программы. 7 октября после узкого совещания у Горбачева с участием Абалкина, Аганбегяна, Ситаряна, Павлова (тогда он был министром финансов СССР) и Явлинского было принято решение снова передать Абелу Гезевичу функцию доводки документа. 13 октября проект сокращенного текста обсуждался на Совете Федерации.
Российское руководство шло уже по своему треку. 16 октября Ельцин выступил с резким заявлением по поводу того, что союзный центр не принимает программу рыночных реформ. 17 октября Президентский совет обсуждал, как ответить председателю Верховного Совета РСФСР. О сути программы и уж тем более о ее реализации никто и не вспоминал. Выступающие разделились на голубей и ястребов. Многие настаивали на жестких мерах. Резче и абсурднее всех выступал Рыжков, создавалось впечатление, что он на грани отчаяния: «Дело не в программе. Нужно показать власть! Снимать и снимать тех, кто ее подрывает, кто не выполняет решений. Иначе дождемся того, что всех нас в лучшем случае расстреляют, в худшем — повесят на фонарных столбах… Убрать половину людей с телевидения! И из газет повыгонять всех этих!.. Студентов взять в свои руки — повысить им стипендии». Рыжков продолжал свои привычные ламентации: «В правительстве 7 академиков, 20 докторов наук…»
Тем не менее 19 октября утомленный войной программ Верховный Совет СССР одобрил «Основные направления стабилизации народного хозяйства и перехода к рыночной экономике» — документ, подготовленный Аганбегяном, в основе которого лежали все-таки все те же «500 дней».
31 октября — снова Президентский совет по экономике. И то же самое переливание из пустого в порожнее. И уже Шаталин — Шаталин! — выступает против повышения розничных цен, а за эту меру — Маслюков. Выход из ситуации видят в ужесточении режима президентского правления. Значит, ситуация становится неуправляемой.
В ноябре Явлинский подал в отставку с поста зампреда правительства РСФСР: программа «500 дней» превратилась в сугубо политическое орудие Ельцина, объединенная союзная программа имела исключительно декларативно-имитационное значение, самому популярному в то время реформатору логично было бы откреститься от любой ответственности за происходящее.
Атмосферу ноября 1990-го описывал Гайдар: «В день своей отставки Григорий Явлинский заехал на госдачу в «Волынское», где мы работали (продолжая вымучивать программные меры. — А. К.) с Евгением Ясиным, Станиславом Шаталиным, Николаем Петраковым, Абелом Аганбегяном. Премьер российского правительства Силаев звонил Ясину, спрашивал, не согласится ли тот занять место Явлинского. Явлинский отговаривал Евгения Григорьевича, да тот и не собирался соглашаться. Позже подъехал Горбачев. Обсуждали эклектичный документ — гибрид программы «500 дней» и правительственной программы, подготовленной Леонидом Абалкиным».
Вот ведь что интересно — уже после официального принятия работа над программным документом продолжалась.
17 ноября Горбачев докладывал о мерах выхода из кризиса на Верховном Совете СССР. Среди прочего предлагалось заменить Совет Министров СССР на Кабинет министров. Выход из тупика в этой логике виделся в структурно-административных переменах.
На декабрьском Съезде народных депутатов СССР Ельцин констатирует: «Революция сверху закончилась. Ее центр переместился в республики». Об отставке заявил Эдуард Шеварднадзе. Затем — инфаркт Рыжкова. Горбачев продавил на пост вице-президента бесцветного Геннадия Янаева. Начинался новый этап, стартовавший в январе 1991 года с кровавых событий в Вильнюсе и завершившийся путчем в августе. После чего от Советского Союза осталось одно название. „

«Оглядываясь назад, можно сказать, процесс ухода Горбачева из власти, завершившийся его отставкой с поста президента СССР после Беловежской пущи, начался именно с отказа от программы «500 дней»,
— писал Евгений Ясин. — Именно в этот момент он уступил группе своих консервативных сторонников по партии, будущему ГКЧП. И с тех пор они стали прибирать власть к рукам. События в Вильнюсе и Риге зимой 1991 года показали, что президент утратил контроль над военными и КГБ. Его стали покидать самые верные сторонники: С. Шаталин, Н. Петраков, Э. Шеварднадзе, последним А. Яковлев».
Увлеченные борьбой друг с другом федеральные и российские власти как будто не замечали, что ситуация уже выходила из-под контроля. Правительство отказывалось от либерализации ценообразования, но инфляция уже постепенно сама переходила в открытую форму. На колхозном рынке цены за 1990 год выросли на 21,5%. Даже при административно сдерживаемых ценах годовая инфляция достигла 6,8%. Официальный дефицит союзного бюджета составил минус 7,9%. В 1991 году все эти цифры покажутся благостными — ситуация пойдет вразнос.
IV. «Реформы» Павлова
Новое правительство — кабинет Валентина Павлова, назначенный 14 января 1991-го, — ориентировалось не на реформы, а на консервацию всех трендов негативного свойства и антиреформаторскую экономическую политику. «Курс, взятый В.С. Павловым, — писал экономист Владимир Мау, — подтверждал сильное влияние ВПК, склонного к силовым методам решения хозяйственных и политических проблем, более других секторов заинтересованного в укреплении госсобственности в противовес альтернативной экономике».
Попытки стабилизации финансов сводились к административному повышению цен. В январе 1991-го на 5% были повышены оптовые цены промышленности, при этом розничные цены остались прежними. Разумеется, пришлось увеличить и их — в апреле они были повышены в среднем на 55%, что спровоцировало митинги и забастовки в Белоруссии. Эти меры дали лишь очень кратковременный эффект по снятию денежного инфляционного навеса. Не говоря уже о том, что внезапная денежная «реформа» по обмену за три дня (23–25 января) и только до определенного лимита купюр достоинством 50 и 100 рублей сильно подорвала доверие к правительству и власти в целом.
Проблема состояла еще и в постепенном размежевании союзной и российской властей. Аграрные регионы сократили поставки продовольствия в крупные города. Предприятия на территории РСФСР активно переходили под юрисдикцию российского правительства, самостоятельную политику начал вести Центральный банк России, весной российские предприятия перестали перечислять налоги в союзный бюджет.
В результате совокупный дефицит бюджета РСФСР и СССР в той его части, что приходилась на Россию, по данным Института экономического анализа (его возглавлял в 1990-е годы Андрей Илларионов*), составил 31,9 % ВВП, по данным Всемирного банка — 31%. Инфляция к концу года составила на территории РСФСР 168%. Внешний долг нарастал, экономика находилась в свободном обвальном падении, производство товаров народного потребления устойчиво снижалось. Для покрытия импорта союзное правительство продало часть золотого запаса, на 1 января он составил ошеломляюще низкие 289,6 тонны.
Весной 1991-го по стране прокатились шахтерские забастовки. 12 июня президентом России с результатом 57,3% был избран Борис Ельцин. Его ближайший преследователь Николай Рыжков набрал 16,9% голосов. Жизнь в союзных республиках уже текла по суверенным сценариям. V. «Согласие на шанс» и новая война программ
В конце весны — начале лета 1991 года Григорий Явлинский активно занимался продвижением новой экономической программы «Согласие на шанс», подготовленной группой, в которую входила его команда и западные специалисты во главе с профессором Гарварда Грэмом Аллисоном (среди разработчиков были Джеффри Сакс и Стэнли Фишер, которые потом будут активно сотрудничать с правительством реформ, причем последний — в качестве заместителя директора-распорядителя МВФ). Программа предполагала «стратегическое взаимодействие» с ключевыми западными странами в духе плана Маршалла и была поддержана частью западных элит, которым нравился молодой реформатор Явлинский. Кроме того, предполагалось, что под экономические реформы и превращение СССР в абсолютно мирную и современную страну Запад выделит значительные средства. Грэм Аллисон. Фото: Алексей Панов / ИТАР-ТАСС.
Как замечал Аллисон, «мы и наши коллеги из СССР встретились для того, чтобы выработать план Маршалла для Советского Союза»: помощь должна была составлять от 15 до 30 млрд долларов ежегодно. Сторонниками программы отмечалось, что риски коллапса СССР обойдутся мировому сообществу несоизмеримо дороже, чем поддержка реформ в СССР. Явлинский говорил: «Советский Союз созрел для реформы или коллапса».
Но и здесь возникла ситуация войны программ: правительство Советского Союза продвигало свой документ, и его параллельно с Явлинским представили в США высокопоставленным чиновникам и даже самому президенту Джорджу Бушу-старшему член Совета безопасности СССР Евгений Примаков и первый зампред правительства Владимир Щербаков. По сути, как и в ситуации 1990 года, две программы вошли в клинч. По воспоминаниям Щербакова, Буш поддержал программу правительства, правда, попросил добавить ей «энергичности» и более точное обоснование цифр. Очевидно, запросы «Согласия на шанс» были нереалистичными.
На заседании «Семерки» в июле в Лондоне, согласно мемуарам Щербакова, «Горбачев зачитал нашу (Примакова и Щербакова. — А. К.) версию доклада, получил поддержку и решение G7 завершить работу по формированию фонда поддержки перестройки в СССР в сумме до 24 млрд долларов до конца августа». В Лондоне договорились о желательности представления СССР особого ассоциированного статуса в МВФ и Всемирном банке.
Другие участники событий, включая самого Горбачева, трактовали события и подготовку к ним несколько иначе.
Во всяком случае, Михаил Сергеевич вспоминал, что использовал материалы, которые обобщал Вадим Медведев (версия выступления, которую готовила конкурировавшая с Примаковым-Щербаковым команда) при участии множества экспертов.
Но все это уже было не столь существенно в свете последующих событий. Экземпляр программы «Согласиена шанс», переданной Григорием Явлинским, судя по записке Анатолия Черняева, в мае 1991 года. Источник: Архив Фонда Горбачева. Источник: Архив Фонда Горбачева.
30 июля в Ново-Огарево Михаил Горбачев встретился с главными игроками Союзного договора — Борисом Ельциным и Нурсултаном Назарбаевым. Обсудили, в частности, кадровые назначения после заключения договора. Говорили о том, что нужно заменить премьер-министра («Павлов оказался неудачным»). «Нужно менять Крючкова и министра обороны, — вспоминал Горбачев, — они в возрасте и могут пойти на заслуженный отдых». Возник разговор о Назарбаеве, чтобы его сделать премьером. Назарбаев сказал: я пойду только в том случае, если это будет реальная работа».
Ельцин во время разговора нервничал — боялся прослушки. И оказался прав: как утверждал Горбачев, беседа была записана по указанию главы КГБ Владимира Крючкова и предъявлена будущим членам ГКЧП.
Однако экономика словно не замечала всех этих политических маневров…
В то время появилась основательная записка того же Владимира Щербакова. Датирована она 16 августа (три дня до путча!) и называется «О неотложных мерах по нормализации финансов и денежного обращения в стране».
Констатируя развал всего, авторы записки трезво анализировали возможные выходы из сложившейся ситуации краха финансов и денежного обращения. И, разумеется, речь прежде всего шла об антиинфляционных мерах. Первый вариант — жестко тоталитарный, предполагал подавление «инфляции с 10–12% в месяц до 2–3%. Анализ и расчет показывают, что реализация этого сценария невозможна без практически полного возврата к командной экономике образца примерно 1978 года. Возврат к этой модели возможен только с широкомасштабным применением мер, использованных в 1929 году при сворачивании НЭПа и «раскулачивании» крестьянства, затем восстановления методов планирования, примененных в период 1940–1944 годов, для перевода народного хозяйства на военный режим работы. Только после мер такого характера, проведенных в течение 3–4 месяцев, возможно «смягчение» механизма управления до модели конца 70-х годов. Понятно, что в политической области не обойтись без применения репрессий». Проработка этого сценария, докладывает первый зампред правительства, прекращена. Материалы, касающиеся спасения экономики Союза, поступали даже в сентябре 1991 года. Записка директора Института экономики Леонида Абалкина Михаилу Горбачеву. Источник: Архив Фонда Горбачева.
Второй вариант — прямо противоположный. Он «основывается на признании не только неизбежности инфляционных процессов, но их активного использования по принципу: рынок так или иначе отрегулирует пропорции». Сценарий предполагает и спад экономики на 20–25%, и безработицу (чего, к слову, не произошло в тех масштабах, которых опасались, — рынок создавал рабочие места). Практические меры реализации этого сценария «состоят в немедленной либерализации всех цен… Необходимым условием оживления экономики является проведение денежной реформы рестрикционного характера и 3–4-разовой девальвации официального курса рубля к доллару… Все это неизбежно отразится на жизненном уровне населения. Но при условии снятия всех ограничений с индивидуальных заработков и доходов предприятий инфляция может стать дополнительным стимулом мотивации производительного труда… Запас времени (2–3 месяца) в 1991 г. позволяет принять необходимые решения при реализации этого подхода, с тем чтобы заблаговременно подготовиться к новым условиям работы в 1992–93 годах, включая и переход к конвертируемости рубля».
Два-три месяца — это максимум до конца октября. Собственно, в начале ноября и началось формирование правительства Гайдара.
И наконец: «Вынужден со всей серьезностью и ответственностью за сказанное предупредить, что непринятие крупных, радикальных антикризисных мер антиинфляционного характера, реализуемых в короткий (2–3 месяца) срок и при высокой скоординированности действий всех уровней власти и управления, через 3–4 месяца сделает этот ход событий уже по отношению к 1992 году безальтернативным».
Так оно и получилось. Это НЕ Гайдар пишет, не молодой либеральный экономист из академического института, которого потом все, включая Абалкина и Щербакова, пригвоздят к позорному столбу, а советский начальник-хозяйственник, который с высокой степенью скепсиса, как к конкурентам и радикалам, относился и к Явлинскому, и к Гайдару.
У Щербакова есть и третий вариант — «управляемого кризиса». Но он требует высокой степени согласованности и синхронизации действий союзных республик. А добиться этого уже невозможно. Тем не менее первый зампред союзного правительства предлагает такие меры, как рестрикционная бюджетная политика — расходы не должны превышать доходы; сокращение социальных программ; меры по избавлению от денежного навеса — от денег, не обеспеченных товарами; изменение системы налогообложения; с 1 сентября — заморозка зарплат; с 1 декабря 1991 года — переход к «преимущественно свободному ценообразованию». Вопрос только один — как согласовать эти меры с союзными республиками. Ответа на него нет.
А в это время… В это время Горбачев в отпуске в Форосе, непосредственный шеф Щербакова Валентин Павлов вовлечен в заговор, предполагавший реализацию — в лучшем случае — первого сценария.
VI. Развязка
В конце сентября Ельцин дал поручение группе Гайдара готовить план российских реформ без оглядки на другие республики.
В то же самое время группа министра экономики РСФСР Евгения Сабурова продолжала свою работу над еще одной экономической программой. Вскоре, когда Россия уже пойдет по пути реализации реформ без Союза, будет считаться, что Сабуров — еще один кандидат на пост премьер-министра, хотя Ельцин едва ли рассматривал всерьез его кандидатуру. Осенью 1991-го планировалось скрещивание программных документов — Евгения Сабурова (от имени «Гражданского союза», объединившего лоббистов-производственников) и Юрия Яременко (от имени Института народнохозяйственного прогнозирования). Акцент в программе делался на отраслях-локомотивах, что в условиях развала хозяйства, конечно, было технократической утопией. Вряд ли Ельцину все это было интересно. Фото: Александр Овчинников / Фотохроника ТАСС.
В обстоятельствах развала разговор об осмысленной «промышленной» политике в принципе был невозможен. Кроме того, страна прочно, как наркоман, села на иглу иностранных кредитов, которые лягут долговым бременем на Россию. «В 1990–1991 годах потребительский рынок пытались сбалансировать за счет многомиллиардных иностранных кредитов, дававшихся западными правительствами под политические реформы Горбачева, — вспоминал Андрей Нечаев. — После августовского путча 1991 года, когда власть фактически развалилась, иссяк и кредитный источник, оставив стране внешний долг более 120 миллиардов долларов. А ведь именно на поставках зерна и продовольствия в счет кредитов в последние три года существования СССР базировалось практически все снабжение городского населения многими продуктами питания и другими потребительскими товарами. Сохранилась лишь гуманитарная помощь. Люди старшего поколения наверняка помнят посылки с гуманитарной помощью. Достаточно сказать, что даже армия частично снабжалась продовольствием за счет гуманитарной помощи, включая консервы из запасов бундесвера. Трагедия, внешне походившая на фарс».
Словом, работа группы Сабурова, человека весьма привлекательного и артистичного, который быстро передвигался по казенным коридорам правительственных дач, роняя пепел из трубки, превращалась в нечто абсолютно сюрреалистическое. Гайдар к нему хорошо относился, тем более что часть его команды — прошлой, настоящей и будущей — работала с Евгением Федоровичем: замами у министра экономики РСФСР были Владимир Лопухин, будущий министр топлива и энергетики в команде Гайдара, и Иван Матеров, оставшийся и в новые времена замминистра экономики. Сабуров настаивал на казавшейся многим логичной схеме реформ — сначала приватизация, потом либерализация цен. Та самая схема, более правильная, для которой время уже было упущено. Что и сам Сабуров, казалось бы, понимал, настаивая на стадиальности процесса реформ. Впоследствии, критикуя реформы Гайдара, он тем не менее признавал: «В 1989 году было еще вполне реально говорить о стадийности в процессе либерализации цен, который бы осуществлялся параллельно с процессом приватизации».
В 1989-м, не в 1991-м! Но ведь и приватизация, кроме малой, стояла на месте, чтобы запустить ее мотор, нужен был твердый и бескомпромиссный рыночник и администратор.
В начале ноября новое правительство России было сформировано. 15 ноября состоялось его первое заседание. Впоследствии, после дискуссий, на 2 января 1992-го была намечена либерализация цен. Та самая мера, на которую в предыдущие годы никто не решился. Как, впрочем, и на масштабную приватизацию, демонополизацию экономики, свободу торговли. „

Перестройка запустила механизмы экономической трансформации без либерализации цен, раскрепостила частную инициативу, но — без частной собственности и реформы цен.
События, как в обществе, так и в политике и экономике, развивались обвально, руководство страны не успевало на них реагировать. В результате проблемы наслаивались одна на другую, а регулирование экономики осложнялось расползанием политической ткани Союза. Горбачев был вынужден учитывать позиции самых разных сторон, примирять их и все время вынужденным образом маневрировать.
От более радикальных шагов руководство страны удерживали опасения социального недовольства, политические расчеты, но и естественные идеологические ограничители мышления руководителей, сформировавшихся в советскую эпоху. Даже самые широко мыслящие из них и не могли думать иначе: для них свободные цены, приватизация, преобладание частной собственности, безработица были понятиями не то что абстрактными — недопустимыми.
А время уходило, нужно было решаться на радикальные шаги, иначе экономика прекратила бы свое физическое существование. Реализовывать эти шаги — понятные уже практически всем, но крайне болезненные — было суждено другой команде под политической крышей иного руководства.
* Признан властями РФ «иноагентом».]]> Thu, 29 May 2025 13:21:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/29/perestroika-nadezhdy-i-razocharovaniia https://gorby.media/articles/2025/05/29/perestroika-nadezhdy-i-razocharovaniia Михаил Горбачев во время митинга на Манежной площади в память о погибших в дни переворота молодых москвичах. Фото: Роман Денисов / Фотохроника ТАСС.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ «ЛЕВАДА-ЦЕНТР» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА «ЛЕВАДА-ЦЕНТР».
В марте 1985 года на пост генерального секретаря ЦК КПСС был избран Михаил Сергеевич Горбачев. В ночь перед избранием, по его собственным воспоминаниям, вернувшись домой, Горбачев долго обсуждал предстоящее событие со своей женой. Разговор окончился словами: «Если я действительно хочу что-то изменить, надо принимать предложение. Ты же видишь: так дальше жить нельзя» (см. сноску 1). Это ощущение неизбежности и желанности перемен было тогда у многих.
Сегодня к архитектору перестройки в российском обществе относятся неважно:о положительном отношении к нему говорят всего 7% россиян, однако каждый пятый говорит о положительной роли Михаила Горбачева в истории. Эти показатели довольно устойчивы.
Однако так было не всегда. В первые годы правления Михаила Горбачева с его именем были связаны надежды широких слоев населения на перемены к лучшему, его популярность тех дней отражена в воспоминаниях современников, ее также удалось зафиксировать первыми всесоюзными опросами общественного мнения. Мы представим наиболее полную подборку данных опросов об отношении к перестройке и личности Михаила Горбачева, покажем, как менялось отношение к последнему советскому лидеру с течением времени и какие именно надежды люди связывали с его именем.
Здесь уместно заметить, что регулярные общенациональные опросы общественного мнения в России являются продуктом перестройки. Они стали возможны после учреждения в декабре 1987 года Всесоюзного центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ). Первые шаги по созданию такой организации были предприняты еще при Юрии Андропове, когда решением июньского пленума ЦК КПСС 1983 года, на котором прозвучали небезызвестные слова генсека о том, что «мы еще до сих пор не изучили в должной степени общество, в котором живем и трудимся», было заявлено «о целесообразности изучения потребностей и мнений трудящихся масс» (см. сноску 2).
Свою роль в подготовке этого решения сыграл успешный опыт региональных служб опросов населения, действовавших с конца 1970-х — начала 1980-х годов в Ленинграде, Свердловске и некоторых других городах СССР (в конце 1980-х на основе таких институтов возникнет региональная сеть ВЦИОМ). Благодаря положительным оценкам их работы со стороны региональных властей можно было ожидать, что к осознанию необходимости создания такой службы, действующей в масштабах страны, придут и союзные власти. Однако дальше заявлений при Андропове дело не пошло, и решение о создании ВЦИОМ было принято уже в разгар перестройки.
Рейтинги Горбачева в 1988–1991 годах
Первые регулярные опросы общественного мнения начали проводиться в конце 1988-го — начале 1989 года. Они показали, что на тот момент Михаил Горбачев был самым популярным политиком Советского Союза (правомерно предположить, что в первые годы его правления — когда опросы еще не проводились — общественная поддержка советского лидера была еще выше). Так, в одном из первых опросов имя Горбачева упоминается респондентами в числе «самых выдающихся людей всех времен и народов». Он единственный из живших на тот момент современников набрал сколько-нибудь значимый процент ответов — 17% (см. сноску 3) (табл. 1). Более того, половина опрошенных в РСФСР назвали Михаила Горбачева «человеком 1988 года». Ближайшими «конкурентами» генсека в этом рейтинге стали председатель Совета министров Николай Рыжков и американский президент Рональд Рейган (12–13%); у Бориса Ельцина, на тот момент уже снятого с руководства МГК КПСС, — только 4%, у Андрея Сахарова — 2% (табл. 2).
таблица 1
Список «самых выдающихся людей всех времен и народов» Россия, декабрь 1989 года .
Однако уже на протяжении 1989 года опросы фиксируют первые признаки снижения популярности Михаила Горбачева. Это следствие нарастающих экономических проблем, но даже в большей степени — работы I Съезда народных депутатов СССР, заседания которого транслировало телевидение. В ходе заседаний существующие проблемы обсуждались на всю страну, звучала публичная прямая критика первого лица, ставился под сомнение его авторитет. Напротив, его оппоненты, в первую очередь — из Межрегиональной депутатской группы, приобретали всесоюзное признание. Вопрос о «героях года» в декабре 1989 года дает иной расклад симпатий: Михаила Горбачева называют 44% (–6 процентных пунктов), Андрея Сахарова — 23% (+21 п.п.), Бориса Ельцина — 17% (+9 п.п.), растет популярность Николая Рыжкова — до 18% (+5 п.п.). Этих же политиков называют в числе тех, чьи действия и выступления больше всего понравились респондентам за последние несколько месяцев. Без широкого освещения работы съезда это было бы невозможно.
таблица 2
«Герои года — мужчины» в 1988–1992 гг. Россия, ранжированы по алфавиту .
Оценки одобрения деятельности конкретных политиков дают еще более красноречивую картину (рис. 1). Действия Михаила Горбачева в декабре 1989 года (когда вопрос начинает задаваться) поддерживали порядка половины опрошенных (49%), примерно столько же поддерживали действия Николая Рыжкова (51%). Лишь немногим меньшее число людей поддерживали Андрея Сахарова — 45%, Борис Ельцин тогда собрал симпатии только примерно четверти опрошенных (27%) (рис. 2).
В следующем месяце симпатии меняются не в пользу Горбачева: его действия одобряют уже меньше половины опрошенных (46%). Резко растет одобрение Андрея Сахарова 58% (+13 п.п.). Но это посмертное признание его авторитета — академик Сахаров умер от сердечного приступа 14 декабря 1989 года. Одобрение действий Бориса Ельцина не меняется — 27% опрошенных.
рисунок 1 .
Избрание Михаила Горбачева на пост президента СССР в марте 1990 года (это было не всенародное голосование, а решение внеочередного III Съезда народных депутатов) стало последним рубежом его политической карьеры и последним пиком популярности. Это решение тогда поддержали 63% опрошенных жителей Советской России, действия самого Горбачева одобряли 50% респондентов.
После этого этапа начинается довольно быстрое падение популярности советского лидера (и всего союзного руководства — см. падение поддержки Рыжкова) и возвышение Бориса Ельцина. Ожидания и надежды людей смещались с союзного уровня на уровень национальных республик (см. сноску 4). Для России в этом плане знаковым стало сначала избрание Ельцина на пост председателя Верховного совета РСФСР в мае 1990 года (также не всенародным голосованием). Предпочтения граждан в его пользу вплоть до выборов не выглядели бесспорными, общественное мнение также симпатизировало Николаю Рыжкову и Николаю Травкину. Но как только выборы состоялись, сам факт победы и символический статус должности председателя сразу же возвысили Бориса Ельцина над конкурентами. Постфактум его избрание одобрило более 85% опрошенных социологами, одобрение его деятельности во второй половине года достигло рекордных 72% (выше оно уже не поднимется).
рисунок 2 .
Вторым важным событием, понизившим авторитет союзного центра, стало провозглашение государственного суверенитета РСФСР. С этих пор надежды большинства граждан советской России (как и других республик) концентрировались на национальном уровне, решения насущных проблем теперь ждали от российского, а не советского руководства. Уже к началу 1991 года соотношение сторонников позиции Ельцина и сторонников Горбачева выглядело как 47% против 18%, к концу того же года оно составляло уже 50% к 9%. Соответственно, одобрение действий Михаила Горбачева к осени 1990 года опустилось до 27% жителей республики. На протяжении следующего 1991 года оно будет колебаться вокруг 15% и окончательно опустится к нынешним показателям в 7–10% после провала августовского путча.
Перестроечные надежды
Мы не сможем понять природу разочарования российского общества в фигуре Михаила Горбачева и очарования, впрочем, довольно скоротечного, Борисом Ельциным, если не рассмотрим, на что надеялись и чего хотели люди в эпоху перестройки. Ключом к пониманию этого может стать та самая фраза, которую упоминает Михаил Горбачев, вспоминая разговор со своей женой ранним утром 11 марта 1985 года: «Так дальше жить нельзя». В публикациях того времени есть разные интерпретации того, как именно нельзя было жить дальше.
У Евгения Евтушенко мы находим стихотворение с одноименным названием «Так дальше жить нельзя!», опубликованное в февральском номере «Огонька» за 1989 год и написанное несколькими месяцами ранее. В нем поэт касается религиозных и этических вопросов, его содержание лучше рассматривать в контексте других стихотворений Евтушенко той поры («Пик позора», «Страх гласности», и др.). В них автор говорит о невозможности дальше жить в страхе, лицемерии, не имея возможности говорить, что думаешь. В понимании Евтушенко перестройка в первую очередь должна решить проблемы прав и свобод.
Другая интерпретация надежд на перестройку появляется практически одновременно с упомянутым стихотворением в знаменитом фельетоне Михаила Жванецкого практически с тем же названием: «Так жить нельзя». Он был впервые опубликован в первом номере «Московских новостей» за 1989 год. Среди прочего в нем звучат и такие слова: «Там, за бугром, вроде живут неплохо… — Там есть есть чего? — Есть чего. — Одеть есть чего? — Есть чего. — Пить есть чего? — Есть чего… В общем, как там, жить запрещено, а как здесь, жить нельзя». Речь идет о чаяниях материального достатка и привлекательности западного уровня жизни.
Позже этот фельетон войдет составной частью и даст название фильму Станислава Говорухина 1990 года. Этот фильм стал прямым изобличением советской системы, ее критикой с популистских позиций: в нем речь не просто об экономических проблемах того времени, но о преступности, связях криминала и власти, кризисе морали и нравственности, общем распаде.
Чтобы рассудить, какая из этих интерпретаций лучше описывает массовые ожидания от перестройки, снова обратимся к опросам общественного мнения тех лет. Один из первых всесоюзных опросов в январе 1989 года показал, что люди связывали с перестройкой, прежде всего, надежды на экономические улучшения (версия Жванецкого). Для большинства главным показателем «реальных положительных сдвигов» стали бы: прилавки, полные продуктов (52%), и устойчивые цены (51%), возможность хорошо зарабатывать (35%), доступ к импортным товарам (18%). Но есть и отсылки к интерпретации Говорухина: для 40% показателем улучшения стало бы наведение твердого порядка, для 28% — лишение начальства привилегий. Права и свободы (версия Евтушенко) волновали тогда гораздо меньшее количество людей: о возможности свободно высказываться говорили 25% опрошенных, о возможности беспрепятственно поехать за границу и большей свободе религии — по 10%, отмене прописки — 8%5 (табл. 3). Иными словами, решение экономических проблем казалось людям приоритетной задачей.
таблица 3 .
Такой расклад мнений неудивителен, если принять во внимание глубину разворачивавшегося в стране социального и экономического кризиса. Так, в одном из следующих опросов, проводившихся весной 1989 года, 58% опрошенных говорили об отсутствии необходимых товаров, 32% — о нехватке денег. 62% говорили, что «много времени уходит на поиск продуктов и очереди». Осенью 1989 года 73% жителей Советской России говорили о том, что «довольно часто» или «постоянно» ощущают недостаток необходимых продуктов питания. 84% тогда же отмечали, что за последние два-три года заметно ухудшилась ситуация со снабжением продовольствием и промышленными товарами. Напомним, что в стране к этому времени уже постепенно вводилась карточная система распределения товаров первой необходимости, но ситуация продолжала ухудшаться. Почти половина опрошенных в 1990 году отмечали, что в следующем году в стране возможно наступление голода.
Наверное, наиболее иллюстративным выглядит следующий вопрос, который позволяет оценить восприятие ситуации того времени в сравнении со следующими 40 годами. Осенью 1989 года две трети опрошенных говорили, что расходы на продовольствие составляют более двух третей их семейного бюджета (в том числе четверть говорила, что уходит «почти все»). На протяжении следующих нескольких лет ситуация только ухудшалась: «дно» было достигнуто к середине 90-х, когда «почти все» деньги уходили на еду у двух третей опрошенных. Серьезно улучшаться ситуация начинает только в конце 90-х. Об относительном благополучии хотя бы половины населения страны можно говорить только с середины нулевых, наименьшая доля самых неблагополучных семей по этому показателю зафиксирована в прошлом году (рис. 3). Кажется, что эта полная драматизма динамика позволяет хотя бы отчасти объяснить не только причины падения популярности Михаила Горбачева на излете перестройки, но и непродолжительность поддержки Бориса Ельцина и устойчивые рейтинги нынешнего президента.
рисунок 3 .
Обобщая, можно сказать, „

что перестройка Михаила Горбачева оправдала ожидания и надежды лишь части общества — тех, кто хотел свободы слова, свободы совести, свободного политического участия и открытости внешнему миру.
Однако большая часть общества ждала от перестройки совершенно иного — решения накопившихся экономических проблем, улучшения уровня жизни, благополучия. Но эти проблемы пришлось решать уже в новой России. После либерализации цен правительством Гайдара в январе 1992 года (правительство Горбачева–Рыжкова на этот шаг так и не решилось) на прилавках появились товары, отступила угроза голода. Относительного благополучия большинству российских семей пришлось ждать еще более десяти лет, оно наступало по мере того, как начинала работать новая рыночная экономика. Опыт этих трудностей предопределил противоречивое отношение к перестройке и фигуре Михаила Горбачева, которое бытует и сегодня. Нынешние оценки
Сегодняшнее массовое отношение к перестройке исчерпывающе описывают два вопроса. С одной стороны, большинство считает, что реформы Михаила Горбачева принесли больше вреда, чем пользы. При этом меньше половины считают, что было бы лучше, чтобы в стране все оставалось так, как было до перестройки, — такое соотношение чрезвычайно устойчиво и с небольшими колебаниями сохраняется на протяжении 35 лет проведения измерений (рис. 4).
рисунок 4 .
Зная, в чем заключались надежды на реформы Михаила Горбачева, можно предугадать аргументацию участников нынешних опросов. Претензии к перестройке в ответах на открытый вопрос (без подсказок), по сути, сводятся к двум основным пунктам: экономические проблемы (экономический кризис, инфляция, закрытие предприятий, нищета, расслоение на бедных и богатых — в совокупности почти половина всех ответов); и распад государства и его институтов (распад СССР, развал системы образования и здравоохранения, бандитизм и проч. — в совокупности чуть больше 40%), все остальное не так важно.
Нежелание оставаться в доперестроечном состоянии сегодняшние россияне объясняют, прежде всего, тем, что значительное число людей в Советской России жили бедно и неустроенно, существовал дефицит (порядка половины всех ответов), еще около трети отмечали, что у людей не было возможности зарабатывать. О важности прав и свобод сегодня, как и 30–40 лет назад, говорит меньшее число опрошенных — порядка трети.
Характерно, что мало кто ставит под сомнение факт того, что Михаил Горбачев был инициатором демократических перемен. Такое представление преобладало на момент опроса в 1990 году, в ходе которого 55% опрошенных говорили, что именно Горбачев положил начало процессу демократических преобразований в стране (остальные варианты набрали тогда в разы меньше ответов). Напомним, что к этому моменту скепсис в отношении советского лидера был уже довольно велик: в том же 1990 году только 4% опрошенных оценивали его действия в экономической сфере как хорошие (большинство — 65% — как плохие). Общественное мнение считало, что с демократией получилось, а вот с экономикой дела были плохи.
Сходным образом и сегодня большинство признает, что по сравнению с временами до перестройки сейчас больше возможностей для участия в политической жизни, свободного высказывания или участия в религиозной жизни (хотя в последние годы уверенность в этом поубавилась) (рис. 5). Но для большинства наших сограждан и тогда, и сегодня в приоритете было экономическое благополучие, а не политические свободы.
рисунок 5 .
Главных завоеваний перестройки — как они видятся сторонникам Горбачева из сегодняшнего дня — тоже два: в конечном итоге люди стали жить лучше, исчез дефицит, страна стала развиваться (в совокупности более половины всех ответов) (см. сноску 6), и люди стали жить свободнее (около четверти ответов). Экономи-ческие аргументы снова оказываются на первом месте.
Стоит отметить, что фигура Михаила Горбачева и его наследие вызывают противоречивые чувства даже внутри групп его сторонников и противников. Например, среди противников перестройки (ответы «перестройка принесла больше вреда») только половина хотела бы, чтобы в стране все оставалось, как до перестройки. И наоборот, среди симпатизирующих Михаилу Горбачеву (ответы «сыграл значительную положительную роль в истории») только половина соглашаются, что перестройка принесла больше пользы.
Получается, что сегодня, как и 40 лет назад, значительное число людей в России соглашаются с диагнозом советской системе, который сам Михаил Горбачев поставил в разговоре с женой в ночь перед своим избранием на пост генсека: жить, как раньше, действительно дальше было нельзя. Однако цена инициированных Горбачевым изменений оказалась для граждан Советской России настолько высока, что память о перестройке остается тяжелой травмой даже для многих из тех, кто приветствовал перестройку и оценил ее плоды. ]]> Wed, 28 May 2025 09:24:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/28/russkii-berlin https://gorby.media/articles/2025/05/28/russkii-berlin Известный московский литературный критик, литературовед, телеведущий — ныне глава экспертного совета литературной премии «Дар», призванной поддержать русскоязычную литературу по всему миру, — сейчас проживает в Берлине. Сегодняшний опыт релоканта позволяет ему сравнить его с опытом русской послереволюционной эмиграции ХХ века. Русский магазин в Шарлоттенбурге. Фото: Carsten Koall / Getty Images.
24 февраля заставило вспомнить и актуализировало в общественном сознании слово «эмигрант». Эмиграция — «выселение из родной страны навсегда, с прекращением всех к ней отношений; переселение из одной страны в другую по экономическим, политическим, личным и другим обстоятельствам», как нам подсказывает Википедия со ссылкой на словарь Брокгауза и Ефрона.
Вспомнить не без некоторого внутреннего сопротивления. В слове «эмигрант» чувствуется тяжесть, груз драматического исторического опыта. Идентифицироваться с ним нелегко. Поэтому и заменялось оно утешительным эвфемизмом «релокант». Просто уехали, расстались.
Разница примерно такая же, как между французскими словами divorcer и se separer. Одно дело развестись, другое — разъехаться, решить не жить вместе. Ну или окончательный разрыв и мирное расставание.
Эмиграционных волн в истории России последнего времени было несколько. Эта считается пятой («Пятая волна» называется журнал врача и писателя Максима Осипова, выходящий в Амстердаме).
Но сравнения возникали чаще всего с первой, послереволюционной. Действительно, ее нельзя сравнить ни с исходом (начиная с 1970-х годов) в Израиль, ни тем более с эмиграцией в Германию российских немцев и евреев (начиная с 90-х). „

Пятая волна сопровождалась острым ощущением разрыва, раскола, катастрофы и уже этим переживанием как будто становилась повторением опыта вековой давности,
заставляла искать типологические сходства, совпадения, переклички, даже при всем понимании разительных отличий.
Все-таки одно дело массовое бегство от голода, разрухи, революций, террора, ужасов Гражданской войны. И совсем другое — разрыв с государством хоть и стремительно идущим от авторитаризма к тоталитаризму, хоть и готовым на расправы, репрессии, искореняющим свободы, попирающим право, но в то же время как будто благополучным. И границы оно не закрывает, и *** не называет своим именем. И сама она не здесь, а где-то там, и жить вроде бы можно, при соблюдении правил и осторожности.
Главным импульсом к бегству становится страх: закроют двери, начнут уже не точечные, а массовые репрессии.
Или доходящее до невроза неприятие этой, здешней действительности, годами созревавшая убежденность — ничего изменить, ни на что повлиять нельзя, вегетарианские времена завершились, «начался другой эон».
В сентябре добавилось известие о [частичной] мобилизации, породившее новый всплеск эмигрантской волны.
И, как в начале века, убегали кто куда может, читая рассказы Надежды Тэффи и опять-таки удивляясь схожести — те же типы, те же ситуации. Ну почти.
И география в принципе та же — Турция, Балканы, Франция, Германия… А вместо китайского Харбина — Казахстан, Таджикистан.
Еще Грузия и Армения.
Но главное — ощущение катастрофы. Русская молочная. Париж. 1920-е гг. Фото: архив.
*** — лишь ее внешнее проявление и знак чего-то еще более масштабного — цивилизационного потрясения, затрагивающего весь состав существования. Борис Зайцев в очерке «Юлий Бунин» (Юлий, брат Ивана Бунина, литератор, педагог, народник-революционер) описывает его реакцию на известие о начале Первой мировой войны: Юлий Бунин. Фото: Голощапов Б.В..

«Узнав об объявлении войны, он впал в тяжелое уныние.
— Мы погибли, — сказал в июле 1914 года брату Ивану.
Дальнейшему, видимо, уже не удивлялся. По странному упорству не захотел ехать с братом на юг в 1918 году и остался в Москве — наблюдать гибель мира, к которому принадлежал и под который сам закладывал некогда динамитный патрон».
«Гибель мира», во всех смыслах этого слова, и ощущение кровной связи с этим миром. И здесь сравнение масштаба бедствий и разных исторических реальностей (сегодняшней и вековой давности) не имеет значения. Ведь у Юлия Бунина это провидение, узнавание грядущего, то есть другого порядка, разрушающего прежний. Конец истории — личной, прежде всего. Юлий Бунин умер в 1921 году.
Это принятие и осознание катастрофы давалось нелегко. В нее просто не верилось, как бывает невозможно принять и осознать смерть близкого человека.
Мечты о прошлом — и, как виделось из времени катастрофического, благополучном (но главное — не разрушенном) — характерная примета эмигрантского сознания.
Как и эмигранты первой волны, релоканты пятой питали надежды на возвращение, на чудо — все закончится, не может же это долго продолжаться.
Понадобилось время, чтобы понять — может, не закончится, чуда не случится.
По крайней мере, сейчас. Фото: архив.
География русской эмиграции и сейчас, и сто лет назад обширна. Но все-таки в ней есть безусловный центр. Это Париж, вне всяких сомнений.
Париж всегда притягивал к себе, и он сам по себе история русской эмиграции — как бы то ни было, история всего ХХ века.
Еще в 90-х годах и даже позднее были отчетливо видны приметы разных волн русской парижской эмиграции, разные ее страты, внутренние противоречия (белая эмиграция, левая эмиграция, советские диссиденты). Для постсоветской России, да и не только для нее, открывалась целая цивилизация русского зарубежья. В ней чувствовалась традиция, укорененность, поддержанная смешением разных эпох, долгим временем, и не только ХХ веком.
Издательство YMCA-Press (вновь обретающее силу и голос сегодня) и Никита Струве, книжный магазин на Монпарнасе, еще живая «Русская мысль», «Синтаксис», Марья Васильевна Розанова и Андрей Синявский, дома старых эмигрантов — все это можно было видеть и познавать и воспринималось как живой музей: так мама мне рассказывала, как когда-то ходили в музей Мураново, словно в гости. А в Париже дочь Бориса Константиновича Зайцева Наталья Борисовна Соллогуб делилась воспоминаниями об эмигрантах первой волны. И говорила, в частности, не скрывая своего возмущения, о коллекции Рене Гера (крупнейшем на сегодняшний день собрании книг, рукописей, живописи русских эмигрантов начала ХХ века), о том, как и какими способами она формировалась. Гера был одно время литературным секретарем Бориса Зайцева.
Париж был Меккой и мечтой русской эмиграции. Порой недосягаемой. У Набокова в «Машеньке» один из берлинских эмигрантов мечтает о Париже: .

«Подтягин заходил в эту комнату, поглаживал черную ласковую таксу, пощипывал ей уши, бородавку на седой мордочке, пытался заставить собачку подать кривую лапу и рассказывал Лидии Николаевне о своей стариковской, мучительной болезни и о том, что он уже давно, полгода, хлопочет о визе в Париж, где живет его племянница и где очень дешевы длинные хрустящие булки и красное вино».
Забавно и примечательно это петербургское: «длинные хрустящие булки». Сегодня багет и в Берлине багет.
В Париж Подтягин так и не уехал.
Разговоры и частое упоминание Берлина, одного из центров русской эмиграции вековой давности, конечно, возникли не случайно. Магия и символизм чисел. События и массовый исход из России 2022 года пробуждал историческую память и подсказывал аналогию — знаменитый «философский пароход» 1922 года. Отличия казались несущественны — строго говоря, это была не эмиграция, а депортация.
Но аналогия работала, потому что льстила указанием на еще одну типологическую особенность — состав эмиграции. Высылка из Советской России интеллигенции, «интеллектуальной элиты» связывалась в сознании со статусом тех, кто оставил Россию после 24 февраля 2022 года. Интеллигенция не интеллигенция, но статистика говорит, что 40 процентов уехавших из России — представители так называемого «экономически активного» населения и 80 процентов имеют высшее образование.
Впрочем, аналогии, исторические в особенности, обманчивы. Пароход с русскими эмигрантами. Фото: архив.
«Философский пароход», конечно, метонимия. Но вполне обоснованная, если учесть, что речь идет о депортации в Германию. Куда еще высылать философов? За «плодами учености» отправлялись на родину Гете, откуда в Россию и пришел язык философского суждения (замечательные главы посвящены этому в «Путях русского богословия» о. Георгия Флоровского). Не говоря уже о московских любомудрах, отправлявшихся слушать лекции Шеллинга и Гегеля. Можно назвать множество имен, освященных немецкой наукой: Вячеслав Иванов, Борис Пастернак, Федор Степун, Алексей Лосев, — перечислять можно долго. Но дело не только в философии.
Начиная с 1900-х годов культурные (шире — гуманитарные) связи России и Германии особенно тесные. После завершения Первой мировой войны они быстро восстановились. Ослабление красного террора, относительная либерализация политики, столь же относительная открытость границ и простота получения визы в 20-х годах сделали Германию для российских беженцев притягательной. На короткое время (до начала 1924 года) Берлин стал крупнейшим центром русской эмиграции.
Здесь, кажется, побывали (или промелькнули) все — философы, поэты, писатели, артисты, журналисты, издатели, художники, политические деятели и представители всех партий, от кадетов до эсеров. Какое из знаковых имен этого времени ни возьми: Андрей Белый, Владислав Ходасевич, Николай Бердяев, Алексей Ремизов, Василий Кандинский, Семен Франк, Марк Шагал, Георгий Иванов… Берлин 20-х запечатлен в воспоминаниях и художественных текстах Шкловского, Берберовой, Романа Гуля, повестях Набокова и «Пленном духе» Марины Цветаевой. Литература на эту тему огромна. Это был настоящий культурный и демографический взрыв. В Веймарскую республику после революции уехало около 600 тысяч человек. Больше половины из них — примерно 360 тысяч — жили в Берлине (в 1919 году его русское население составляло 7 тысяч человек). „

В этом плане эмиграция 2020-х просто несопоставима: по статистике, в Германию приехало около 36 тысяч человек, на порядок меньше, чем жило в Берлине век назад.
Размах деятельности русских эмигрантов в Берлине столетней давности не может не удивлять. Открывались банки, магазины, кафе (среди известных — ресторан «Медведь», кафе «Москва»), работали две русские гимназии, русская речь звучала везде, а в некоторых районах, казалось, и просто вытесняла немецкую. Знаменитый Шарлоттенбург не случайно называли Шарлоттенградом и Русской эмигрантской Республикой. В кафе «Ландграф» на Нолендорфплац собирался Русский клуб, который тогда именовался Домом искусств, где читали свои произведения Мусатов, Оцуп, Вышеславцев, Борис Зайцев, сюда приезжали Пильняк, Маяковский. Здесь отмечали тридцатилетие литературной деятельности Горького. Кафе «Прагер Диле» — еще одно популярное место Берлина. Здесь часами сидел за столиком Андрей Белый, здесь, по выражению Ариадны Эфрон, в разговорах и спорах «решались судьбы» мирового и отечественного искусства». .
Но особого размаха в Берлине той поры достигло издательское дело. Выходили газеты разных партий и общественных движений: кадетский «Руль», «Дни», публиковавшие статьи Екатерины Брешко-Брешковской («бабушки русской революции»), эсеровский «Голос России», социал-демократический «Социалистический вестник», сменовеховская газета «Накануне».
Журналы всевозможных направлений, эстетических и политических платформ: «Рабочий путь» (во главе со знаменитой анархисткой Эммой Гольдман), евразийские «Скифы», горьковский журнал «Беседа», «Вещь» Эренбурга и Лисицкого. К концу 1923 года в Берлине насчитывалось 86 (в некоторых источниках число еще больше — 118!) книжных издательств. Среди них — «Издательство Ладыжникова», «Издательство Гржебина», «Книга», «Слово», «Петрополис», «Геликон». Книжный рынок был относительно открытым. В книжных магазинах Берлина (более двух десятков книжных лавок в одном Шарлоттенбурге) продавались книги из России. В России, в свою очередь, были доступны берлинские издания. .
Берлин сегодняшний вряд ли может сравниться с русским Берлином 1920-х.
Те, кто бывал в Берлине в 90-х — начале 2000-х, наверное, помнят, какое особенное впечатление он производил. Город, сохранивший на себе видимые следы Второй мировой войны, после падения Берлинской стены стремительно развивался. Он строился, преображался, превращался в настоящую столицу. Смещались и появлялись новые центры притяжения. В нем чувствовалось сильнейшее энергетическое поле, отличительный дух, свойственный «настоящим» большим городам: Парижу, Лондону, Москве, Нью-Йорку. Берлин стал удивительным мегаполисом, в котором нет центра, разбитым на почти автономные районы. Он пестрый и разноголосый.
В нем звучит самая разная речь, и легко услышать на улицах и в кафе итальянский, французский, арабский, турецкий, русский, иврит, украинский, не говоря уже об английском языке. Фото: архив.
За послевоенную историю Берлин пережил несколько волн эмиграции: из Италии в 1940–1950-х, затем из Турции. Ближе к концу века — из Ирана, балканских стран, эмиграцию из России в 90-х, из Ирака, Палестины, Сирии. В 2022 году приехали беженцы из Украины и релоканты из России.
Сегодня практически невозможно говорить о единой российской диаспоре в Берлине. Под стать разрозненному и разноликому Берлину, столь же рассеянно и разнолико российское присутствие в нем.
Многие уехавшие из России в 90-х продолжали жить российскими новостями, смотрели российское телевидение, Российские программы ретранслировал кабельный канал «Ост-Вест». Столь же, скажем так, вторичным было и радио «Голос Берлина». По сути, это была и не вполне эмиграция, а существование в другой стране при сохранении прочных связей с Россией и российских привычек. Можно было бы это назвать эмиграцией «эпохи стабильности», без особых драм, без ощущения разрыва и с существенной отстраненностью от немецкого уклада, иногда даже раздраженно-скептическим отношением к нему. „

Приехавшие в Германию после 24 февраля — все-таки эмигранты, беженцы, с другим опытом переживания. Им, несмотря на все первоначальные иллюзии возвращения, понятно, от чего они уехали.
И при всей важности гуманитарных проблем и внимании к политической актуальности, на первый план выходят вопросы иного порядка: выживания, адаптации, выстраивания жизни заново.
Эмиграция неминуемо ведет к понижению социального статуса, к переосмыслению своей деятельности. Депрессивное ощущение пустоты (и попросту тяжелая депрессия), потери смыслов, проблемы целеполагания — характерные черты начала эмигрантской жизни.
Это жизнь в другой среде, с другими бытовыми, поведенческими и культурными кодами, в другом языковом пространстве, наконец. Ресторан «Москва» в Берлине.
Изучение языка, поиск квартиры, медицинская страховка, поиск работы, получение или продление ВНЖ, раздражающая немецкая бюрократия, многочисленные по традиционной почте приходящие бумажные письма, сложности с открытием банковского счета; несопоставимые с российскими и кажущиеся допотопными, запутанными интернет-услуги, пресловутые «термины» (прием в казенном ведомстве, у врача и т.д. — одно из ключевых слов, которое входит в сознание едва ли не раньше, нежели «извините», «спасибо» и «добрый день»), которых приходится добиваться и ждать неделями — вся эта проза жизни требует времени, усилий и не поднимает настроения. Какие тут думы о высоком. „

Русский Берлин сегодня далек от эпохи Шарлоттенграда. В нем нет единства, и он теряется среди других берлинских миров.
Конечно, вам покажут и русский магазин в Шарлоттенбурге (неподалеку от пансиона Элизабет Шмидт, знаменитого «дома с балконами», в котором жили Андрей Белый, Марина Цветаева, Владимир Набоков), где можно купить «настоящие русские пельмени», и русскоязычный кинотеатр «Крокодил», и бар «Квартира 62», и уютный камерный зал платформы «Панда», где выступают практически все приезжающие в Берлин российские музыканты, артисты, писатели, и книжный магазин «Бабель», и берлинский «Мемориал». Но это вряд ли избавит от впечатления фрагментарной, рассеянной жизни.
В Берлине живет сейчас достаточно много известных людей — писателей, журналистов, художников (Владимир Сорокин, Людмила Улицкая, Марат Гельман*, Сергей Лебедев). В нем много чего происходит: гастроли, чтения, концерты, спектакли, фестивали («Голоса»), не говоря уже о форумах и конференциях. Только что (в начале апреля 2025 года) прошла книжная ярмарка на Бебельплац. И кстати, именно она показательна по своей камерности. Такой вид утешения, скромного праздника.
Впрочем, скромность, если учесть нынешний гуманитарный контекст в мире в целом, урезание бюджетов, сокращение культурных проектов, изменение грантовой политики, — едва ли не доминирующий признак наступающей эпохи.
Николай Александров
* Признаны властями РФ «иноагентоми».]]> Tue, 27 May 2025 14:02:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/27/resentiment https://gorby.media/articles/2025/05/27/resentiment Фото: Маргарита Вовк / ТАСС.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМИ АГЕНТАМИ ГУДКОВЫМ ЛЬВОМ ДМИТРИЕВИЧЕМ И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ ГУДКОВА ЛЬВА ДМИТРИЕВИЧА И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР».
Постепенно затихают бессмысленные разговоры «можно ли верить социологическим опросам общественного мнения». Не потому, что ангажированная публика пришла к определенному мнению («да» или «нет»), а потому что выдохлась, устала задаваться дурацкими вопросами: а сколько на самом деле людей в России поддерживают СВО или одобряют Путина? Интеллектуальная прострация, некомпетентность и отсутствие доверия заставляют несогласных блуждать в потемках неопределенности. Никто ведь не спрашивает о том, какую функцию несут те или иные не устраивающие публику представления, фиксируемые в массовых опросах, и не задается вопросом, как Веничка в «Москва–Петушки»: «Зачем нужны стигматы святой Терезе?», а потому и не получает адекватного ответа: «Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны».
«Человек есть мера всех вещей». А если этот человек — шпана? Демагог, продажный судья или серый чиновник, получивший в свое распоряжение ресурсы и средства принуждения других? Какова будет эта мера и каких вещей? Более точное выражение знаменитого тезиса античного софиста Протагора звучит так: «Человек есть мера всех вещей: действительных в том, что они действительны, недействительных в том, что они недействительны». Такая формулировка тянет за собой другой вопрос: а что значит быть «действительным», что придает какой-то вещи или представлению статус «действительности», «существования», «реальности»? Что из того, что непрерывно мелькает в головах людей — образы, картинки, предметные ассоциации, воспоминания, о чем они берутся судить, — можно считать «действительным» или «реальным»? Разведение «кажется» и «быть» (в средневековой схоластике она получила название «бритвы Оккама»:
«Не следует множить сущности без необходимости») стало позднее инструментом эмансипации сознания от религиозных и общественных предрассудков (идолов мнений у Ф. Бекона), одним из методологических принципов гуманистической, релятивистской философии и опытной науки. Кант придал этому постулату форму этического императива: «Имей мужество пользоваться своим разумом».
Еще в античности протагоровский постулат подвергся критике последователями Парменида и Платона, настаивающих на объективности «истины, постигаемой разумом» (то есть «родовым человеком» с его верой в существование высшего блага, общих ценности и морали). «Объективность» истин означала их «общезначимость», то есть соответствие высшим началам социального бытия, отождествляемым с волей богов. Следование им по собственной воле делало человека свободным, то есть подобным богам, а не игрушкой случая или иррациональной судьбы.
Много позже у основателя социологии Эмиля Дюркгейма «родовой человек» превратился в сакрализованные структуры устойчивых взаимоотношений, которые мы называем «обществом», то есть принудительными, обязывающими нормами (правилами) взаимоотношений, взаимной ответственности, солидарности, контроля и управления.
В современном мире даже философия, не говоря уже о других дисциплинах и сферах знания, ушла от размышлений о «родовой сущности» людей, занявшись деконструкцией общепринятых представлений, психоанализом, проблемами экзистенции и смысла существования (отталкиваясь от пограничных ситуаций — катастроф, войны, концлагеря, смерти). Социология (и не только социология идеологии, но и социология знания, науки, общественного мнения) занята рационализацией, расколдовыванием повседневного «жизненного мира», превращенными формами мышления и тому подобными «низкими» вещами.
Развитие социальных наук обусловлено все углубляющимся анализом расхождений конкретных явлений (действий людей) с идеальным или воображаемым «родовым человеком», от которого осталось лишь понятие интегративной системы норм и ценностей. И здесь возникают самые разные и весьма противоречивые интерпретации взаимосвязей, неочевидных для обывателя, — формы так называемого «отклоняющегося [от нормы] поведения», «аномии» — распада нормативной системы (самоубийства, преступность, наркомания и т.п.), многообразия насилия, конфликты ценностей и норм, ненависть, конформизм, лицемерие или, напротив, страсть к героической жертвенности при стремлении к более справедливому социальному порядку, трансформация любви в агрессию или, наоборот, агрессии в любовь к своим и т.п. Короче, в фокусе ее внимания стоят гораздо более сложные структуры социального поведения, чем это обычно представляется в виде цель-средство действия, мотив-причина, потребность-удовлетворение и т.п.
Становление современного общества (процесс «модернизации») обычно описывается как интенсивные процессы дифференциации общественных сфер со своими собственными (автономными внутри этой сферы) правилами и ценностями. Отсюда — неизбежные противоречия между ценностями и нормами разных сфер жизни, лояльностью к семье и повиновением государству, требующему подчинения, налогов, солдат, соблюдения порядка, покорности, терпения и т.п. Социальная наука в ХХ веке занялась описанием опосредования и согласования конфликтных отношений — доверием, условностями, гласными и негласными конвенциями, переводом, казалось бы, непереводимых личных отношений в формальные и калькулируемые — например, аффектов в деньги, безличные средства счета, как это имеет место в трансфертах «любовь (сексуальное влечение) — деньги» (при браке и проституции), надежды и доверия в доступе к разным благам — плата врачу за (иллюзию) здоровья или гадалке за предсказание будущего.
Не говоря уже о растущей правовой кодификации многообразия реального мира, служащей основой социального контроля. Реакцией на это расширение зоны «иррациональности» стала проблема понимания функциональной важности вещей, которые с точки зрения как бы рационального знания или «здравого смысла» не должны существовать, — социальные мифы, вера в мировые заговоры или таинственные силы, ксенофобия и антисемитизм, массовые иллюзии, безосновательные надежды (на спасителя, на выход из экономического кризиса, на избавление от страхов и многого другого). Здесь «рациональные» аргументы и сеансы разоблачения магии и предрассудков не работают, потому что люди хотят в них верить, если им это зачем-то нужно. Фото: Дмитрий Ягодкин / ТАСС.
И здесь мы опять возвращаемся к Протагору — идее «меры» (определения статуса понятия) реальности или «действительности». Самой простой — в интеллектуальном плане — задачей здесь является отделение сегодняшних фейк-новостей от фактов. Она решается не обсуждением отдельного события или техническими вопросами проверки, а характером социального доверия к самому каналу или источнику сведений. Хотя и тут к средствам диагностики верификации сведений требуется добавить учет интересов разных социальных сил, работу пропаганды, характер государственной демагогии и принуждения к признанию каких-то сообщений «реальными», то есть «истинными», а каких-то — «происками врагов» и их пособников-«иноагентов». Теоретически это нетрудно делать. Более сложным примером анализа и интерпретации будут случаи, описанные Фрейдом, когда сексуальные фантазии или психологические травмы (в том числе — в раннем возрасте) становятся мотивами действий, болезненного состояния человека, а иногда — источниками творчества великих художников, и даже — массовой картины реальности, исследуемой уже средствами социологии идеологии или социологии знания. Не менее сложным и опосредованным должен быть и анализ данных социологии общественного мнения, то есть интерпретации получаемых сведений. Здесь мерой реальности будет функция тех или иных представлений и их вклад в интеграцию и поддержание коллективных идентичностей. Любые смысловые (ценностные) образования не имеют предиката существования, они — реальны только в том смысле, что оказывают влияние на выбор норм поведения людей, определяют их. Фридрих Ницше. Источник: Википедия.
Одной из первых моделей опосредованного объяснения сложных форм социального поведения стало понятие ресентимента (фр. ressentiment), введенное Ф. Ницше в его эссе «К генеалогии морали». В буквальном переводе это слово означает «ответное чувство». Но это псевдоответ, поскольку нет того, что можно было бы считать исходным «чувством» (других людей), реакцией на которое и является ресентимент. Суть ницшевского понимания ресентимента заключалась в изложении логики сублимации «ненависти рабов к господствующим классам» и преобразование ее в христианские добродетели и мораль (терпение, любовь к врагу и проч.) и их следствия для европейской культуры. С точки зрения Ницше, ресентимент не просто выражение ненависти (зависти, возмущения) к богатым и могущественным людям, а творческое начало, «создающее идеалы и пересоздающее ценности». Это «новая любовь, которая выросла из ненависти» (Ницше сравнивает эти изменения с кроной дерева, выросшего из совершенно другой субстанции — почвы). Ресентимент переводит стрелки душевной и интеллектуальной работы с трудного и болезненного анализа собственной внутренней жизни и ее проблематики на внешние силы и факторы, вместо «обращения к себе» на обращение «вовне». Ницше первым почувствовал, что для понимания модернизирующегося общества простые способы объяснения вроде стимул-реакции или того, что позже получило название «пирамиды потребностей по Маслоу», не работают. .
Идеи Ницше — уже в совершенно другое время, в другую эпоху — в 1912–1915 годах, условиях Первой мировой войны, первого кризиса модерности, развил немецкий философ и социолог Макс Шелер, представив их в гораздо более развернутом виде (см. сноску 1). Шелер начал с того, чем отличается ресентимент от ненависти, злобы или недоверия — «близких родственников ресентимента». «Недоброжелательность скорее выискивает в вещах и людях не объекты и ценностные моменты, которые могут ее удовлетворить, а возможность свержения с пьедестала и унижения, выпячивание негативных моментов в вещах и людях, которые и заметны-то лишь потому, что встречаются вместе с выражением позитивных ценностных моментов, сопровождаемые острым чувством наслаждения» (см. сноску 2). Но это еще не ресентимент. Для формирования его «нужно чувство собственного бессилия». «Обязательный компонент ресентимента — робость перед властью». Ресентимент предполагает запрет на саморефлексию или самоотчет, будучи «соотносительным бессилием замены», ведущим к «самоотравлению души». Это перенос собственной несостоятельности на другие, внешние силы, поиск виноватых в собственных неудачах и несчастьях. В своих наиболее рафинированных формах, как полагает Шелер, ресентимент сублимируется в «болезненную страсть к самопожертвованию и стремлению убежать от самих себя» — в «нравственный героизм» или политический радикализм. Шелер особо отмечает значение ресентимента в культуре российского общества, рассматривая его как один из базовых компонентов национальной идентичности: „

«Ни одна литература так не переполнена ресентиментом, как молодая русская литература. Книги Достоевского, Гоголя, Толстого просто кишат героями, заряженными ресентиментом.
Такое положение вещей — следствие многовекового угнетения народа самодержавием и невозможности из-за отсутствия парламента и свободы печати дать выход чувствам, возникающим под давлением авторитета» (см. сноску 3).
Насколько адекватна эта концепция в приложении к опросам общественного мнения? По этой идее, признаки ресентимента должны сильнее проявляться в отношениях к наиболее значимым ценностным предметам и сферам. В российском общественном мнении ими оказываются прежде всего: а) сверхценное отношение к Западу и б) коррупция власти (или ее несправедливость, нелегитимность с точки зрения государственно-патерналистских иллюзий). О последней, надеюсь, еще будет возможность поговорить, но начну с массовых представлений об отношении других стран к России и «русским», полученным в исследованиях «Левада-центра»*.
таблица 1 .
Эти мнения (в большинстве случаев — негативные) не могут рассматриваться как полученные из опыта собственного пребывания в другой стране, систематического чтения зарубежных изданий или пользования иностранными каналами информации. Число таких россиян весьма невелико (не более 8–15% взрослого населения), ограничено, во-первых, незнанием языков, во-вторых — барьерами в доступе к тамошним СМИ, в-третьих, отсутствием интереса или потребности следить за ними. За границу выезжали относительное меньшинство россиян (не более трети взрослого населения), а те, кто выезжал, — были по большей части в турпоездках, что резко сужает горизонт понимания повседневной жизни и проблем в этих странах. Поэтому «знание такого рода» производится другим образом и функция у них другая.
Итак, первое, что бросается в глаза при анализе таких данных, — это стойкое чувство жалости к себе, сознание своей недооцененности, превращаемой в убежденность в недоброжелательности или даже враждебности других (табл. 1 и 3). Такие мнения усиливаются между 1994 и 2021 годами с 42 до 74%, достигая максимума незадолго до начала СВО. Военные действия и победная пропаганда повысили сознание гордости за страну и ее силу, степень удовлетворенности собой благодаря способности внушать страх другим, что привело к заметному снижению обиды (с 74 до 64%). Но при этом сам факт собственной враждебности массовым сознанием отрицается («мы по природе своей не агрессивные, мирные и доброжелательные ко всем люди» (табл. 2).
таблица 2 .
В формулировке вопроса в таблице 1 очень важен квантор «всегда», снимающий необходимость искать частные или конкретные причины такого отношения других к России и переводящее актуальное состояние в метафизический горизонт происходящего и отношения к русским («вечная русофобия» Запада). «Мы» тем самым оказываемся жертвой внешних сил, чужой и фатальной недоброжелательности. Внутри страны — жертвой несправедливости и произвола властей, тотального государства, коррупции чиновников и т.п., вовне — других сильных и влиятельных, успешных стран, от которых мы ждем признания и уважения, но не можем дождаться. (Здесь надо еще пояснить: почти всеобщие зависимость от власти и унижение, принуждение к покорности и бедности подлежат не просто табуированию, но в значительной степени искусному идеологическому модерированию и вытеснению из фрустрированного сознания.)
Процесс этот включает несколько отдельных моментов: бессознательное снятие ответственности, во-первых, с тотального государства, воплощающего в себе силу и величие коллективного (национального) целого, возвышения его таким образом, во-вторых, с себя за свое собственное состояние, а значит — превращение себя в объект чужих и необоснованных желаний, что, в свою очередь, возвышает «нас» в своих глазах, делая нас особо ценными, значимыми, влиятельными и «великими».
таблица 3 .
Таким образом, возникает универсальный способ объяснения всего и всех, с одной стороны, и самоконституирования в качестве целого — «Великой державой», с другой. Как иллюстрация — априорная оценка работы западных СМИ. Они пристрастны и необъективно освещают то, что происходит в нашей стране (так считают от 45–55% опрошенных в разные годы, «объективно» — от 6 до 9%). Но, что интересно, негативные оценки западных СМИ не означают, что российские СМИ — эталон объективности и верности в освещении жизни в развитых и богатых странах. Здесь полярные мнения практически равны (составляя примерно по 22–26%, а гораздо большая часть опрошенных мнется и уходит от определенной оценки — «в какой-то степени адекватно излагают, в какой-то нет», «все не так однозначно» и т.п.; впрочем, за три года СВО мнения об объективности отечественных СМИ в отношении Запада становятся все более положительными).
таблица 4 .
Психологический источник недоброжелательности и ресентимента в отношении самых богатых и сильных демократических стран прячется в зависти и глубокой, но подавляемой неудовлетворенности положением в своей стране, противоречием между тем, что есть, и что должно быть в «по-настоящему» «Великой державе» (табл. 5 и 6), чтобы получить признание и достойное уважение со стороны тех стран, которые «плохо к нам относятся». Главный критерий «Великой державы» для россиян, несколько поколений которых жили в условиях принудительной бедности и тотального дефицита, — благосостояние. Оно должно быть, но его нет (всего 3% опрошенных говорят, что по этому показателю Россия вызывает уважение других стран). Зато растет другой показатель — обладание ядерным оружием, военная мощь: число разделяющих такое мнение выросло за 20 лет втрое — с 13 до 39%, и пропорционально снизился процент ответов «Россия сегодня не пользуется уважением в мире» (с 25 до 4–7%) (табл. 6). „

«Запад» — ключевой компонент национальной идентичности России — первой страны «догоняющей модернизации».
Позитивный образ Запада («Европа — это самые обеспеченные и благополучные страны, где люди живут хорошо и спокойно», это «страны демократии, правовые государства, которые являются образцом современного развития», это — «высочайшие достижения западной культуры — науки, философии, искусства» и пр.), служивший ориентиром общества в годы горбачевской перестройки и ельцинских реформ, с приходом Путина и доминированием антизападной риторики уже к 2006 году сменился карикатурно негативным. Общественное мнение еще некоторое время сопротивлялось такому воздействию.
таблица 5 .
Даже в 2015 году (после присоединения Крыма) соотношение симпатий и антипатий к Европе все еще составляло 0,9. Но в феврале 2025 года мы фиксируем уже трехкратное превышение негатива («Европа — это государства и политические силы, которые всегда будут враждебны нашей стране», «это рациональный, холодный, чужой нам мир», «формальные, эгоистичные отношения между людьми», «Европа морально деградировала» и т.п.).
Российский ресентимент — симптом того, что в России не было модернизации сознания. Тоталитарное государство, террор, подавление интеллектуальной элиты сделали невозможным то, на чем держится современное общество, — постоянную саморефлексию и гуманизацию общества, объективно выражаемую в деятельности гражданского общества, политическом плюрализме, академической автономии и свободе СМИ. При внешнем сходстве — наличии современных технологий и коммуникаций, видимости университетского образования и академической науки — Россия остается страной с архаической политической системой и полукрепостным, бесправным населением. Нынешняя форма российского ресентимента может рассматриваться как симптом длительного процесса деградации, эрозии смысла общественных ценностей. Поворот к «традиционным ценностям» — это показатель утраты будущего у общества, лишенного институтов целеполагания, свидетельство культурного и смыслового бесплодия авторитарной власти, влияния выходцев из спецслужб, «назначенных быть элитой», как говорил Юрий Левада. Как писал еще Арнольд Тойнби, «обращение к архаике неизменно приводит к применению силы» (см. сноску 4). Институционализация ресентимента нынешней властью в качестве основы своей легитимности неизбежно ведет к ценностной апатии и в конечном счете к перманентному противоборству с внешним миром или с политическими противниками режима, как остаточными сферами или носителями прежних ценностей и общественных ориентиров. Отдаленный результат — неизбежный кризис, распад политической системы и превращение страны в третьесортную, хронически проблемную территорию. Повторю еще раз то, о чем я уже много раз писал и говорил, но что постоянно вытесняется из сознания общества, что люди не хотят понимать: из 33 лет постсоветского существования Россия 23 года ведет военные действия внутри страны и за своими границами. Отсутствие ценностей и демонстрация готовности к насилию отталкивает бывшие части империи от России.
таблица 6 .
Разумеется, ресентимент не сводится только к отношениям к Западу. Это лишь один из симптомов его функциональной значимости, который я взял для рассмотрения. Интенсивность проявления ресентимента, как и его подавления, меняется в разные периоды российской истории. После революции и изменения классовой и социальной структуры (см. сноску 5), подъема новых социальных групп, ресентимент становится частью государственной идеологии, отходит на второй план или остается достоянием маргинальных групп интеллигенции. Но начиная с брежневского застоя и смутного предчувствия конца социализма он, наряду с явлениями социальной патологии (роста алкоголизма, преступности, самоубийств) и эскапизма, получает новый импульс творческого развертывания: возникает множество новых форм самоутверждения и дистанцирования от власти, начиная от гениальной поэмы «Москва–Петушки» и кончая ироническим самоедством, ерничеством, стебом (типичной формой интеллигентского мазохизма, примером которого можно считать так называемый черный юмор — «мальчик в овраге нашел пулемет, больше в деревне никто не живет») или подъемом эпигонского русского национализма, агрессивного фашизоидного фундаментализма. Все это — уже в перестройку — выйдет на поверхность в виде политических движений Баркашова, Жириновского, Макашова, Лимонова и проч. Умножающееся разнообразие форм русского ресентимента — предмет будущих социальных и культурологических исследований. Но важно подчеркнуть, что эти умонастроения и комплексы интеллигенции/низового деклассированного чиновничества подхватываются подымающимися к власти группами высшего чиновничества и с течением времени становятся доминантой государственной идеологии.
Ресентиментные переживания придают статус существования тому, что в реальности не существует или не существовало (по крайней мере, в такой степени, в какой они приписываются западным обществам). Предпосылки для ресентимента непрерывно возникают в самом российском обществе, но высокой степени интенсивности они достигают благодаря деятельности государства, монополизировавшего СМИ и превратившего их в машину манипуляции общественным мнением. Пропаганда является катализатором массовых фрустраций и переживаний коллективной ущербности или неполноценности, активирует и эксплуатирует их в интересах сохранения власти теми, кто персонифицирует все отрицательные качества общества. Ресентиментный популизм, инструментальный цинизм — характерные черты политического класса со слабой легитимностью. Это, безусловно, одобряется массами. Пока ресентимент ограничивается концентрацией в социальных низах, социальная система стабильна и может быть продуктивной. Но если он становится государственной идеологией, основанием для социализации масс, превращаясь во всеобщее умозрение и психологическое состояние общества, то это показатель регрессивного движения общества. Путь вниз, деградация всегда бывает легче и быстрее, чем возвышающее нас всех движение.
* Признан властями РФ «иноагентом».]]> Sat, 24 May 2025 07:13:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/24/kastaneda https://gorby.media/articles/2025/05/24/kastaneda Имя писателя и журналиста Бориса Минаева хорошо известно читателю по психологически тонким книгам «Детство Левы», «Психолог», исторически насыщенным «Мягкая ткань» (дилогия), «Площадь борьбы», нежным и веселым «Ковбой Мальборо, или Девушки 80-х» и другим.
В только что вышедшей книге автора «Оды и некрологи» (М.: Время) собраны документальные повести и рассказы: о людях, которые, может быть, сами того не зная, выразили смысл и атмосферу эпохи перемен, эпохи надежд и разочарований. Публикуем (в журнальном варианте) новый рассказ писателя из жизни удивительных людей, без которых не выжить в любые времена. .
С Рамилем, надо признаться, у меня были довольно странные отношения. Он приходил в гости, мы дружили, все было нормально, но периодически, скажем, раз в год или раз в два года на меня находил творческий зуд.
И тогда я приезжал к нему в гости.
— Слушай! — говорил я ему. — Вот у меня есть такая идея…
В первый раз я попросил его помочь записать мои песни.
Потом мне вдруг пришла в голову идея научно-фантастического романа. Сюжет был такой: люди изобретают «ангелов-хранителей», то есть такие портативные, совсем небольшие аппараты, которые постоянно носят с собой, — эти аппараты говорят им, какие дела можно сегодня делать, какие нельзя, измеряют пульс, кровяное давление, кислород в легких, дают советы по диете, выстраивают маршрут, связывают с внешним миром, ну, в общем, это было что-то похожее на то, что происходит сейчас. Единственное, чего я не угадал, — то, что по этим «приборам» можно будет звонить из любого места в любое. Конфликт же будущего романа состоял в том, что другие люди выступают категорически против «ангелов-хранителей», так сказать, отказываются от передачи правительству личных данных, уходят в леса, в горы, образуют свою «внутреннюю страну», живут в недоступных деревнях, их ловят, они воюют с полицией и так далее.
— Слушай… — задумчиво сказал Рамиль, выслушав меня. — Ну а почему я? Почему ты не предложишь это какому-то опытному, профессиональному писателю? Я вообще-то другими делами занимаюсь.
— Ну вот поэтому я к тебе и пришел! — горячо ответил я. — Ты же работал на ЭВМ, разве нет? А я в этом ни бум-бум.
— Во-первых, ЭВМ, — брезгливо сказал Рамиль, — это вчерашний день науки, стыдно не знать таких вещей. Это старая советская техника, к тому же, как и все остальное, сворованная у Запада. Поэтому, извини, в разработке научно-технической, как ты выражаешься, части твоего проекта я принимать участие не могу. Давай лучше выпьем.
…Мы быстро выпили, немного обсудив общих знакомых, и я ушел.
Дойдя до метро «Планерная», остановился. В темноте, едва освещенные светом неярких советских фонарей, проходили разные люди, раздавались голоса во влажном воздухе и горели огоньки папирос. „

Было грустно, но почему-то я подумал, что запомню этот вечер на всю жизнь. (Ну, собственно, так и получилось.)
Еще через пару лет творческий зуд напал на меня снова. Иллюстрация: Анна Жаворонкова.
Жил он тогда, как я помню, в районе «Новых домов» на Шмитовском проезде. Это был такой конструктивистский район, построенный в конце 1920-х — начале 1930-х годов, огромный квартал, который официально назывался «Рабочий поселок имени 1905 года», но прижилось именно такое название — «Новые дома». И остановка долгое время тоже называлась «Новые дома» (по-моему, вплоть до 1990-х годов), хотя сейчас этим новым домам скоро будет уже лет сто.
Это такие странные дома со стеклянными лифтовыми шахтами почти в каждом подъезде (а подъездов там, грубо говоря, миллион, всего в «Рабочем поселке имени 1905 года» то ли тридцать, то ли сорок строений разной формы), с темно-красной облицовкой, на вид довольно мрачные, но интересно, что здесь предполагалась изначально жизнь по каким-то новым, так сказать, утопическим лекалам — то есть дома «новые», и быт в них тоже должен быть «новым»: детские сады и ясли на крышах, дворы с фонтанами, общая обязательная физкультура в этих дворах, громадные фабрики-кухни, чтобы дома не готовить, не чадить сковородками, коммунальный быт с одной на всех ванной, общие рабочие собрания и хоровое пение по праздникам.
Может, в первые годы там, в этих «новых домах», и было весело, но потом началась обычная советская жизнь: с пьянством и драками, тяжелым воздухом старых коммуналок, с соседскими склоками, очередями за керосином и прочим.
Вот в одной из таких старых коммунальных квартир и жил Рамиль в середине 80-х годов (точнее не скажу).
Когда я к нему приехал, он пил чай.
— Привет! — сказал он. — Сейчас за второй чашкой схожу на кухню. У меня все там.
Пока он ходил, я огляделся.
У стены стоял огромный диван — кожаная спинка с маленьким зеркалом внутри деревянной панели, очень удобные валики — только очень старый.
У окна стоял стол, а с другой стороны комнаты возвышался комод, мрачного и неприступного вида.
— А чего ж ты там посуду не держишь? — спросил я Рамиля, кивнув на комод.
— Да ну, не хочу, — поморщился он. — Вдруг там тараканы? Пусть они там, а я здесь.
— Ну можно же поморить, — продолжал упорствовать я.
— Ты чего, в коммуналке не жил? — спросил Рамиль. — Пойдем я тебе покажу.
Недоумевая, чего такого он может мне показать, я послушно вышел в коридор. Иллюстрация: Анна Жаворонкова.
На стене висели три жестяных корыта для стирки — по числу семей (у Рамиля своего корыта еще не было, то есть всего жилых комнат было четыре).
— Для того чтобы морить тараканов, надо с ними со всеми договариваться, — наконец объяснил мне Рамиль. — А то соседи вообще меня проклянут. А я с ними и так разговаривать не могу…
— Вообще? — уточнил я.
— Вообще.
Мы вернулись в комнату, выпили чаю и сели на диван.
Потом я понял, что должен смотреть в глаза Рамилю, и пересел снова за стол.
— Слушай… — сказал я, и дыхание у меня перехватило.
— Ну давай выкладывай, — устало сказал он. — Чего ты так нервничаешь?
— Да я не нервничаю, — ответил я задумчиво. — Просто думаю, может, это все утопия?
— Утопия что именно? — разозлился он.
Я набрал воздуху и сказал, что хотел бы объединить творческие силы и устроить такое мероприятие, чтобы «прорвать эту свинцовую атмосферу, которая нас окружает» (клянусь богом, я так и сказал). То есть Рамиль будет петь песни (а он писал очень хорошие песни), Дима Репин покажет свои картины, Кошкин… ну Кошкин расскажет про флексы, Паншин прочтет лекцию о Кастанеде.
— Я не понял, — подумав, сказал Рамиль. — А при чем тут Паншин и Кастанеда?
— Ну хорошо, не о Кастанеде, это уже детали. Тогда о Канте.
— О Канте?
— Да, о Канте.
— А ты сам-то что-то знаешь о Кастанеде? — вдруг спросил Рамиль.
Я замялся и сказал, что знаю, но не очень подробно.
— А! — сказал Рамиль и рассмеялся. — Не подробно. Ну хорошо, это я тебе потом расскажу. А кто же аудитория этого, с позволения сказать, великого события?
Его ирония подрывала у меня веру в свои силы. А веры и так было не то чтобы очень много. С каждой секундой настроение становилось все хуже.
— Ну слушай… — хмуро сказал я.
— Ладно, ладно, давай рассказывай! — потребовал Рамиль, и постепенно я втянулся.
— Твои песни придут слушать человек десять, а то и двадцать, — сказал я.
— А где они все сядут?
— Ну где — вот тут…
Я обвел руками комнату.
— Так. Диму Репина посмотреть придут еще человек двадцать — а где сядут эти?
— Мы всем пошлем персональные приглашения, — сказал я. — Лишних никого не будет.
— Послушай, — наконец жалобно сказал он. — Ну почему я? Ты же видишь, как я тут живу.
Я вконец расстроился и сказал, что мне, наверное, уже пора домой.
— Ну вот! — сказал Рамиль. — Какой же ты деятель, если даже на простых вопросах сразу плывешь.
— Да ничего я не плыву! Просто я вижу, что ты не заинтересован, ничего не хочешь.
— Ну так ты заинтересуй, — тихо сказал Рамиль и внимательно так на меня посмотрел.
— Пойми, — сказал я. — Да, возможно, это утопия! Но согласись, красивая.
— А другие участники? — спросил он вдруг. — Ну вот Репин, например? Они-то как настроены?
— Да никак, — беспечно ответил я (вдруг почему-то стало легко, в одну секунду). — Они еще ничего не знают. Но ты-то сам согласен? Иллюстрация: Анна Жаворонкова.
Я вышел от него уже в кромешной темноте и сначала немного запутался, куда идти, — «новые дома» представляли из себя довольно сложный конгломерат зданий и дворов, может быть, даже прихотливо выстроенный лабиринт — в темноте светились голубоватым светом стеклянные шахты лифтов, и сами лифты плавно и торжественно поднимались вверх или опускались вниз.
Наконец я понял дорогу, вышел на Шмитовский и задумался.
С чего начать?
Уже поздним вечером я позвонил Фрумкину и спросил, есть ли у него Кастанеда.
— В принципе, есть, — ответил он скучно. — А тебе зачем? Неужели будешь читать?
— Ага! — сказал я.
Моя идея концерта-выставки-лекции Фрумкину совершенно не понравилась, но Кастанеду он дал. Это был слепой ксерокс с чьей-то машинописи, самопальный перевод.
— Понимаешь, — сказал он сухо. — Дело, конечно, благородное, но зачем все мешать в одну кучу?
Была уже совсем глухая ночь, когда я приехал домой (Фрумкин жил на Саянской улице). Но ждать до утра не хотелось, и потом утром мне надо было идти на работу, в редакцию, все слишком откладывалось.
Я налил себе чай и набросился на Кастанеду.

«Через пару дней, 11 ноября, я опять курил смесь Дона Хуана.
Я попросил старика об этом, чтобы снова разыскать стража. Но попросил не сразу, а после долгих раздумий. Любопытство мое относительно стража неизмеримо превосходило страх или неприятные чувства, связанные с потерей ясности.
Процедура была той же самой. Дон Хуан набил трубку один раз, и, когда я выкурил содержимое до конца, он ее вычистил и убрал.
Теперь смесь действовала куда медленнее. Когда я начал ощущать некоторое головокружение, Дон Хуан подошел ко мне и, держа мою голову своими руками, помог лечь на левый бок».
«Ни фига себе. Он что, наркоман, что ли? — думал я, засыпая. — Этого же не может быть!»
Через пару дней я снова поехал к Рамилю, чтобы поговорить с ним про Кастанеду.
— Объясни мне коротко, — сказал я. — Потому что времени читать все эти два тома у меня нет.
— Кастанеда написал штук двадцать книг, — сказал Рамиль. — Я читал только одну. Но в принципе, если хочешь, я тебе коротко расскажу.
Я сел поудобнее, и он начал.
— Короче, Кастанеда был ученый. Антрополог. Он изучал индейцев. Там он встретил своего учителя Хуана. Хуан…
— Хуан — это не Кастанеда? — торопливо переспросил я. — Я думал, это одно и то же лицо.
— Ты ошибся, — терпеливо сказал Рамиль. — Это его учитель, Кастанеды, помогающий, так сказать, познать тайны бытия своим ученикам. Ну он для этого действительно использует свойственные индейцам, в их народной медицине и вообще в жизни, всякие там порошки, травы, грибы, но не это главное. Короче, в итоге он учит их летать.
— Что-что?
— Ну они во сне освобождаются от всего вот этого, — и он брезгливо обвел рукой комнату, — от тела, в первую очередь, и его потребностей, от своего прошлого опыта, от рационального представления о мире, и потом они летают.
— Во сне?
— Да нет! — расстроился Рамиль. — Ты невнимательно слушаешь. Они освобождаются — и становятся частью высшей реальности. Ну, чтобы тебе понятней было, частью космоса, им открывается та высокая энергия, которая стоит вот за всем этим, — и он вновь показал мне на свой комод.
— Но как они летают? — не выдержал я, тоже опасливо глядя на этот самый комод. „

— Ну вот так!.. Летают, потому что мы — это не то, что мы думаем. Не руки, не ноги, голова, не другое…
— Душа, что ли?
— Ну можешь так называть, если хочешь.
— А ты летал? — опасливо спросил я.
— А при чем тут я? Этому надо учиться. Годами. Понимаешь?
Я встал и подошел к окну. На окне стоял горшок с геранью, старый-престарый, который достался Рамилю, видимо, в наследство от предыдущих хозяев. За окном мальчик возил другого мальчика на санках.
Выпал ранний снег.
Я еще ничего не прочел, никуда особо не вник, а мне уже стало очень страшно. Хотел бы я оказаться там, в этих иных мирах? Да не знаю. Я и в этом-то мире ориентировался с трудом, а уж там я бы точно заблудился. Иллюстрация: Анна Жаворонкова.
— Слушай, — осторожно спросил я. — То есть без этих вот трав, грибов и прочих средств народной медицины — все это невозможно?
— Конечно, возможно, — уверенно ответил Рамиль. — Просто Хуан использовал эти средства для убыстрения процесса, чтобы показать ученику — то есть Кастанеде — как скорей избавиться от этой внешней корки, от всего материального, уйти от Стражника.
— А Стражник это кто?
— Слушай, — Рамиль улыбнулся. — Возьми книжку и прочитай. Сам все поймешь.
Проще всего было с Репиным. Он пошел куда-то в угол комнаты, где, прислоненные к стене, стояли его новые работы, вынул одну из них и показал мне.
— Подойдет? — бодро спросил он.
На картине была изображена птица Сирин, ну то есть там была женская голова с кудряшками, очень большой женский бюст, на котором неотчетливо были выведены какие-то ордена и медали, с огромными крыльями и уродливыми лапками, как у вороны.
— Как называется? — спросил я.
— Называется так: «Мама, мне страшно жить». Посвящается двадцать седьмому съезду партии.
— Пойдет, — неуверенно сказал я.
Картина была удобная: пятьдесят на сорок, то есть ее даже в метро было легко везти.
Когда я приехал к Паншину, он был один с маленьким сыном. Сын играл в машинки, а сам Паншин, сидя за кухонным столом в трусах и майке, читал Канта, лениво перелистывая страницы.
— …В общем, с Репиным я договорился, с Рамилем я договорился, — торопливо закончил я свой рассказ.
— Это очень хорошо, — веско сказал Паншин и зевнул. — Извини, поздно сегодня лег. Все это очень хорошо, но ты как-то неуверенно излагаешь концепцию. Культура… — в этот момент глаз его вдруг зажегся, и он изменил позу, поставив одну руку на локоть и устремив на меня длинный указательный палец, — наша культура выходит из своего прежнего герметичного состояния, из всех этих наследственных шкатулок, потайных ящичков, шкафов, она прекращает быть частью катакомбной веры и стремится выйти на улицы. Это будет первое, еще сырое, еще не очень внятное событие, которое тем не менее может опрокинуть всю ситуацию, ведь когда такие же вещи будут проходить повсеместно, в каждой компании, в каждом сообществе, начнется большой сдвиг, понимаешь? Постепенно люди научатся…
Вдруг он оборвал свою речь на полуслове и внезапно замолчал.
— В общем, никакой лекции не будет. Это все мне неинтересно. Кастанеда этот ваш. Но поучаствовать в дискуссии я, конечно, могу. Обратись к Кошкину.
Кошкин жил далеко. В Ново-Переделкино.
— Ну вот, понимаешь, Паншин отказался, — неудачно начал я.
Он пил чай с сушками и молча смотрел на меня.
— Хочешь? — наконец спросил он. — Сушки хорошие, свежие.
Я отрицательно покачал головой.
— Кастанеда тут действительно ни при чем, — сказал Кошкин. — Но про сны поговорить интересно. Человечество может управлять своими снами, я абсолютно уверен. Мы уже сотни лет продвигаемся к этой цели.
— Мы? — переспросил я.
— Ну да, мы. Маги.
— А… — неопределенно ответил я.
— Как у тебя со снами? — деловито спросил Кошкин.
Честно говоря, со снами у меня было очень плохо. Если они мне снились, то все примерно одинаковые и только двух видов: хорошие и мучительные. Никакого разнообразия в них не было. В первых я летал, легко отрываясь от земли, прыгая по деревьям и крышам домов (какая-то опора была все-таки нужна), причем я именно прыгал, хотя и летал тоже, но не на далекие расстояния и очень низко.
А в других, мучительных снах я просто искал дорогу. И не находил.
— Знаешь, Володь, — сказал я. — Мои сны, это совсем другое. Да и снятся они мне очень редко.
— Ну хорошо, — легко ответил Кошкин. — Куда ехать-то надо?
…И вот этот удивительный день наконец настал.
Я не спал всю ночь, а днем, чуть заранее, часа в четыре, мы с Асей приехали на Шмитовский. Мы привезли сыр, печенье, банку варенья от мамы, и все это Ася собиралась красиво выложить на стол, ну и посмотреть, «что там с посудой».
Поскольку программа была большая, решили начать в шесть вечера.
Сначала собралось, кроме нас, устроителей (Рамиль, Ася, я), всего пять человек, и я решил, что будет маленькая камерная компания, от сердца как-то отлегло, то есть с одной стороны, было немного обидно, но с другой — я вдруг понял, что ужасно боюсь слишком большой толпы, но потом подъехал Дима Репин, с ним еще три человека, потом повалили опоздавшие, стало шумно и даже немного весело, все чего-то возбужденно ждали, я вроде собирался сказать вводную речь, но потом передумал. Потом приехал Кошкин с женой Олей, а Репин нашел место для картины (которую привез я) — он просто поставил ее на пол, а сам отодвинулся от нее подальше, сел на пол и внимательно смотрел на реакции зрителей.
Все как бы медленно проходили мимо картины, присаживались на корточки, потом уступали место другим, все это напоминало какой-то хоровод или детскую игру в ручеек.
За окном было уже темно.
— А у тебя другого света нет? — громко спросил Репин.
— Другого? — не понял Рамиль.
— Ну да, другого, другого, ярче! — нетерпеливо сказал Репин.
Началась переноска торшера и поиски подходящей розетки, все это заняло еще какое-то время, тут я вдруг почувствовал какую-то странную вещь, голова не то чтобы кружилась, а как будто отделилась от меня, звуки стали глуше, чуть подкашивались ноги, но тут я сел, окончательно расставшись с идеей произносить вводную речь.
Голова продолжала летать под потолком. Я сидел, тупо уставившись в зимнее окно.
За дверью раздался какой-то шум.
— Здрасьте! — сказал Рамиль каким-то трагическим голосом, обращаясь к соседям, которые вошли в комнату без всякого стука.
Соседка (она была в халате) пыталась вытащить обратно в коридор мужика в пиджаке и тренировочных брюках, он упирался и рычал насчет того, что он тут уже сорок лет живет, и всякого говна ему тут не надо.
Наконец он в последний раз крикнул, глядя на Кошкина:
— Я тут уже сорок лет живу, понял?
— Хорошо! Отлично! — вдруг звонко сказал Кошкин. — Да вы садитесь! Садитесь, пожалуйста!
И указал ему на свободный стул.
Мужик в пиджаке и трениках пошатнулся от возмущения и вышел вон, держась за свою то ли соседку, то ли жену.
Я почувствовал, как все дрожит у меня внутри. Иллюстрация: Анна Жаворонкова.
Рамиль сказал, что петь будет «в самом конце» (в конце чего? — захотелось спросить мне, но я промолчал), и тут кто-то из девушек как бы между прочим сказал:
— А лекция будет?
Я пристально посмотрел на Кошкина, а Кошкин на меня.
В этот момент в моем сознании пронеслась абсурдная мысль: «А чего они все приперлись? — вдруг подумал я, глядя на девушек и не только на них. — Ну вот чего они тут ожидали? Чего им дома не сидится? Что это за творческий зуд такой, скажите на милость?»
Мне захотелось высказать все это вслух, отчетливо и громко, но тут Кошкин тихо произнес:
— Понимаете, это не совсем лекция, конечно.
— А что тогда? — переспросила та же девушка, и все опять почему-то рассмеялись.
— Просто я вас научу кое-каким вещам, — сказал Кошкин.
Мгновенно стало тихо, так тихо, что я как будто очнулся. Как будто Дон Хуан с его приколами отступил на шаг за моей спиной и снял руки с моей головы.
— Как известно, — начал Кошкин, — сны отражают нашу реальность, это точный слепок с нее, то есть с именно того, что мы видим и слышим каждый день. Другой вопрос: какую именно реальность они отражают? Ту, что мы хорошо знаем, или другую…
В коридоре раздался истошный женский крик.
— Стой, падла!
— Господи! — воскликнул Рамиль. — Да что же это такое?
Он неохотно поднялся со стула и медленно поплелся в коридор.
— Что тут происходит? — сухо спросил он, открыв дверь, и вдруг бросился туда, как будто увидел что-то невероятное.
Вскоре увидели это и мы.
Давешний мужик в пиджаке и тренировочных брюках лежал в коридоре навзничь. Теперь он, кстати, нацепил какой-то орден на лацкан пиджака, кажется, «Знак Почета» или памятную медаль в честь 100-летия Владимира Ильича Ленина, у моего папы была такая, а может, этот орден или эта медаль и раньше у него висела, я просто не заметил.
Его соседка (та, что пыталась его утихомирить примерно полчаса назад) истошно кричала, причем очень ритмично, как по часам, раз в тридцать секунд:
— Убили! Убили! Убили!
Рамиль приподнял голову и пристально посмотрел мужику в глаза:
— Михаил Иванович! — позвал он. — Михаил Иванович!
Но Михаил Иванович бессмысленно мотал головой и не отвечал.
Выскочили девушки и захлопотали, некоторые побежали на кухню за водой и стали опрыскивать тело.
— Да что ж с ним такое? — наконец спросил я.
— Удар у него! — запричитала соседка. — Не выдержало сердце. Видите, он уже пожилой, больной весь, в орденах…
В этот момент на Михаила Ивановича вылили еще полный рот воды, и он вдруг, пошатываясь, встал и закричал опять почему-то на Кошкина:
— Убью, сука!
(Видимо, Кошкин ему кого-то напоминал, из его далекого прошлого.)
Девушки запричитали, схватили его за руку, и он, сев на корточки, обхватил голову ладонями, жалобно замычал:
— Да что ж такое? Я сорок лет здесь живу! Сорок лет здесь живу!
В этот момент мне стало окончательно ясно, что за прошедшие с его первого появления полчаса он принял еще стакан, а может, и целых два.
Чего он там принял, я, конечно, не знал (водки, скорее всего, но были возможны варианты), но было совершенно очевидно, что ему плохо.
Соседка с девушками (самыми сознательными) отвели Михаила Ивановича в его комнату и вроде бы уложили спать.
Остальные пошли курить на лестничную площадку, чтобы обсудить бурные события сегодняшнего вечера.
Но они еще не кончились.
Когда все расселись по своим местам, Кошкин сказал:
— Да… Так на чем мы остановились? Ах да, сны — это отражение реальности, но какой реальности? Подлинной или мнимой? Той, что мы видим, или той, что мы…
В этот момент в комнату вошли дружинники. Их было двое, с красными повязками.
— Проверка документов, — просто и деловито сказал один из них. — Ничего страшного, не волнуйтесь. Паспорта готовим, иные документы, если имеются, служебные удостоверения, студенческие.
Как ни странно, документы у всех были в наличии. Хотя почему странно — в то время начались повальные андроповские облавы и на улицах, и в магазинах, и в банях, и в кинотеатрах — искали прогульщиков, поэтому выходить на улицу без паспорта стало рискованно, и все ходили с документами. Даже после того, как Андропов умер.
— А что случилось-то? — спросил я, когда дело уже шло к концу.
— Да вот, соседи на вас жалуются, — скупо объяснил один из дружинников, — говорят, шумно тут у вас. А какова цель мероприятия? — вдруг перешел он на другую тему.
— У нас день рождения, — бодро сказала одна из девушек.
— А! Понял! — сказал дружинник. — И кто именинник?
Рамиль молча поднял руку.
— Поздравляю, — сказал дружинник.
— Ну вроде вы ребята хорошие, — сказал другой. — Просто говорите потише. Мы думали, тут наркоманы собрались, музыку громкую слушают. Уже наряд вызывать хотели.
Дружинники стояли, озираясь, и поглядывая на девушек. Уходить им явно не хотелось. На улице дул сильный ветер, это было слышно даже из-за двойной рамы.
— Мы спиртные напитки не употребляем, — сказал вдруг Репин.
Они переглянулись.
— Ничего страшного, — сказал тот, что помоложе. — Сейчас у Михал Иваныча одолжимся.
Он ушел и вернулся с початой бутылкой водки.
— Как он? — спросил я.
— Да ничего, спит вроде, — пожал плечами дружинник помоложе. — Это у него часто, вы не переживайте.
Разлили желающим по глоточку.
— За здоровье Михал Иваныча, — сказал тот, что постарше. — Он у нас все же герой труда, ветеран всех войн. Передовик производства.
Мы коротко обсудили с ними картину Димы Репина.
— Я считаю, — убежденно сказал тот, что постарше, — что эти старперы не дают дороги вам, молодым художникам. Ведь это же крутая работа, сюрреализм!
— Чего? — тихо переспросил тот, что помоложе.
— Не важно! — отмахнулся от лишних вопросов его товарищ. — Талантливая работа!
— Ну я вижу, вижу…
Потом они увидели гитару и попросили спеть.
— Я пока не буду, — аккуратно сказал Рамиль. — Я в конце.
Мне пришлось взять гитару и спеть песню Булата Окуджавы «Надежды маленький оркестрик».
Девушки тихо подпевали.
— Ну да, это я знаю, — уважительно сказал тот, что постарше.
— Так, ладно, мы пойдем, — сказал тот, что помладше, немного заскучав. — Нам вроде пора.
— Ну вроде пора, — сказал тот, что постарше.
— Спой свое, — вдруг произнес кто-то тихо, я даже не понял, кто именно.
Рамиль задумался, быстро перенастроил гитару и начал петь.
Коммунальный быт. Сапожное братство людей. Легкий дым обид. Слабый вкус коридорных вестей. Из зажатых ран Все ж течет голубая вода. Это светит там Для тебя не пожар, не звезда, а пирог со свечами… пирог со свечами… пирог со свечами…
Потом пили чай с сыром, печеньем и вареньем. Кошкин добродушно сказал, что прочтет лекцию в следующий раз, когда все соберутся.
Все было очень хорошо.
Когда мы всей толпой вышли в коридор, чтобы одеваться, вдруг вновь появился Михаил Иванович с вилкой или отверткой в руке, я не разглядел точно, и с криком «Убью, сука!» вновь бросился на Кошкина, но дружинники слегка вывернули ему руку и положили на пол.
«Пусти, пусти!» — жалобно хрипел он.
И мне действительно стало его жалко.
Увидев столько незнакомых людей у себя в родной квартире, Михаил Иванович, наверное, решил защищать ее, приняв нас за своих врагов.
Хотя мы не были его врагами. Мне кажется, нет, не были.
На улице дул сильный ветер, как я и предполагал. Снег летел прямо в лицо. Взявшись за руки, мы с Асей побрели к метро «Улица 1905 года».
— Давай по скверу пройдем, — сказал я.
В сквере в этот час было уже пусто. Сквозь ветки деревьев маячил мой старый дом, где я когда-то жил, в детстве.
В том времени.
Снег повалил еще сильнее, ветер гнал его навстречу нашим лицам, фигурам, которые брели, согнувшись, — брели куда-то туда, где сияли огоньки метро «Улица 1905 года». „

Я представил себе, как идут в этом снегу мои друзья, поодиночке, как им холодно, как их сбивает с ног этот ветер, и мне захотелось плакать.
Но я не заплакал.
(Ася ругает меня за то, что я пускаю слезу почти в каждом своем рассказе, но я не нарочно, оно само так получается.)
«Я как-то раз говорил тебе: наше человеческое предназначение — учиться, учиться ради добра или ради зла, — ответил он. — Я научился видеть и говорю, что все одинаково незначительно. Теперь твой черед. Может, однажды ты увидишь и тогда узнаешь, есть ли в вещах смысл или нет. Для меня значения нет ни в чем, но, возможно, для тебя оно будет во всем», — писал Кастанеда]]> Fri, 23 May 2025 12:00:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/23/kuda-vernulsia-polkovnik-vasin https://gorby.media/articles/2025/05/23/kuda-vernulsia-polkovnik-vasin Кадр из фильма «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви».

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА.
Ключевые формулы эпохи рождаются почти случайно, обрастают шлейфами — и начинают программировать историю. Эренбург сочиняет средненькую «Оттепель» — и этим именем аукается поколение. Любимов гениально ставит «Доброго человека из Сезуана» — и после этого достаточно сказать «Таганка», чтобы тебя опознали свои. Абуладзе снимает «Покаяние», Соловьев «Ассу», и эти фильмы наполняют смыслом время.
В 1989-м Горбачев впервые использовал фразу «Европа от Атлантики до Урала» в беседе с премьером Ирландии; на самом деле он цитировал де Голля, который повторял эту метафору постоянно. В частности — в 1962-м, во время визита в Германию. О чем доложили Хрущеву, и тот потребовал ответа: что вы, господа хорошие, имеете в виду? Что, покушаетесь на нашу территорию? Хотите нас завоевать? На пару с побежденными фашистами? Не выйдет! На французов как-то надавили, те дали внутреннее поручение: от формулы в официальном обороте воздержаться.
Прошло четверть века, и она вернулась в оборот — с неожиданной подачи Горбачева. Причем де Голль имел в виду одно, Хрущев другое, Михаил Сергеевич третье. Первый мечтал о единой Европе и взаимной добровольной интеграции, не исключая СССР. Второй смотрел сквозь призму вечного противостояния. Третий — говорил о взаимодействии. В экономической, культурной и военной областях. Потому что для него Атлантика не столько океан, сколько псевдоним НАТО.
Но самое интересное началось потом. После Ирландии. Абсолютно случайно. И притом закономерно. Кадр из фильма «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви».
За год до встречи генсека с премьером группа «Аквариум» слиняла с гастролей в Баку на единственный концерт в Махачкале. После концерта сами стали сочиняться строчки про полковника Васина, уехавшего на войну с молодою женой. На обратном пути БГ* не спалось, он стоял в тамбуре, смотрел на горящие вышки, вспоминал песню Боба Дилана «This Whee’l›s on Fire» (1975) и продолжал сочинять забрезживший текст:
Этот поезд в огне, И нам не на что больше жать, Этот поезд в огне, И нам некуда больше бежать. Эта земля была нашей, Пока мы не увязли в борьбе, Она умрет, если будет ничьей, Пора вернуть эту землю себе.
Где тут де Голль, где Атлантика, где Горбачев? Да пока что нигде. Но проявим терпение; все сейчас появится.
На песню «Этот поезд в огне» тут же сняли черно-белый клип, который в феврале был показан в программе «Взгляд». То есть посмотрен практически всеми.
В 1989-м песня прозвучала в фильме Сергея Соловьева «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви» (вторая часть легендарной «Ассы»). Стала культовой для новых поколений. И сама собою наложилась на информационный фон. „

Слова о всеобщей Европе и слова о потере страны срифмовались; нам нужно прорваться в Европу — и надо вернуться домой. То есть в Европу.
На усиление метафоры сработала «Родина» Юрия Шевчука, созданная в том же 1989-м. В центре песни — образы дороги и утраты, возвращения и выхода из тупика. Все, как в мечтах Горбачева и в незабываемых словах БГ. Если подходить к стихам формально, то перед нами история блудного сына, который направляется домой; если погружаться в глубину, то блудный вовсе не сын; блудным оказался отчий дом. «К сволочи доверчива», Родина норовит отдаться палачам, никуда не исчезают черные фары у соседних ворот. Но звучат ключевые слова:
Пусть кричат уродина, Но она нам нравится.
Это наша земля, какая ни есть. Зачем дорога, если она не ведет к храму; зачем храм, если он не ведет к смыслу; зачем смысл, если он не позволит вернуться к себе. То есть домой. То есть в общую открытую Европу.
Вряд ли Горбачев 80-х знал Гребенщикова и Шевчука, но чутье политика ему подсказывало: тема пошла, нужно ее развивать. И от метафоры общего дома он довольно быстро переходит к проповеди общей перестройки; не только для Советского Союза, но и для всего мира. От Атлантики до Урала, от Атланты до Камчатки. Далее везде.
Нас рожали под звуки маршей, Нас пугали тюрьмой, Но хватит ползать на брюхе, Мы уже возвратились домой.
Впрочем, политические метафоры подвижны, они впитывают контексты времени, как губка, и меняют очертания. Позавчера «Атлантика» обозначала НАТО, вчера — океан, сегодня возвращаемся в Европу, завтра начнем возвращаться в Россию, которую мы потеряли.
Фильмы Говорухина «Так жить нельзя» (1990) и «Россия, которую мы потеряли» (1992) развернули прогрессистский лозунг перемен в консервативную утопию. Для чего нам двигаться на Запад или на Восток, зачем вступать в нелегкое взаимодействие с чужими, если можно вернуться к истокам. К любым. Дореволюционным, диссидентским или советским. Лишь бы не вперед и не вбок. А в привычную зону.
И страна охотно стала поворачиваться. В национальное, домашнее и корневое — пока без разрыва с мировым, вселенским, европейским. Тут «точка бифуркации» — рубеж 1996-го. Как в случае с метафорой де Голля / Горбачева / БГ и Шевчука — граница 1988-го и 1989-го, а в случае с прозревшим Говорухиным — начало 90-х.
Роковую роль сыграла Первая чеченская война, которая не просто обернулась многотысячными жертвами, великорусским шовинизмом и чеченским национализмом, но и конфликтом с европейской миссией ОБСЕ. Легко мечтать о будущем единстве, трудно справиться с конкретным столкновением конкретных интересов. И отчасти идеалов.
В 1995-м, в разгар войны, вышла первая комедия Рогожкина — из его гениального цикла. Русский мир показан как странный, лесной, но не дикий; финны рядом, генералы курят американские сигары, евреи — русские в гораздо большей степени, чем русаки; героям снятся сны из XIX века, потому что русская история разрублена, но длится, мы вернем эту землю себе. Но с Европой будем либо просто славными соседями, либо примем с распростертыми объятиями. Финн может жить среди русских, ему хорошо. (Много позже будет снят фильм «Кукушка», в котором саамка рожает близнецов от русского и финна.) Кадр из фильма «Кукушка».
Но, повторюсь, параллельно предъявляется модель другого возвращения: в дистиллированный советский мир. В новогоднюю ночь 1995 / 1996-го — зазвучали «старые песни о главном», выдающиеся шоумены Эрнст и Парфенов при помощи режиссера Фикса сняли проект, в котором дело начинается сатирической пародией на фильм «Кубанские казаки», а заканчивается пародией реабилитирующей. Алена Свиридова в образе сельской училки поет лирические песни, Расторгуев — предвоенные песни, Сукачев — блатные; „

вдруг оказывается, что возвращаться можно не в Европу и не в Россию, которую мы потеряли, а в улучшенный советский СССР. Но если не хотите — и не надо; возвращайтесь в царскую Россию. Главное — не покидать родных пределов, заглубляться.
И в политической риторике (опять же, 1996-й, президентские выборы) появились неожиданные обертоны: Ельцин стал отыгрывать мотив монархии. Осторожно, не конкретно, только на словах, отвечая на мечту о красной реставрации — красивой сказкой о преемниках династии Романовых. Но отвечая — не идеями прогресса, а метафорами реставрации. Той же осенью 1996-го было продавлено решение о будущем захоронении останков казненной семьи; словом, вернемся! Куда? К себе. А где мы? Там, куда вернемся.
Пропуская промежуточные звенья, устремимся к важному сюжету, фильму Михалкова «Сибирский цирюльник» (1998). Соединивший главные мотивы времени, проработавший важнейшие метафоры, он упаковал идейный миф конца 1990-х и доставил его политической элите. В прямом смысле доставил: премьера прошла в Кремле, в репортажах показывали больших начальников, которые стоят в очереди у кремлевских башен. Вернуться нужно к собственным корням: «он русский и это многое объясняет», но автаркия тоже вредна. Да, Америка хищный и ласковый зверь, с ней нужно умно обращаться, ее спасет русский сын американской авантюристки, любящей безумного старого мужа. Кадр из фильма «Сибирский цирюльник».
И опять соединилось искусство с политическими институтами; оно развернуло метафору возвращения в новую сторону, они освоили утраченные практики противостояния. И опять грандиозную роль сыграла война, в этот раз югославская. Через год после выхода «Цирюльника» произошли бомбардировки Белграда. Сейчас не будем обсуждать историю военных действий — куда важней для моего сюжета, что марш-броски, благословленные Ельциным, решение НАТО о расширении на Восток, разворот самолета Примакова над Атлантикой, продолжающаяся резня в Косово и нарастающая неприязнь к Европе образовали опасную взвесь.
А на уровне культуры ибн политики все это вело к развитию метафоры: мы возвращаемся не просто мимо Европы; мы возвращаемся к себе, обособляясь. Обособление и возвращение — синонимы. Не нужен нам берег турецкий (то есть турецкий-то нужен), и Африка нам не нужна (хотя с кем еще теперь дружить). Сами проживем, если вы не изменитесь.
Это еще не разрыв; и «Большая восьмерка» работала, и торговля нарастала, и к войне никто не призывал. Но не только скудоумные песни Чичериной, но и хиты Константина Кинчева, и зонги Александра Ф. Скляра, и фильм «12» Михалкова были обращены вспять. Еще не было «Царьграда», Дугин оставался на обочине, Проханова считали безопасным фриком, а уже случился тектонический сдвиг. И «Мюнхенская речь» Путина фактически дезавуировала тезис Горбачева образца 1989 года — и отчасти отменила путинское же выступление в рейхстаге; хватит несбыточных мечт, не хотите всемирного братства, не допускаете равенства, не желаете держать баланс — не надо, мол, потом приползете, будете просить откажем.
И тут метафора опять видоизменилась; околовластная политология и публицистика заговорили об утраченных Западом западных ценностях. О том, что мы теперь не возвращаемся в Европу, но возвращаем ей — утраченные ею принципы. Разделение мужского и женского, милитаризованную стойкость, силу духа. Никаких гендерно нейтральных туалетов; никакого равноправия полов и сексуальных практик; да здравствует скрежет зубовный и долой расслабленное существование. „

От политического обособления — к моральной экспансии; от моральной экспансии к физической. После 2014 года мы не возвращаемся; мы возвращаем.
Не вам — а себе. И не в том гуманистическом смысле, в каком собирались вернуть «эту землю» полковник Васин и Борис Гребенщиков. А в геополитическом, не сентиментальном.
Ходить бывает склизко По камешкам иным. О том, что слишком близко, Мы лучше умолчим.
Но и так все понятно.
Мы начали с цитаты из де Голля, продолжили мотивами БГ, подхватили слова Шевчука. Увидели, что постепенно образ возвращения в Европу стал превращаться в лозунг возвращения к корням. От поиска корней — к обособлению, от него — никуда не спеша — к постепенной экспансии под лозунгом «вернем Европе Европу». Скорость изменений нарастает, и лирический сюжет спешит к финалу: «мы вернем вашу землю себе». Разумеется, это только слова. Но они прорастают в реальность.
Редкий случай, когда заранее известно, чем следует закончить. Цитатой. Актуальной в 2025-м не менее, чем в 1988-м.
Я видел генералов, Они пьют и едят нашу смерть, Их дети сходят с ума от того, Что им нечего больше хотеть. А земля лежит в ржавчине, Церкви смешались с золой, Если мы хотим, чтобы было куда вернуться, То время вернуться домой. Этот поезд в огне, И нам не на что больше жать, Этот поезд в огне, И нам некуда больше бежать. Эта земля была нашей, Пока мы не увязли в борьбе, Она умрет, если будет ничьей, Пора вернуть эту землю себе.
* Признаны Минюстом РФ «иноагентоми».]]> Wed, 21 May 2025 14:19:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/21/prestuplenie-i-beznakazannost https://gorby.media/articles/2025/05/21/prestuplenie-i-beznakazannost В нынешнем году исполняется 80 лет не только победному для антигитлеровской коалиции окончанию Второй мировой войны, но и Нюрнбергскому процессу — первому в истории человечества правовому акту наказания конкретных персон за разнообразные преступные деяния, допущенные ими во время войны. Военных преступников судили не только Международным трибуналом в Нюрнберге, но и в целой серии судебных процессов второй половины 40-х годов в оккупационных зонах поверженной нацистской Германии, в Японии, в странах, пострадавших от оккупантов.
«Горби» начинает цикл публикаций об этих процессах. Но также и о том, как труден был путь мирового сообщества к пониманию необходимости неотвратимого возмездия тем, кто посягнул на жизнь и достоинство огромной массы людей во имя своих человеконенавистнических фантазий. Жертвы «Великой резни» в северном сирийском городе Алеппо, на фотографии 1919 года. Фото: AP.

Европа цезарей, с тех пор как Бонапарта Гусиное перо направил Меттерних, — Впервые за сто лет и на глазах моих Меняется твоя таинственная карта! Осип Мандельштам, 1914
Антанта как предтеча версальского миропорядка
Изначально Антанта (см. сноску 1) — артефакт глобальной архитектуры безопасности начала XX века — являла собой межимперскую коалицию двух монархий (британской и российской) и одной республики (французской). Со временем к альянсу присоединялись и другие страны, вплоть до уже шипевших друг на друга США и Японии. Лишившись по дороге к версальскому триумфу (см. сноску 2) своего трагического — российского — звена, Антанта какое-то небольшое время еще поработала де-факто мировым правительством.
Поверженные ею враги — страны вражеской коалиции, нанизанные, как на шампур, на свою Ось (Берлин–Вена–Константинополь–София), после войны все дружно обескоронились и изрядно похудели. Австро-Венгрия и Высокая Порта, те и вовсе рассыпались на свои ядра (Австрия да Турция) и на новые страны-осколки или подмандатные территории. Управлять миром непросто, и Антанта вскоре совершенно запуталась.
Особенно это сказалось на взаимодействии с реинкарнациями двух восточных империй — Российской, где вместо царя — Ленин со своими большевиками, и Османской, где вместо султана и халифа, а точнее, одновременно с ним — Кемаль-паша со своими младотурками. Артефакт все более и более стал напоминать реликт.
С вводом же в строй циклопической конструкции Лиги Наций как мирового парламента и глобальной манифестации нового — версальско-вашингтонского (см. сноску 3) — геополитического устройства мира Антанта и вовсе почила в Бозе.
Realpolitik, она же Idealpolitik: Лейпцигские процессы
С чем Антанта вчистую не справилась, так это с расследованием «гуннских зверств» — чудовищных военных и гражданских преступлений стран Оси с их последующим осуждением и наказанием. Казалось бы, одних только немецких (три газовых богатыря — хлор, фосген и иприт) и турецких (три резни — армянская, греческая и айсорская) художеств хватило бы на добротные аналоги Нюрнберга из эпохи Второй мировой! Но ничего подобного не произошло.
В конце 1914 года был создан англо-французский комитет Брайса, начавший со сбора информации по немецким преступлениям в Бельгии: помимо надругательства над ее нейтралитетом в августе 1914 года, это еще и казни немирных комбатантов и мирных жителей (см. сноску 4). Синяя книга Брайса.
1915 год заставил комитет обратиться и в сторону Турции: Брайс первым озвучил тему армянского геноцида в палате лордов и совместно с Арнольдом Тойнби подготовил так называемую «Синюю книгу», обобщившую свидетельства о массовых убийствах армян и ассирийцев, совершенных младотурками. Однако опубликованный в конце 1915 года отчет комитета соч­ли не вполне объективным, после чего… распустили сам комитет.
Следующий аналогичный орган — комитет Моргана — был создан только в октябре 1918 года, но и его реальный пафос был не в том, чтобы устанавливать и расследовать преступления, а в том, чтобы запугивать такой перспективой немецкий Генштаб. Радикальнее всех — в преддверии выборов, разумеется, — был премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж. Он инициировал популярную среди британцев кампанию «Повесим кайзера!», а потом расширил список кандидатов на виселицу за счет других поджигателей войны — как политиков, так и военных. Джеймс Брайс. Фото: архив.
В январе 1919 года, после заключения Компьенского перемирия, на Парижской конференции впервые был создан хоть какой-то международный орган — Комиссия по установлению ответственности поджигателей войны и мерам по исполнению их наказания. Лидеры Германии обвинялись в трех видах преступлений — военных, против человечества (человечности) и в развязывании войны. Для осуществления судопроизводства предусматривалось создание специальных трибуналов с судьями из стран Антанты, обвиняемые были вправе выбирать адвокатов для своей защиты. Соответствующие позиции были включены в Версальский мирный договор (например, статьи 227 и 231). Дэвид Ллойд Джордж. Фото: архив.
Тут хочется перевести дух и указать на своеобразную юридическую щепетильность того времени — на чрезвычайное почтение к принципу ретроактивности, то есть отсутствию у законов обратной силы (см. сноску 5). Вот несколько образцов. Первый: судить Вильгельма II за развязывание войны, даже если он, сидя в приютившей его Голландии, любезно на это согласился бы, все равно не получилось бы, поскольку в 1914 году такого деликта еще не существовало.
Второй: Гаагская мирная конференция, или — иначе — конференция по разоружению (1899), инициированная, кстати, Россией, запретила «употребления в полевой войне разрушительных взрывчатых составов, уже существующих, а также пользоваться метательными снарядами с воздушных шаров или иным подобным способом». Но боевые газы, перемещающиеся единственно силою ветра и по направлению ветра, сюда уже не относятся, так что их употребление не только инновационно, но и легитимно (см. сноску 6). Насколько антигуманно или цинично — другой разговор, но легитимно же!
По условиям Версальского договора Германии запретили на будущее производить и импортировать боевые газы, но химическое оружие самим странам бывшей Антанты настолько «понравилось», что на Вашингтонской конференции об ограничении морских вооружений и проблемах Дальнего Востока и бассейна Тихого океана (1921–1922) идея полного его запрета была забаллотирована. И только летом 1925 года на конференции в Женеве был принят протокол о запрете применения химического и биологического оружия. Причем только применения, но не разработки и не хранения! (Разве не странно?)
То же и учиненная младотурками Большая резня — армянская, греческая, айсорская. Об армянской как о самой масштабной из них еще будет сказано, но приложение к ним понятия «геноцид» впоследствии постоянно наталкивалось на возражение типа: нет, это не геноцид. Почему? Потому что термин, видите ли, появился гораздо позже!..(см. сноску 7) Первая Гаагская конференция 1899 года, заседание в оранжевом зале дворца Хюистен Бош. Фото: архив.
Пожалуй, активней других воздаянию и торжеству справедливости противодействовали США с их тогдашней Realpolitik — курсом на скорейшее восстановление хороших отношений с новой Германией (Германию довоенную они держали за чуть ли не образцовую страну). Поэтому президент Вильсон — в пароксизме, видимо, уже Idealpolitik — находил мир без победы ценностью большей, чем победа без мира. Поэтому он считал и трибуналы неуместными как создающие опасный прецедент суда победителей над побежденными. А то, что отсутствие суда создавало прецедент куда более опасный, ему в голову не приходило. Отчет Комитета по предполагаемым немецким злоупотреблениям.
Компромиссным решением проблемы показалось создание судов в самой Германии, но при участии международных наблюдателей. 3 февраля 1920 года, то есть уже после вступления Парижского договора в силу, был утвержден список из примерно 900 обвиняемых, включая Гинденбурга, Людендорфа, фон Тирпитца и других. Антанта теперь не приказывала, а вежливо обращалась к немецкой стороне с нижайшей просьбой не отказаться уговорить перечисленных товарищей сдаться германскому правосудию и пройти через ближайшее чистилище. Основательно изучив список, немецкая сторона сократила его до 45 душ, а в качестве чистилища любезно предложила самою себя, а именно Верховный суд в Лейпциге.
Но открывшийся там 23 мая 1921 года так называемый Лейпцигский трибунал, как и вся серия уголовных процессов, последний из которых состоялся в 1927 году, стали для приверженцев наказания военных преступников еще большим фиаско, чем вся предыдущая возня.
Во-первых, ни обвиняемые, ни свидетели в большинстве своем на суд не являлись. Во-вторых, явившиеся в большинстве своем были оправданы. В-третьих, осужденные получили просто смешные сроки, а некоторые из них просто сбежали из тюрем (что бы не сказать — были вытолканы оттуда тюремщиками). Короче: не компромисс, а фарс.
Неудача с преследованием военных преступников после Первой мировой войны — как германских, так и турецких — сильно давила на отношение к аналогичной проблеме в контексте Второй мировой и определила в конце концов немалые усилия по недопущению повторения фиаско.
Депортации: Австро-Венгрия и Россия
В контексте Первой мировой из репертуара преступных деяний воюющих сторон необычайно заметными оказались депортации гражданского населения из прифронтовых зон. К ним системно прибегали как минимум три страны из обоих воевавших тогда лагерей — Австро-Венгрия, Россия и Турция.
Как репрессии депортации специфичны тем, что их жертвами являются не отдельные личности, не индивидуумы (как, например, при отправке в ГУЛАГ или лишении избирательных прав), а контингенты, принадлежность к которым — к «кулакам», к «чеченцам» и т.д. — и формирует круг жертв (см. сноску 8).
Депортированные в Австро-Венгрии были представлены двумя контингентами. Первый — евреи: около 60 тысяч евреев из Галиции были превентивно выдворены в Богемию и Моравию (см. сноску 9). Второй контингент — это «русины» (если этнически-этнографически) или «русофилы» (если культурно-политически). Точное количество их неизвестно, но речь идет не более чем о первых десятках тысяч человек из Галиции, Буковины и Закарпатья (Угорской Руси) — симпатизантов России. Начиная с сентября 1914 года их изгоняли из оказавшихся прифронтовыми родных мест — по инициативе властей или, не реже, по доносам своих украинских или польских соседей.
Преобладающей формой их репрессивного содержания было заключение в тюрьму, а затем конвоирование и интернирование в специальных лагерях к западу от линии фронта, в частности, в крепости Терезин в Чехии (см. сноску 10) или лагерях в Березе-Картузской (в нынешней Белоруссии) и особенно долго и массово — в Талергофе (в Штирии, возле Граца (см. сноску 11)) (см. сноску 12). Контингент, по-видимому, подвергался фильтрации, коль скоро значительная часть его была расстреляна. Беженцы из Галиции, 1914. Фото архив.
Сама Россия также прибегала к активной депортационной политике на всех своих театрах боевых действий — Западном (против Германии), Юго-Западном (против Австро-Венгрии и Болгарии) и Южном (против Турции). Главными объектами депортации были неблагонадежные этнические контингенты — в первую очередь евреи: как российские граждане, так и граждане враждебных государств.
Одной лишь военной необходимостью, как справедливо замечает П. Холквист, эти меры не объясняются: «Их смысл становится понятным, только если мы серьезно отнесемся к концепции о возможности трансформации структуры населения либо путем введения в нее определенных элементов, либо путем удаления их из нее» (см. сноску 13). По оценке Эрика Лора, депортации на Западе затронули около 1 млн чел., половина из которых — евреи, треть — немцы, а остальные — поляки и прибалты (см. сноску 14). „

Поразительной могла бы показаться та стремительность и вместе с тем деловитость, с которыми российские власти приступили к операциям по депортациям.
Впрочем, это совершенно естественно и понятно в свете тех идей, которым обучали в Академии Генерального штаба Российской империи.
Уже в ночь на 18 июля 1914 года, то есть еще до официального объявления войны, Россия приступила к арестам и высылкам подданных Германии и Австро-Венгрии (см. сноску 15). А их было немало (в общей сложности не менее 330 тыс. чел.), уже десятками лет они проживали в Петербурге, Москве, Одессе и Новороссии, на Волыни, в Польше и Прибалтике. Выселяли их в дальние внутренние районы (в частности, в Вятскую, Вологодскую и Оренбургскую губернии, а жителей Сибири и Приморья — в Якутскую область). Во второй половине 1915 года эта география серьезно «посуровела»: местами высылки стали зауральская часть Пермской губернии, Тургайская область и Енисейская губерния.
Депортировали при этом не только «подозреваемых в шпионаже», но и вообще всех лиц призывного возраста (чтобы предотвратить их вступление в ряды армий противника), причем не только немцев, австрийцев или венгров, но и поляков, евреев и других (исключение делалось только чехам, сербам и русинам, да и то только тем, кто давал подписку «не предпринимать ничего вредного» против России). Особенно сурово обошлись с немецким населением Волыни, летом 1915 года чуть ли не поголовно высланным в Сибирь. Кстати, высылали за счет самих высылаемых, а при отсутствии у них средств — по этапу, как осужденных преступников. Русские немцы, 1914 год. Фото: архив.
На практике интернировали и без особого разбора, а весь контингент именовался «гражданскими пленными». Высшей точкой этого беспредела стал приказ генерала Н.Н. Янушкевича от 5 января 1915 года: очистить 100-верстную полосу вдоль русских берегов Балтийского моря от всех германских и австро-венгерских подданных в возрасте от 17 до 60 лет, причем отказывавшиеся уезжать объявлялись немецкими шпионами. И лишь спустя некоторое время, под давлением общественности и ряда отрицательных последствий, эти репрессии были несколько ослаблены, но только выборочно — главным образом для представителей славянских народов (см. сноску 16).
Кроме того, выселялись и подданные Турции (по меньшей мере 10 тыс. чел., среди них немало и крымских татар). По данным С. Нелиповича, их высылали в Олонецкую, Воронежскую, Калужскую, Ярославскую и Казанскую губернии, а по данным Э. Лора — в Рязанскую, Калужскую, Воронежскую и Тамбовскую, а также — и в особенности — в район Баку, где для них был создан устрашающий по своим условиям лагерь на 5 тыс. чел. (см. сноску 17) „

И, конечно же, не забывали про евреев. Военные неудачи русской армии начала 1915 года нуждались в оправдании и объяснении: «причина» же напрашивалась — еврейская поголовная нелояльность и еврейский шпионаж.
С клеймом «ненадежных элементов», «внутренних врагов», «предателей» и т.п. евреев выселяли из всех прифронтовых территорий. Первым — уже в начале августа 1914 года и вместе с местными немцами — было выселено еврейское население Яновца Радомской губернии, чуть позже — население посада Рыки (по-видимому, той же губернии), Мышенца Ломжинской губернии и Новой Александрии Люблинской губернии (тут даже дважды — 23 августа и в начале сентября 1914 года). В октябре все евреи были выселены из местечек Пясечна, Гродзиска и Скерневиц Варшавской губернии. Позднее им разрешили вернуться, но в январе 1915 года, вместе с еврейскими жителями еще приблизительно сорока поселений губернии, они были выселены вновь, причем, как в случае с жителями Сохачева, из их числа брались и заложники, некоторые из которых были повешены. Талергоф. Фото: архив.
Валентин Парнах свидетельствовал: «Еврейских бедняков изгоняли из прифронтовых губерний, увозили в скотных вагонах, помеченных надписью «40 евреев, 8 лошадей». Так в этих подвижных тюрьмах перевозилось мясо для погрома» (см, сноску 18).
Одним из мест, где скапливались евреи из прифронтовых губерний, стала Варшава. К концу 1914 года здесь насчитывалось уже свыше 80 тысяч беженцев и выселенцев-евреев (см. сноску 19).
Однако все эти отдельные выселения и бедствия, как отмечал С. Вермель, посвятивший им серию обобщающих статей, «…бледнеют перед грандиозным массовым выселением из Ковенской и Курляндской губерний». 30 апреля 1915 года для Курляндской и 3 мая для Ковенской и, частично, Сувалкской и Гродненской губерний — ввиду быстрого наступления немецкой армии — последовали распоряжения русской военной администрации о немедленной и поголовной депортации всех местных евреев. Всего из Курляндии тогда было выселено около 40 тыс. чел., а из Ковенской губернии — от 150 до 160 тыс. чел. Местами их нового поселения были назначены отдельные уез­ды Полтавской, Екатеринославской и Таврической губерний.
В июне 1915 года выселение евреев продолжилось, захватив уже юго-западный край — Подольскую и Волынскую губернии. И все это — невзирая на то, что почти в каждой еврейской семье кто-нибудь да воевал на войне, и то, что еврейскую молодежь, в том числе и из числа выселенцев, продолжали призывать в действующую российскую армию.
Всего за 1914–1916 годы с территории современных Польши, Литвы и Белоруссии во внутренние губернии России было выселено 250–350 тыс. евреев. Но это лишь малая толика того колоссального людского потока, который стронула с места Первая мировая война. Отталкиваясь от данных государственных органов и общественного Татьянинского комитета, Е.А. Волков дал оценку по состоянию на 1 июля 1917 года: 7,4 млн чел., из них 6,4 млн беженцы, а остальные — депортированные.
Нельзя не отметить, что для евреев, запертых в черте оседлости, — как для широких беженских масс, так и для депортируемых — было в этих событиях нечто исключительное: вот таким экстравагантным способом они впервые массово вырвались из черты. Для них депортация, оставаясь репрессией, стала еще и глотком неизведанной свободы.
Депортации: Блистательная Порта и Большая резня
Однако депортация депортации рознь.
При фактической поддержке Германии, бывшей во время войны союзницей Османской империи, и в порядке борьбы с их нелояльностью младотурецкое правительство организовало депортацию из прифронтовых районов (а фактически отовсюду) вглубь страны и, преднамеренно, насильственную резню армянского населения Турции, приведшую к фактическому уничтожению армянской общины. Аналогичные преступления совершались против ассирийцев, греков и езидов.
Слово «депортация» необходимо тотчас же взять в кавычки, поскольку через него просвечивает другое слово и другое, много худшее, преступление — геноцид (арменоцид), или Большая резня. Просвечивает, ибо здесь одно неотрывно от другого: как и в случае Холокоста, депортации являлись всего лишь инструментарием — промежуточным рабочим звеном геноцида (см. сноску 20). Турецкая «депортационная» политика принесла стране вечную репутацию родины первого в новейшей истории миллионного геноцида.
Первым шагом к Большой резне стала мобилизация армян в турецкую армию: около 100 тысяч армян-призывников оказались в самой настоящей западне. Их разоружили и жестоко, по одному, убивали, перерезая каждому горло. Разобраться с остальными армянами — женщинами, детьми и безоружными стариками — было уже не так сложно. Их-то и «депортировали» — практически всех, за исключением тех, кто персонально был признан полезным для государства-убийцы. Талаат-паша. Фото: архив.
Тем не менее различаются несколько фаз самой депортации-геноцида. Первая началась с высылки армян Зейтуна и Дертьела в Киликии в начале апреля 1915 года. Вторая, начавшись 24 апреля (именно этот день отмечается как День памяти жертв армянского геноцида), охватила армянскую элиту Стамбула. Третья фаза — депортация армян из ареала их компактного расселения в восточной Анатолии. А в июне 1915 года, уже после завершившегося в середине мая Ванского сражения, когда союз русской армии и армянских повстанцев уже сложился, началась четвертая фаза: депортировали всех армян из всех приграничных районов и из Киликии.
26 мая 1915 года министр внутренних дел Турции представил «Закон о депортации», утвержденный меджлисом 30 мая 1915 года. В приказе от 21 июня 1915 года Талаат-паша ввел три принципа, ставших основополагающими при будущем расселении армян: первый — число армян не должно превышать 10% от числа мусульман в регионе, второй — число армянских домов в деревне не должно превышать 50, третий — армянам запрещалось менять место жительства и открывать собственные школы.
Не слишком демократично, конечно, но действительность была очень далека даже от такого режима спецпоселений. Последнее слово в «окончательном решении армянского вопроса» было не за чернильницей чиновника, а за ятаганом убийцы: ручьями полилась армянская кровь. „

Особенностью арменоцида была его беспрецедентная брутальность: большинство жертв умерщвлялось вручную — холодным оружием, убийству в большинстве случаев предшествовали издевательства, изнасилования и садистские пытки.
Убийцам были нужны не просто убитые армяне, но армяне замученные. Прежде чем перерезать беззащитному армянину горло, туркам было не лень закопать его живьем. На трудозатратах на убийстве своих жертв младотурки, в отличие от нацистской Германии, не экономили.
Те, кого «эвакуировали» в сирийскую пустыню Дейр-эз-Зор, в Конью или еще дальше, в Северную Месопотамию, вплоть до Мосула и Киркука, еще по пути становились жертвами «четтес» — турецких разбойничьих банд, а в Месопотамии — курдских банд: фактически у них был карт-бланш на грабежи, насилие и убийство армян. Поучаствовали в убийствах и черкесы — потомки западнокавказских мухаджиров, высланных из России по ходу Кавказской войны XIX века. Депортации армян в Эрзуруме. Фотографии: Виктор Пичманн.
Депортация и уничтожение турецких армян в 1915 году коснулись и причерноморских провинций Османской империи. Здесь были и свои специфические особенности: часть «депортированных» вывозили на кораблях в море и топили — по турецкой привычке — в мешках.
Ну а те 150–200 тысяч армян, что каким-то чудом дошли до пустынь своего депортационного назначения, вовсе не оказывались там в безопасности: в их лагерях царили голод, антисанитария и эпидемии, местные бандиты совершали на них набеги.
По сравнению с другими провинциями в турецком Причерноморье армяне были сравнительно малочисленны. Из христианских народов здесь доминировали понтийские греки, так же как и армяне ставшие жертвами этноцида. Но по сравнению с армянской резней их этноцид был несколько мягче, он, правда, известен и изучен гораздо хуже.
По времени он был как бы смещен на год — в 1916-й. Начался по тому же сценарию, что и армянский, то есть с призыва молодых греков в турецкую армию, но там их, правда, не убивали, как армян, а отправляли в трудовые лагеря. Понятно, что даже от такого призыва хотелось по возможности уклониться.
Официальным поводом для репрессий служил коллаборационизм греческого населения, приветствовавшего приход русской армии. Трапезунд находился под российской оккупацией с апреля 1916-го по март 1918 года. Греки провозгласили тогда свое временное правительство c митрополитом Хрисанфом во главе и сформировали отряды самообороны. Их бойцы — так называемые поликары — после ухода русской армии ушли в горы и продолжили партизанскую борьбу с турками.
Сразу же после того, как Россия овладела областью Трапезунда, младотурки начали жестокую расправу над предателями — греками-понтийцами — на всех остававшихся под их властью территориях. А когда в марте 1918 года, после заключения Брест-Литовского договора, российские войска покинули Трапезунд, турецкая армия хлынула в город и окрестности, повсюду устраивая кровавые бани.
В 1919 году началась очередная греко-турецкая война. Греческое наступление в Анатолии стало сигналом к новым турецким зверствам и еще более жестокому истреблению понтийцев. В отсутствие какой бы то ни было поддержки извне (Греция войну проиграла, а ее бывшие союзники по ряду причин поддержали Ататюрка) поликары сосредоточились на переправке греческих беженцев за пределы Понта — в изгнание. Около 400 тысяч понтийцев были эвакуированы в Грецию, еще около 135 тысяч — на Кавказ.
По официальным турецким данным, в стране в 1912 году проживало 1,3 млн армян, из них в шести восточных вилайетах (провинциях) с преобладанием армянского населения — Эрзеруме, Ване, Битлисе, Арпуте, Сивасе и Диарбекире — 660 тысяч. Куда больше доверия вызывают данные армянской патриархии, согласно которым, в Турции в 1912 году проживало около 2,1 млн армян, из них более миллиона — в названных армянских провинциях, еще 140 тыс. — в провинциях, соседних с ними, 410 тыс. — в Киликии и 530 тыс. — в Западной Анатолии и европейской части Турции. После окончания Первой мировой войны в Турции оставалось лишь 70–80 тысяч армян. „

Оценки же количества армянских жертв по разным источникам радикально разнятся — от 600 тыс. до 1,5–2 млн человек.
Почти 600 тысяч армян стали тогда беженцами и рассеялись по многим странам мира, пополнив старые и образовав новые армянские общины. Так образовалась глобальная армянская диаспора — Спюрк. Потоки беженцев были возможны только вблизи турецких границ, будь то с Россией, Грецией или Болгарией, но большинство, особенно из Эрзерума и Вана, устремились в Россию.
Что касается понтийских греков, то их никуда не депортировали — с ними разбирались на месте. Физически уничтожено было не менее 350 тысяч человек. Сотни тысяч вынуждены были конвертироваться в ислам и, подобно пиренейским марранам-евреям, стать криптохристианами. Большинство же пустилось в бега и осело на чужбинах компактными группами — в тогдашней России (Северный Кавказ, Крым, Грузия, Армения)21 или Северной Греции (Македония и Западная Фракия). Армянские ополченцы на линии обороны у крепостных стен Вана, май 1915 года. Фото: архив.
Константинопольские суды: наказать убийц!
4 мая 1915 года Британия, Россия и Франция — через несколько недель после начала резни армян — опубликовали совместную декларацию и заявили о своем твердом намерении осуществить судебное преследование турецких преступлений: «В связи с недавними новыми преступлениями Турции против человечности и цивилизации союзные правительства публично объявляют Блистательной Порте, что она несет личную ответственность за эти преступления, включая всех членов османского правительства и их агентов, которые участвуют в массовых убийствах» (см. сноску 22). После поражения Османской империи в 1918 году, Мудросского перемирия и оккупации Константинополя силами Антанты страны-победительницы потребовали от Турции наказать виновных в преступлениях против военнопленных и армян (см. сноску 23).
Тогда правительство Тевфик-паши решило, не дожидаясь международного суда, расследовать эти преступления у себя, в национальных судах. 23 ноября 1918 года султан Мехмед VI создал правительственную следственную комиссию, расследующую преступления младотурок. Комиссии удалось собрать от губернаторов провинций обширную документацию по резне. 16 декабря 1918 года султан официально учредил три военных трибунала в столице (так называемые Константинопольские суды) и 10 судебных органов в провинциях. Впрочем, к началу работы трибунала почти все основные руководители партии «Иттихат» («Единение и Прогресс») — Талаат, Энвер, Ахмед Джемаль, Шакир, доктор Назим, Бедри и Кемаль Азми — бежали за пределы Турции.
Наиболее важные слушания проходили в 1919 году: по событиям в Йозгате (5 февраля — 7 апреля), в Трапезунде (26 марта — 15 мая), по лидерам «Иттихат» (28 апреля — 17 мая) и по кабинету министров (3–25 июня). „

Быстро стало понятно, что никаких мятежей турецкие армяне не замышляли. Причину же резни некоторые судьи не постеснялись увидеть в стремлении армян к обеспечению равных с мусульманами прав и в их уклонении от закона о депортации.
Расследования и суды подтвердили, что убийства армян не были спонтанными, а планировались центральным комитетом «Иттихат» и совершались организованно и по возможности поголовно. Убивали топорами, лопатами, ножами, а в Трапезундской области еще и утоплением в море. Начальник полиции Трапезунда показал, что губернатор области Мехмет Джемаль Азми насиловал армянских медсестер из больницы Красного Полумесяца и держал их в качестве наложниц. При этом не забывал и старших товарищей по партии в Стамбуле, куда отправлял молодых армянок в качестве «скромного подарка».
Но 11 августа 1920 года новое кемалистское правительство распустило суды…
Немезида и «Немезис»
Буквальный переток меджлиса и власти из Константинополя в Ангору (Анкару) привели не просто к не-ратификации Севрского мирного договора между Антантой и Турцией, но и к замыливанию и фактическому отказу от наказания преступников-кемалистов за совершенные ими преступления.
А это, в свою очередь, провоцировало иные формы инициативного возмездия, а именно террор и самосуд. Решительнее всех действовала армянская националистическая партия «Дашнакцутюн», разработавшая целую систему разыскивания и ликвидации виновников резни армян в Турции (1915) и в Азербайджане (Баку, 1918). Операция называлась «Немезис» (см. сноску 24) и преподносилась — всего лишь — как исполнение приговоров Константинопольского суда. Дашнакцутюн. Фото: архив.
Самым первым номером в черном списке мишеней «Немезиса» стоял Мехмед Талаат-паша, великий визирь и экс-министр внутренних дел Турции, — главный организатор всей армянской резни. 15 марта 1921 года в Берлине его застрелил Согомон Тейлерян, потерявший в резне около ста родственников. Он был оправдан берлинским судом как совершивший преступление в состоянии аффекта. 5 декабря 1921 года в Риме во время конной прогулки был застрелен бывший великий визирь (премьер-министр) Османской империи в первом кабинете младотурок Саид Халим-паша. Его убийцы схвачены или найдены не были. 17 апреля 1922 года — снова в Берлине — во время семейной прогулки были убиты бывший вали Трапезунда Джемаль Азми (см. сноску 25) и создатель организации «Тешкилят-и Махсуса» («Специальный комитет»), непосредственно осуществлявшей геноцид, — Бехаэддин Шакир, а с ним его телохранитель. 25 июля 1922 года в Тифлисе был убит бывший министр военно-морских сил Османской империи Джемал-паша (прозвище Мясник).
Но самыми первыми в рамках «Немезиса» были «казнены» деятели Азербайджанской Демократической Республики — виновники резни армян в Баку в сентябре 1918 года. 19 июня 1920 года в Тифлисе был убит ее бывший премьер-министр Фатали хан Хойский и ранен бывший министр юстиции Халил-бек Хасмамедов, а 19 июля 1920 года, тоже в Тифлисе, — зампредседателя Национального парламента Гасан-бек Агаев. Через год, 19 июля 1921 года, в Константинополе был убит бывший министр внутренних дел Азербайджанской Демократической Республики Бехбуд хан Джаваншир. Его убийца, Мисак Торлакян, предстал перед британским военным трибуналом, признавшим Торлакяна виновным в убийстве, но не отвечающим за свои действия как совершенные в состоянии аффекта.
Надо сказать, что эти армянские теракты оказали несомненное влияние на евреев, подвергшихся жесточайшим погромам в ходе Гражданской войны на территории бывшей Российской империи. Организации, подобной «Немезису», у них не было, но такие же решимость и жажда мести — были.
25 мая 1926 года в Париже еврейский часовщик и террорист-одиночка Шолем Шварцбард (1886–1938) застрелил… Симона Петлюру. Он и не думал прятаться, а подоспевшей полиции сразу заявил, что мстил за петлюровские погромы, жертвами которых стали 15 членов его семьи в Балте. Суд над Шварцбардом начался 18 октября 1927 года, и спустя восемь дней — и без юридического маневра с аффектом — его оправдали присяжные.]]> Tue, 20 May 2025 10:10:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/20/pozhilym-pridetsia-delat-rabotu-molodykh https://gorby.media/articles/2025/05/20/pozhilym-pridetsia-delat-rabotu-molodykh Традиционные катания на тазах выпускников МГТУ им. Баумана. Фото: А. Белкин / Бизнес Online / ТАСС.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КОЛЕСНИКОВЫМ АНДРЕЕМ ВЛАДИМИРОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КОЛЕСНИКОВА АНДРЕЯ ВЛАДИМИРОВИЧА.
Мало что так отражает происходящие в экономике изменения, как рынок труда. Потому что он для людей и состоит из людей. Многие тенденции, например, дефицит рабочей силы и низкая безработица, известны всем. Но что стоит за тем или иным феноменом? О тайной жизни рынка труда по просьбе «Горби» рассказал один из самых известных специалистов в области экономики труда Владимир Гимпельсон.
— Российский рынок труда прошел через несколько шоков — военная мобилизация, релокация приблизительно миллиона человек, милитаризация экономики с изменением ее структуры, перегрев зарплат, резкий всплеск антимиграционной политики. Результат — формально низкая безработица (в среднем за 2024 год 2,5%) и дефицит рабочей силы, который лишь усугубил длинный тренд выбытия трудоспособного населения ввиду его старения и выхода на рынок труда малочисленных поколений. Есть еще феномен «эскалации вакансий» (термин Ростислава Капелюшникова), который перегревает рынок зарплат, тем не менее теперь, кажется, отстающих от инфляции. Правильно я описываю ситуацию? Что в этой картине нуждается в коррекции и дополнении?
— Констатации абсолютно верные, но это очень общая картина. Надо сразу признать, что на самом деле мы знаем — именно знаем — не так много: статистики очень мало, она ненадежная и во многом смещенная в силу природы тех данных, что доступны. Поэтому мы многое додумываем и рассматриваем как гипотезы.
Например, «эскалация вакансий», о которой столько говорится. Что она отражает? Реальное приращение спроса на труд в виде дополнительно создаваемых рабочих мест? Или естественный отклик работодателей на ускорение оборота рабочей силы? Оборот растет как реакция на неравномерный рост заработной платы. А каков вклад паники в эту эскалацию? Мы хорошо знаем, что, как только начинаются разговоры о наступающем кризисе, простой человек бежит в магазин и закупается товарами первой необходимости. Но и фирмы ведут себя точно так же, когда о дефиците рабочей силы говорят из каждого утюга. По-видимому, все три фактора могут иметь место. И если рост реальных зарплат остановится (а он очевидно замедляется), то через какое-то время мы можем увидеть обратную ситуацию — сброс вакансий и избавление от избыточно нанятых работников. „

Рынок труда, как он сложился и работал с начала 1990-х, всегда адаптировался через зарплату и стремился к минимизации безработицы. Владимир Гимпельсон. Фото: Кирилл Кухмарь / ТАСС.
Зарплаты могли быть небольшими, но рабочие места за работниками сохранялись. И уже к ковиду он подошел с очень низкой безработицей. А дальше началось все то, что было перечислено в вопросе. Началась гонка вакансий, и она будет продолжаться до тех пор, пока не станет компаниям не по карману. Есть большая вероятность, что в этой лихорадке сумасшедшего найма скоро выяснится, что многие работники не нужны и чрезмерно дороги. И тогда, возможно, все пойдет в обратную сторону.
Должен сказать, однако, что дефицит и избыток ресурсов могут сосуществовать, если их переток по тем или иным причинам затруднен. Например, когда оказываешься в крупном торговом центре, трудно не заметить большое число сравнительно молодых мужчин крепкого телосложения, которые могли бы заниматься чем-то более производительным, вместо того чтобы дублировать камеры наблюдения. Или охранять какую-нибудь дверь, за которой нет ни особых секретов, ни ценностей. А сколько таких мест в одной Москве? И ведь не только в торговых центрах. Либо их труд пока недостаточно дорог, либо есть регулятивные требования содержать эту армию.
«Если использовать границы трудоспособных возрастов, применяемые для статистических оценок по странам ОЭСР — 15–64 года, то объем трудовых ресурсов в этих возрастных группах в России за период с 2010 по 2023 год снизился на 6,0% и, как показывает прогноз Росстата, снизится еще на 10,2% к 2046 году». (Татьяна Малева, Виктор Ляшок, РАНХиГС)
— Экономика замедляется целыми отраслями, и создается впечатление, что именно сейчас все может пойти в обратную сторону — к безработице. Может быть, структурной, но тем не менее…
— Не думаю, что будет значительная безработица. Для этого нет пока видимых причин. Скорее адаптация зарплат, адаптация цены труда. А если труд становится дешевле, компаниям проще справляться с издержками и нет необходимости увольнять.
В экономике происходит структурный сдвиг в пользу отраслей, ориентированных на военные нужды и на импортозамещение. И то и другое крайне трудоемко. В то же время предложение труда крайне ограничено: неблагоприятная демография, мобилизация и эмиграция, сокращение миграционного притока. В итоге доступная рабочая сила должна быть перераспределена в пользу приоритетного спроса на труд. Приоритеты в сегодняшней ситуации задает государство и поддерживает их щедрым бюджетным финансированием. Совокупный спрос на труд включает спрос со стороны сегмента, связанного с предприятиями ВПК, спрос со стороны гражданского частного сектора, включая индивидуальных предпринимателей как работодателей. «Эскалация вакансий» и трудности с их заполнением свидетельствуют о том, что совокупный спрос на труд больше, чем совокупное предложение.
Соответственно, рабочая сила должна перераспределяться в пользу тех отраслей экономики, которые с точки зрения государства являются приоритетными. Они имеют прямое финансирование из бюджета и почти не зависят от ключевой ставки и банковского кредитования. Все остальное в экономике, наоборот, зависит от ставки и кредитного финансирования. „

Приоритетные отрасли вздувают зарплату, перетягивая на себя рабочую силу из других отраслей и вовлекая всех остальных в гонку зарплат.
Это увеличивает всем издержки, разгоняет инфляцию и создает кучу разных проблем. В итоге приоритетный сегмент должен увеличить свою долю в рабочей силе за счет всех остальных, поскольку предложение труда неэластично.
Это и есть структурная перестройка, но в какой-то момент она должна закончиться. Возможности производства товаров и услуг для населения в такой экономике будут подорваны. И это, в свою очередь, будет питать инфляцию.
Такая структурная перестройка уже произошла или пока нет? По имеющимся статистическим данным сделать окончательный вывод довольно сложно. Признаки ее в статистике Росстата безусловно видны. Например, численность штатных работников на предприятиях, производящих «готовые металлические изделия», за последние три года увеличилась почти на треть, хотя на всех крупных и средних предприятиях только на 10%. Но за чей счет пришел этот прирост, мы не знаем. Заметим, что численность занятых в образовании и здравоохранении за это время сократилась суммарно примерно на 300 тыс. человек, но вряд ли эти люди пошли на заводы.
Другой измеритель структурных перемен — это изменение в продолжительности отработанного рабочего времени. Она увеличилась. Но эта статистика крайне ненадежная. Единый день карьеры «Работай в Иванове». Фото: Владимир Смирнов / ТАСС.
— Допустим, заканчиваются боевые действия, эта структурная перестройка застывает, и что дальше?
— Обратный ход дать очень сложно. Этот бульдозер будет идти вперед примерно с той же скоростью. Куда девать этих людей, которых уже наняли и обучили делать определенные вещи за неплохую зарплату? По опыту прошлых лет мы знаем, что конверсия — крайне тяжелая история. В конце 1980-х — начале 1990-х заводы по выпуску ракет пытались производить сковородки и лопаты — и не очень успешно.
— То есть, по сути, произошедшее загнало экономику в ловушку… Где дефицит кадров ощущается наиболее остро? Государство признает дефицит учителей и врачей — хотя здесь проблема решается как раз перенаправлением средств бюджета. Старшеклассников выпихивают в колледжи, чтобы получали рабочие специальности. Общим местом стали рассуждения о том, что стране нужны айтишники и инженеры…
— На самом деле инженеров в год выпускается тьма-тьмущая. Россия — мировой лидер по доле инженеров среди выпускников, хотя далеко не лидер по промышленному производству. Учителей и врачей из вузов выпускается также огромное количество. Но далеко не все из них идут работать по специальности. Причины разные — непривлекательные условия, разочарование в профессии, более соблазнительные альтернативы.
Но возникает вопрос: зачем выпускать еще больше инженеров, если не можем занять имеющихся?
Минобрнауки привело данные о численности принятых на обучение по программам «Инженерное дело, технологии и технические науки»: 341,7 тыс. человек в 2020 году; 357,2 тыс. человек в 2021 году; 387,7 тыс. человек в 2022 году; 409,9 тыс. человек в 2023 году и 412 тыс. человек в 2024 году. «За четыре года совокупный прием на инженерные программы вырос на 21%», — отметили в ведомстве, добавив, что в 2024 году доля первокурсников-инженеров в российских вузах достигла 41% от их общего числа. («Коммерсантъ»)
Данные о вакансиях приходят из нескольких источников: компании сообщают Росстату, сколько и по каким профессиям у них есть вакансии; компании также должны сообщать о вакансиях службам занятости; и, наконец, есть сайты типа «Хедхантер», «Суперджоб», «Работа.ру» и проч. Все эти источники смещенные и далеко не полные, но они рисуют примерно одну и ту же картину: больше всего люди нужны в торговле, логистике и строительстве. Это огромные по численности сектора с очень нестабильным персоналом. Например, Росстат говорит о том, что за III квартал 2024 года с крупных и средних предприятий торговли выбыло по разным причинам около 16% персонала, а в строительстве — больше 17%. Умножив эти цифры на четыре, мы получим годовые оценки. Этот отток надо возмещать, и они нанимают соответствующее число работников.
Какой-нибудь большой магазин типа «Перекрестка» по численности занятых тянет на приличный завод. Менеджеры знают, сколько примерно людей в среднем у них уходит в месяц. И в условиях перманентной паники и растущей конкуренции они заранее постят больше вакансий, чем в данный момент есть на самом деле. „

В IT-секторе есть и реальный спрос, и очевидный перегрев. Об этом говорят многочисленные сообщения в прессе. Многие хотят создать свои собственные IT-системы, дублируя друг друга, нанимая целые команды, переплачивая им значительно.
Со временем выяснится, что далеко не все выживут. До 2020 года этот сектор был небольшой — всего айтишников было примерно миллион человек, немногим более 1% всех занятых. Сейчас цифры значительно выросли.
Существует еще один мощный фактор, влияющий на рынок труда, — это стремление к всеобъемлющему импортозамещению. Чтобы купить некий продукт за границей, требуется намного меньше труда, чем для его производства. И этот труд совсем другой специализации, квалификации и т.п.
— Число самозанятых растет, их уже, по статистике, более 12 миллионов. О чем это свидетельствует?
— Очень многие люди, которые занимаются разного рода деятельностью и никогда не думали об уплате налогов, теперь предпочитают зарегистрироваться, платить 4% и спать спокойно. Можно сказать, что это выход из тени.
Но в характере того, что они делают, ничего не меняется. Они, как правило, остаются малопроизводительными индивидуалами. Иной раз они к занятости никакого отношения не имеют — сдают квартиры, дачи, гаражи. Эти люди могут быть и крупными чиновниками, сдающими квартиру. То есть «самозанятый» по этой статистике не обязательно «занятый», это может быть получатель рентного дохода.
— Самозанятые статистически относятся к неформальному сектору?
— Это вопрос определения. По одному определению — оно называется производственным — неформальный сектор связан с домохозяйством. Это может быть, например, какое-то мелкое производство товаров или услуг на базе домохозяйства. У такого «предприятия» упрощенная отчетность, в нем заняты в основном члены этого домашнего хозяйства, оно может платить налоги, но может оставаться полностью в тени. Оно использует простые технологии и ограничено в доступе к капиталу. Так это видит Международная организация труда (МОТ). Российский ПБОЮЛ и «самозанятый» в целом попадают сюда, даже если платят налоги.
Второе определение называется легалистским: неформальность связана не с масштабом деятельности, а с охватом действующим регулированием. Если деятельность осуществляется вне принятого регулирования, то она неформальная. Часто эмпирическим критерием является уплата налогов или пенсионных отчислений. Поэтому по производственному определению работник может быть неформальным, а по легалистскому — формальным. И, кстати, наоборот.
Но даже в рамках легалистского определения есть сложность: да, платят налоги, но не полностью. Или соблюдают налоговое законодательство, но игнорируют трудовое и т.п. Как их классифицировать? Понятно, что точной статистики здесь быть не может, и отсюда множественность оценок, когда мы не знаем, что при этом имеется в виду.
Росстат пользуется производственным определением с некоторыми элементами легалистского. Это не совсем конвенциональный подход. Впрочем, это не имеет большого значения. Важнее ответить себе, что нас в связи с этим интересует? Уплата налогов, производительность труда или социальная защищенность работников? Все три параметра часто ассоциируются с неформальностью, но только ею не определяются. В оценках российской действительности я предпочитаю другое деление: на «корпоративный» и «некорпоративный» секторы. Первый включает все юридические лица, второй — все остальное. Это деление хорошо схватывается российской статистикой.
В третьем квартале 2024 года число занятых в неформальном секторе достигло 15,837 млн человек, или 21,3% от уровня всей занятости (показатель в среднем за месяц по июлю, августу, сентябрю). Это максимум среди всех кварталов с 2016 года как по абсолютной численности, так и по доле в общей занятости (в третьем квартале 2016 года показатели были выше — 16,3 млн, или 22,3%). (РБК, по данным Росстата) Фото: URA.RU / TASS.
— А малые предприятия к чему относятся?
— Если это юридическое лицо, то это корпоративный сектор. Некорпоративный сектор, как правило, состоит из малых производственных ячеек, некапиталоемких, технологически примитивных, малопроизводительных, менее доходных, чем корпоративный. Это видно по статистике зарплат. Но внутри некорпоративного есть и очень высокооплачиваемые и высококвалифицированные индивиды, просто они в меньшинстве.
— Какова разница между регистрируемой и не регистрируемой безработицей?
— Регистрируемая безработица — это учет людей, не имеющих работу и пришедших в службу занятости. Желание регистрироваться зависит от множества обстоятельств, включая то, как близко от тебя находится этот офис, какое можно получить пособие, насколько приветливы девушки, которые там работают. Стандартная же мера общей безработицы строится на специальных опросах. В разных странах разница между двумя безработицами варьируется в зависимости от законодательства о занятости. Чем условия доступа к пособию жестче, а оно само меньше, тем регистрируемая безработица будет меньше. Есть страны, где регистрируемая почти нулевая, а общая может быть довольно большой. Есть иные примеры, когда пособие и зарплата сопоставимы. Например, в Испании пособие по безработице может быть под 1000 евро, а медианная зарплата менее 2000 евро. В этих условиях, если малооплачиваемый человек теряет работу, ему имеет смысл идти за пособием. Если пособие очень маленькое, как у нас, то смысла идти за ним нет. Ниже всего безработица в тех странах, где пособия нет вообще или оно бюрократически недоступно. В этих условиях расцветает неформальная занятость. В России обе безработицы сейчас очень низкие.
В декабре 2024 года только 25,7% безработных (по критериям МОТ) использовали в качестве способа поиска работы обращение в органы службы занятости населения. Большинство (68,3%) обращались за помощью к друзьям, родственникам и знакомым. Численность безработных, официально стоящих на учете в службах занятости, в декабре 2024 года сократилась до 332 тыс. человек, что является минимальным показателем за весь год. По сравнению с декабрем 2023 года их количество сократилось на 142 тыс. 0,2 млн человек получали пособие по безработице. («Коммерсантъ», по данным Росстата)
— Что происходит с возрастной структурой занятости, в том числе с молодежной безработицей?
— Молодежная безработица всегда выше средней, но важно помнить про статистический нюанс. Уровень безработицы — это частное от деления числа безработных (то есть тех, кто находится без работы, ищет работу и готов к ней приступить) на общее число занятых и безработных в той или иной возрастной группе. Многие молодые люди учатся и не входят в знаменатель этого показателя. Поэтому даже небольшой по абсолютным меркам числитель при делении на маленький знаменатель может давать высокий показатель безработицы.
К этому надо относиться с осторожностью. К тому же многие молодые люди имеют временную занятость, меняя ее перед или после учебной сессии, тем самым вздувая показатель. „

Молодые люди становятся все более острым дефицитом на рынке труда. Многие самые актуальные профессии — молодежные.
И это не только профессиональные спортсмены. Средний возраст айтишника недотягивает до 30 лет. Наоборот, возрастные — это учителя средней и начальной школы, а также врачи. В какой-то момент в распределении по возрасту инженеров появился такой молодежный горбик, отражающий омоложение профессии. Это видно на графике, построенном на данных Росстата за 2020–2021 годы.
— Каково соотношение квалифицированной и неквалифицированной рабочей силы?
— А как считать квалификацию?
В академических исследованиях часто предполагается, что квалифицированные работники это те, у кого есть высшее образование, а неквалифицированные — у кого его нет. Доля обладателей высшего образования среди занятых в России составляет более трети. Еще примерно столько же — со средним специальным.
— А по критерию производительности?
— Очень многие люди даже с учеными степенями (высшая квалификация!), включая академиков, имеют нулевую производительность, особенно если производительность ученого измерять числом опубликованных статей в журналах с нормальным рецензированием.
Легко измерить производительность человека, который роет канаву. Она определяется количеством вынутого грунта в единицу времени, которое легко мониторится. Но производительность отдельных членов сложных коллективов, производящих сложные продукты, определить непросто. В них производительность квалифицированных работников может зависеть от производительности неквалифицированных. В общем случае производительность труда — это в большей степени групповой измеритель, а не индивидуальный.
— И все вносят вклад в ВВП… А как влияет на рынок труда и производительность всякая роботизация-цифровизация?
— Конечно, она положительно влияет, если можно производить больше с меньшими затратами труда. Если взять такие отрасли, как микроэлектроника или автомобильная промышленность, то в странах, где они сильно развиты, занятость в них небольшая, потому что все роботизировано. Например, Южная Корея — мировой чемпион по количеству роботов, и именно там очень развиты и микроэлектроника, и автомобильная промышленность.
Если у вас этих секторов почти нет, то и роботам особо негде разгуляться.
В строительстве, транспорте, торговле, во многих услугах роботизация, наверное, возможна на определенных участках, но она не играет ключевой роли. Роботы могут быть в складском комплексе. Как это сказывается на производительности? Зависит от того, сколько эта торговля продает. Если продукция не пользуется спросом, какая разница, сортирует ее робот или не робот. Пример автоматизации в торговле — это Amazon. Но там занято более полутора миллионов работников.
Сейчас много разговоров о том, что искусственный интеллект может увеличить производительность труда, хотя пока мало что говорит в пользу того, что это близкая перспектива. Надо иметь в виду, что большинство современных экономик — это экономики услуг. И здесь повышать производительность очень сложно. Относительно легко было повышать производительность в сельском хозяйстве и промышленности. Фото: EPA.
— Дистанционная занятость прижилась?
— Первоначальная эйфория по этому поводу постепенно проходит. Приходит понимание того, что дистанционная занятость менее эффективна, чем живая. Она, может, удобна для работников, но не для компаний. Это хорошо видно на примере американских технологических компаний — там стали активно отзывать сотрудников из дома в офисы. Многие сложные виды работ предполагают непосредственное взаимодействие. Дистанционная занятость это взаимодействие нарушает.
Доступные трудовые ресурсы России за 2022–2024 годы помимо военных действий сократились примерно на 2 млн человек в силу демографии: на пенсию ежегодно уходило значительно больше людей, чем вышло на рынок выпускников школ, колледжей и вузов.
Было призвано, по официальным данным, для участия в СВО за три года не менее 1,1 млн человек (330 тыс. мобилизованных осенью 2022 года, 350 тыс. и 420 тыс. контрактников в 2023-м и 2024-м).
Примерно 550 тыс. человек из гражданских отраслей перешли работать в оборонно-промышленный комплекс (см. оценку первого вице-премьера Дениса Мантурова летом 2024 года) и минимум 500–600 тыс. молодых россиян явно трудоспособного возраста уехали за границу, хотя часть из них продолжают работать на российские предприятия. (Михаил Задорнов, экс-министр финансов РФ, статья на сайте РБК «Что означает мир для России и Украины», 12 февраля 2025 года)
— Мы в разговоре шли от общего к частному. А теперь вернемся от частного к общему: какие тренды на рынке труда долгосрочные, а какие краткосрочные? Что с трендом выбытия трудоспособного населения, на который влияют еще и конфликты, эмиграции, миграции, ну и, конечно, демография?
— Наверное, тут нет единого мнения. Я вижу несколько долгосрочных трендов. Первый включает старение и сокращение населения в трудоспособном возрасте. Значит, будет расти доля в населении тех, кого должны содержать занятые, то есть иждивенческая нагрузка. Это неизбежный рост бюджетных расходов на здравоохранение и пенсии с последствиями для экономического роста. Второй тренд — тоже очень длинный и связанный с демографией. Это структурные сдвиги внутри занятого населения. И это даже более болезненная тенденция, чем сокращение рабочей силы в целом. В силу демографических волн, которые идут с начала XX века — революция, Гражданская война, Великая Отечественная война, репрессии, 90-е годы, — одно выбитое поколение накладывается на другое, рождается все меньше девочек, которые, взрослея, тоже рожают мало детей, и так далее. Сейчас на рынок труда начинает выходить малочисленное поколение, вобравшее в себя все отголоски трагических и драматических событий ХХ века. Внутри рабочей силы становится все меньше молодых. По нашим прогнозам, которые мы делали еще до ковида, к 2030–2035 году абсолютная численность занятых в возрасте 20–40 лет может сократиться примерно на четверть. С этого момента многое изменилось. Но то, что изменилось, не особо добавляет оптимизма.
Если средний возраст айтишника около 30 лет, и они, эти айтишники, очень востребованы, то таких людей будет намного меньше. Соответственно, IT-сектор должен будет нанимать, условно, пятидесятилетних. Пожилым нужно будет учиться делать работу молодых. Но проблема здесь такая: многие технологии меняются столь быстро, что немолодым людям угнаться за ними становится почти невозможно. Это как в профессиональном спорте — уже в 40 лет ты ветеран.
Да и стимулы к участию в такой гонке ослабевают по мере приближения пенсионного возраста. Третий тренд — то, о чем мы уже говорили, — структурная перестройка в экономике, начавшаяся в последние годы. Ее суть можно кратко назвать так — вперед, к экономике прошлого. Как мы видим, быстро развиваются обрабатывающие производства на основе активного использования старых технологий. Индустриальная экономика была характерна для 20-го столетия. Экономика XXI века подразумевалась как экономика знаний, для которой нужны, прежде всего, производители нового знания, а не металлических изделий на конвейере. Этот тренд будет трудно остановить, поскольку силы инерции будут сопротивляться. Четвертый тренд связан с третьим и касается подготовки человеческого капитала. Реформы в образовании последних лет, вызванные исключительно текущими конъюнктурными соображениями, могут негативно повлиять на долгосрочное накопление человеческого капитала. Если сегодня не хватает инженеров для каких-либо летающих/стреляющих изделий, а также токарей и слесарей для их изготовления, то давайте всю систему образования заточим на эти цели. Все остальное лишнее и не соответствует текущим приоритетам. Такой подход предполагает возврат к сверхспециализированной советской системе образования, которая в какой-то момент стала банкротом, утянув за собой миллионы людей с образованием, ставшим никому не нужным.
Беседовал Андрей Колесников
* Признан властями РФ «иноагентом».]]> Mon, 19 May 2025 11:09:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/19/obshchestvo-mobilizovannykh-molliuskov https://gorby.media/articles/2025/05/19/obshchestvo-mobilizovannykh-molliuskov Просто в быту или на специально проводимых встречах или фокус-группах россияне сегодня с большим трудом говорят о двух темах: об идеологии происходящего вокруг них и об образе их личного и нашего коллективного будущего.
С первым все относительно понятно: люди в целом не очень представляют, что такое идеология и зачем она нужна. Те, кто постарше, конечно, помнят про идеи социализма и коммунизма, которые определяли политический, экономический и жизненный уклад в советские времена, и кто-то больше, а кто-то меньше сохранил представление о том, как это сказывалось на отдельном человеке. Теперь же, когда единой официальной национальной идеологии больше нет и этот принцип закреплен в Конституции страны, то, что можно в самых общих чертах ею считать, находится где-то в треугольнике, состоящем из «патриотизма», «традиционных духовно-нравственных ценностей» и «исторических корней». Это заземленная конструкция, которая ориентирует людей в том, что власть считает важным для существования России в текущем моменте. Конструкция эта по самой своей сути обращена сугубо на сегодня и на вчера, но никак не указывает на что-то в будущем. Что, видимо, во многом и объясняет, почему образ будущего в представлениях людей складывается с большим трудом или не складывается вовсе. Фото: Светлана Виданова.
«Было бы хорошо…»
Накладывающаяся на идеологическую невнятицу острая социальная тревожность, неизбежная в условиях военного конфликта, делает ситуацию с невозможностью для отдельного обычного человека определить параметры такого будущего, которое он мог бы хоть с какой-то долей предсказуемости обрисовать, практически общественной константой. Сколько бы исследований и опросов ни проводилось, по каким параметрам ни отбирались бы группы для обсуждения вариантов будущего, в сегодняшней действительности все полученные результаты сводятся, по большому счету, к параметрам, фиксируемым что в словах, что в рисунках: мир и домик с палисадником, солнце и облачко в небе, семья у дома и, может быть, собака.
На первый взгляд может показаться, что в нынешних условиях и этого достаточно, что и это — хорошая новость. И так оно отчасти и есть, но дальше абриса мирного семейного островка во времени и пространстве с неопределяемыми параметрами дело не идет, и какие там, в этом будущем, должны или могут быть социальное устройство и экономика, политический режим и международное позиционирование, ценностные установки и бытовые детали — все это приходится из сегодняшнего россиянина и россиянки клещами вытаскивать, и то без особого успеха. Фото: Эрик Романенко / ТАСС.
А вот о чем они точно готовы и рвутся говорить, так это их реальное настоящее и их желаемое настоящее, то есть все те темы, которые касаются непосредственно их текущих будней. В середине прошлого, 2024 года на многочисленных фокус-группах Лаборатории будущего «Новой газеты» (совместно с «Левада-центром»*) раз за разом стали складываться ситуации, когда участники просто отмахивались от любых вопросов, касающихся что перспективы на год-два-три, что более общего будущего, что даже исхода СВО, и изо всех сил рвались обсуждать насущное. Но не только и не столько в режиме фиксации, критики или поддержки происходящего (что, конечно, тоже имело место), но в порядке высказывания предложений по улучшению или изменению того, как все сегодня в России устроено. Предложения и пожелания адресовались не кому-то конкретному, а куда-то в воздух, неким обобщенным «властям» и формулировались в странной комбинации сослагательного и повелительного наклонения, когда фразы, начинающиеся с «было бы хорошо», заканчивались требованием «и нам это срочно надо!». Спектр того, что в российском настоящем с точки зрения людей подлежит улучшению, как обширен, так и предсказуем: тут практически вся социальная сфера, замечаемая людьми в повседневной жизни инфляция, жилищно-коммунальные проблемы и много чего еще, близкого практически каждому жителю страны. Но особняком стоит несколько тем, обсуждение которых выявило близость позиций у подавляющего большинства. „

Практически никакой разговор о сегодняшних буднях россиян не может обойтись без вопросов, так или иначе сводящихся к очевидной для них экономической и социальной несправедливости.
Содержание и тональность высказываемых претензий выходят за пределы констатации роста цен и неудовлетворительности качества тех или иных социальных услуг, они указывают на то, что власти должны, просто обязаны выстроить такую систему, где бизнес будет обеспечивать разнообразие и качество предложения товаров и услуг, но при этом будет взят под пристальный государственный контроль: ведь, разумеется, это он виноват в том, что все дорожает.
Также должен быть взят под контроль самый крупный бизнес, тот, где собрались все самые богатые, а местами он должен быть не то чтобы раскулачен, но взят под самый жесткий государственный надзор, чтобы не росли цены на свет, газ и тепло. Социальные же услуги, такие как здравоохранение, образование, соцобеспечение, должны сохранить как свою доступность и бесплатность, так и то качество, которое нынче доступно только в частных клиниках и платных сервисах, и все это должно распределяться на максимально удобной для граждан и справедливой основе, за чем, конечно же, должно неустанно следить государство. То есть бизнеса должно быть много, качественного и разного, но строго подконтрольного, а вся социальная сфера стать улучшенной в части разнообразия и качества версий того, как оно было устроено в советские времена. И все это должно стать таким не когда-то в будущем, а здесь и сейчас, поскольку именно такое социально-экономическое устройство люди полагают естественной составной частью общественного контракта, который у них заключен с властью.
Враги и мигранты
Существуют две темы, на которые практически само собой перескакивает буквально каждое сегодняшнее обсуждение происходящего в стране, как только задаешь им вопрос о том, что, с их точки зрения, больше всего мешает сегодня России и что сильнее всего беспокоит население. Эти темы сущностно взаимосвязаны и отсылают нас к глубинному опасению и отторжению обществом всего «другого». Во-первых, „

люди убеждены, что России мешают «враги». У этих неких врагов нет четкого образа, они везде и непонятно где: это и Штаты, и в целом Запад, и все иностранное, недружественное в принципе,
это и люди внутри страны, которые ориентируются не на те ценности, которые признаны национальными традиционными и которые желают некоего иного уклада, положения дел в государстве и обществе. Представляется, что это некий сводный образ всего недружественного по отношению к России, которому присущи следующие характеристики: враги сильны и постоянно во всеоружии, враги используют любые средства борьбы и всегда обманывают, враги пользуются нашей добротой и доверчивостью, враги стоят практически за всеми неприятными событиями в нашей истории и в текущей повестке. Обсуждая то или иное громкое событие, происшедшее в стране, от теракта до какого-то внезапного банкротства чего-то важного, практически со стопроцентной вероятностью можно услышать следующий набор очевидно виноватых в произошедшем: Запад, США, Украина, Британия, либералы. Далее могут быть уточнения в зависимости от контекста. У значительных групп россиян это устойчивая точка зрения, которая практически не меняется, невзирая ни на какие изменения обстоятельств. Рейд по проверке документов воинского учета у мигрантов в Новосибирской области. Фото: Кирилл Кухмарь / ТАСС.
Неизменным является и мнение, что чуть ли не наиважнейшей задачей России в текущем моменте является борьба с мигрантами. Мигрантов не любят отчаянно, от души. Весь криминал — от них, нехватка рабочих мест — от них, захват наиболее лакомого бизнеса — это они, нерусские имена врачей в поликлиниках — тоже они, грязь в подъездах — они и так далее. Любое неудовлетворение чем бы то ни было в повседневной жизни легко списывается на мигрантов. Во дворе грязно — лентяи, дармоеды, плохо работают; слишком много мигрантов в оранжевых жилетах метут двор — понаехали, отжали работу у дворников титульной национальности. „

Тема мигрантов практически перебивает по остроте тему СВО и всего «военного».
Это отчасти неудивительно, спец-операция — она где-то там, далеко, а мигранты — они тут, рядом, практически в каждом такси и придомовом магазинчике. При этом по мере углубления разговора вырисовывается парадокс: многие хотели бы, чтобы для выполнения тех работ, которые наиболее нужны и важны непосредственно конкретному человеку (огромное число мигрантов на стройках и производстве обычный россиянин не видит), мигрантов надо оставить, ведь практически у каждого найдется знакомый «хороший» мигрант: продавец, парикмахер, помощница по хозяйству, тот же дворник. Но при этом они не должны жить тут, рядом, привозить семьи, а лучше — если уж так надо, работать тут, а жить — там.
Не оттенками, а вполне весомыми обоснованиями рабовладельческая логика довольно стремительно отстраивается, если только дать возможность группе россиян, озабоченных проблемами миграции, обсудить и развить тему в интересующем их направлении. Интересно, что на вопрос, а откуда берутся мигранты, как правило, в таких обсуждениях избегают ответа. Берутся они как будто сами собой откуда-то, жадный бизнес завозит, а власть непосредственно к этому как бы и не причастна. К власти один запрос — сделать так, чтобы мигрантов не было, но при этом курьеры по-прежнему бы быстро привозили заказы, были бы чисто выметены дворы и строилось побольше доступного жилья.
В защитной раковине
А еще очень всем хочется понятности и предсказуемости власти. Нет, не в больших властных затеях — там ведь дело не просто государственное, а почти царское, там им все равно виднее — а в устройстве повседневной жизни. Отчетливо формулируется и считывается запрос на то, чтобы государство сделало так, чтобы все аспекты социальной и экономической жизни выстроились в понятную для человека и доступную цепочку, в которой не надо крутить головой, метаться и искать варианты. Чтобы школа и детский сад были рядом и хорошие, чтобы поликлиника и больница — бесплатно и без очереди, чтобы платежки за коммунальные платежи пусть и прирастали, но чуть-чуть и редко, чтобы дороги строились там, где удобно, чтобы рабочие места возникали по запросу и сразу с хорошими зарплатами и социальным пакетом и чтобы, если что не так, кому-то там во власти можно быстро сообщить — и сразу все наладится. Чтобы полиция — быстрая и вежливая, а если строгая и даже жестокая, то только по отношению к тем самым «врагам» и мигрантам. Чтобы если вдруг какой катаклизм, то новости про них тут же в телевизоре и все понятно объяснено. И чтобы, если уж так надо, какая-нибудь специальная военная, то чтобы всех всем снабдили, одели-обули, денежку достойную выплатили, да без обмана. За такой набор приятной, уютной понятности вполне можно в принципе согласиться с тем, что новостной канал — один, все госуслуги — списком в интернете, безо всяких неприятных чиновников, камеры на улицах бдят, а всякие выборы вообще можно опустить за ненадобностью, коли все и так будет работать, или туда же их — в интернет.
В целом вполне предсказуемый набор желаний, который в современном мире озвучивают отнюдь не только россияне. Все люди в любых странах мира для повседневной жизни хотят приблизительно одного и того же: минимум потрясений, максимум комфорта и предсказуемости. Однако так вышло, что высшие власти и политические элиты стран все чаще либо выбирают такие траектории развития своих национальных приоритетов, либо совершают или не совершают такие внутри- и внешнеполитические действия, что общества потряхивает с севера на юг и с запада на восток, и о стабильности остается только мечтать. „

В поисках точки опоры в условиях экономической нестабильности и социальной тревоги общества ищут точку опоры во властных нарративах и начинают им следовать.
Традиционные ценности — о`кей, только бы было чуть поспокойнее; кругом враги и надо сплотиться — согласились, лишь бы не думать, что будет завтра. Отдать права, оставив лишь обязанности, — надо, так надо, если это сделает жизнь проще и защищеннее. В условиях потери личных и ценностных ориентиров, нестабильности и экономической неопределенности общество добровольно с готовностью принимает предложение существования в системе простых ответов на сложные вопросы, где ему самому эти вопросы не рекомендуется задавать. Оно, как улитка или моллюск, втягивается в защитную раковину предлагаемой властью (или претендентами на нее) генеральной линии, подстраивается под нее, постепенно начиная считать ее своей естественной составляющей.
Но парадокс в том, что властям не нужно общество-улитка, общество-моллюск, им нужно общество пусть и не скандирующее массово и ежеминутно лозунги «за», но и не выступающее против. Общество мобилизованное и в значительной своей части активное: с одной стороны — подпитывающее власть и политические силы ощущением праведности миссии, а с другой — поставляющее в необходимом количестве человеческий капитал для реализации любых мессианских проектов и прожектов.
И тогда включается рубильник всеобъемлющей пропаганды. По тому самому оставленному с молчаливого согласия общества единственному новостному каналу сообщается только та информация, которая подтверждает безальтернативность генеральной линии, уточняются цели и задачи текущего момента, а также списки недругов и врагов, указываются параметры желаемых действий и наказания за действия, категорически нежелаемые и вредные. В тех самых удобных, находящихся через дорогу от дома школах детям с малых лет начинают рассказывать про незыблемость избранного традиционного ценностного набора, отсекают от ненужных альтернативных картин мира и выстраивают в удобные для штурма мессианских высот ряды. Фото: Александр Артёменков / ТАСС.
На платежках за коммуналку, которая все же растет, и растет сильно, но под обещания, что вот-вот перестанет, пропечатывают нужные лозунги, адреса для электронного голосования и координаты ближайшего призывного пункта. В университетах подправляют нужным образом курсы истории и философии, убирают учебники «враждебных» авторов с полок студенческих библиотек, а преподавателями, не рвущимися соответствовать, пополняют перечни врагов. Строго по расписанию на все доступные населению экраны запускается трансляция либо чего-то величественного про безальтернативность и прекрасность генеральной линии, либо про коварство и вероломство множества врагов, либо про наказание их пособников, либо про точечную высылку ненавистных мигрантов. В зависимости от глубины проникновения пропагандистских зарядов и готовности воспринимать такой мобилизационный посыл часть общества-моллюска высовывает из раковины голову и на всякий случай согласно кивает, часть просто выпрыгивает из нее, чтобы примкнуть к первым рядам, часть глубже забивается внутрь, чтобы не видеть и не слышать, часть вылезает и тихонько уползает прочь — искать новую раковину.
Социальные невидимки
На сегодня российское общество расколото именно так. Кто-то активно приветствует все происходящее в стране, изо всех сил участвует, помогает, подписывает контракты, собирает посылки на фронт и пишет доносы. Кто-то тихонько со всем сосуществует, в целом соглашаясь, что так, наверное, правильно, куда деваться, но в целом было бы лучше без цветов хаки, да и на выборы ходить вроде привыкли, но мигранты, да, раздражают. Кто-то выстроил траекторию дом–работа–магазин–дом, лишь все темнеет лицом, не отсвечивает и ничего вслух не говорит, находя отдушину в разговорах на кухне и в интернете, да и то через три анонимайзера и под выдуманным именем. А кто-то уехал и строит новую жизнь у других берегов, регулярно посматривая в сторону отчего дома и то фиксируя и обсуждая происходящее там, то планируя, как оно когда-то потом там станет иначе, лучше. „

Тотальной мобилизации общества на то, чтобы всем шагать в ногу и не выбиваться с заявленного курса на национальное величие, пока не получилось, хотя усилия и средства для этого прикладываются колоссальные.
Различные исследования показывают, что на долю тех, кто там, в осторожной середине, которая еще не качнулась в полное принятие предлагаемой реальности, но и не отрицает ее тотально, приходится не менее половины общества. Можно заметить, что их тихая лояльность ситуативна, ибо опирается больше на прагматизм, чем на идеи. Но по мере того как мобилизационная машина пропаганды совершенствует свои методы и увеличивает охват, это может постепенно измениться.
Есть три момента в социальных характеристиках россиян, которые оказывают существенное воздействие на то, как они воспринимают сегодняшнюю действительность, изменения в ней, и на то, как они формируют свои представления о важном и желаемом. Во-первых, у значимого числа людей, особенно в категории «средний возраст, средний класс», и у тех, кто к ним примыкает по демографической шкале, очень живы воспоминания о том, как было еще совсем недавно. Они в активном возрасте и активной занятости прожили период «тучных» и относительно демократичных нулевых, у них выработались социальные привычки и предпочтения, которые противоречат параметрам существования общества-моллюска: они знают, что мир больше, они привыкли строить свою жизнь согласно собственным предпочтениям, им присуще любопытство и рефлексия, и они точно знают, что количество источников информации об окружающем мире отлично от единицы. Да, они тоже умеют приспосабливаться и выживать и им тоже симпатична картинка тотального социального комфорта, но они помнят, что бывает иначе и как минимум в мыслях подвергают генеральную линию обоснованным сомнениям. Во-вторых, когда заходит разговор не о том, какое настоящее и будущее россияне хотят непосредственно себе, а чего они желают своим детям, то, что они описывают, не очень похоже на то, с чем они готовы согласиться для себя. В некоем отдаленном будущем они видят своих детей не столько в хаки и в пусть и комфортных, но предписанных параметрах существования, сколько в мире, где они путешествуют, свободно определяют траектории своего развития и реализуют себя в сферах, связанных с инновациями даже в рамках традиционных профессий. Если они видят детей врачами и инженерами, учителями или менеджерами, то к этому все равно прилагаются и новые цифровые технологии, и искусственный интеллект, и встроенность в большой мир. Описания будущего, в котором следующее поколение будет существовать, включает элементы комфортности и предсказуемости, но обогащено ожиданием расширения рамок свободы. И в-третьих, изрядная часть россиян не мчится более активно встраиваться в деятельность по реализации текущей генеральной линии сугубо в силу природной лени. Даже если им нравятся идеи с поиском и выселением мигрантов, они предпочитают читать об этом в социальных сетях, а не записываются в отряды дружинников. Даже когда звучит призыв выйти на митинг и поразмахивать флагами, они предпочитают узнать, оплачивается ли это, и если нет, с высочайшей долей вероятности останутся на диване наблюдать это действие на экране или вовсе забудут о нем.
Когда раздастся зов помогать фронту, они в подавляющем числе случаев переведут одним нажатием кнопки на телефоне необременительную сумму и останутся на том же диване реализовывать свое право на гарантированный комфорт. Реальной, активной мобилизации они постараются избежать, обзаведясь бронями и справками, задействовав знакомства или включив режим социальной невидимости.
На словах они, укрывшись в своей раковине, могут громко и активно поддерживать все что угодно до тех пор, пока это не требует непосредственных личных усилий. Как только их попытаются подтолкнуть или сподвигнуть на нечто большее, они могут либо пополнить ряды более активных уклонистов от генеральной линии, либо напомнить власти, что общественный договор об их лояльности, с их точки зрения, предполагает сначала социальный комфорт и лишь потом — участие во вселенском походе за величием. И пока не будет обеспечено первое, не будет и второго.
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Fri, 16 May 2025 14:28:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/16/geopolitika-kak-ushcherbnyi-tip-politicheskogo-soznaniia https://gorby.media/articles/2025/05/16/geopolitika-kak-ushcherbnyi-tip-politicheskogo-soznaniia Иллюстрация: Петр Саруханов / «Новая газета».

(Окончание. Начало см. в № 19)
Государству служат худшие люди, а лучшие — только худшими своими свойствами. Василий Ключевский
Есть легионы сорванцов, у которых на языке «государство», а в мыслях — пирог с казенной начинкою. М. Салтыков-Щедрин
Российские перекрестки
Россия была и остается ареной борьбы двух типов социально-этического сознания — системоцентризма и персоноцентризма. Их основное различие — противо­положность подходов к разрешению моральных конфликтов между личностью и социальной общностью, прежде всего — властью.
Системоцентристская традиция предполагает заведомый приоритет интересов целого, то есть общества или групп и персон, выступающих от их имени. Тогда как персоноцентризм исходит из главенства интересов и прав отдельной личности. По сути, это два полярных видения мира, принципиально разные дороги развития цивилизации. Порой они расходятся, порой сближаются, а иногда между ними возникают как бы мостики и даже перекрестки. И общество, оказавшись в такой точке, может попытаться перейти на другую колею, что зависит и от его готовности к этому шагу, и порой даже от ситуативных, случайных факторов.
Полагаю, кризисы XX века подвели нас к порогу нового этического типа сознания. Он может сложиться как более или менее сбалансированное, органичное соединение этик системоцентризма и персоноцентризма. Назовем его органичным, солидаристским или гражданским коллективизмом. В идеале он представляет собой сочетание лучших черт двух других типов и теоретически может обеспечить гармоничное сочетание индивидуальных интересов с интересами более широкими. В этом плане „

трагедия России в том, что она так и не смогла изменить свою историческую колею, хотя исторически у нее несколько раз возникали для этого шансы.
Первыми такими перекрестками, на которых наше тогдашнее общество оказалось не готовым сменить колею, были Смутное время, затем годы петровской «перестройки», а по сути, национальной трагедии псевдореформации, подмявшей и повернувшей в прежнем системоцентристском направлении уже вызревавшую к тому времени потребность в глубинных изменениях на уровне архетипа, отчасти — «заговор верховников» 1730 г. и, конечно, «стартовое» десятилетие царствования Екатерины II.
Две следующие попытки, имевшие, в отличие от предыдущих, реальные шансы на успех и потому столь трагичные, пришлись на XIX век. Их политическими кульминациями стали морозный декабрьский день 1825 г. и сырой первомартовский день 1881 г. По-видимому, именно в те моменты истории персоноцентризм стал представлять в России более или менее заметную социальную величину, заявив о себе как о реальной альтернативе извечному российскому системоцентристскому «людодерству». На мой взгляд, принципиальное отличие ситуации, сложившейся в то время, от персоноцентристских вспышек двух предыдущих столетий состоит в том, что персоноцентризм тогда впервые заявил о себе как о силе, которую не так-то просто бесследно уничтожить (а такая попытка была предпринята в царствование Николая I), о силе, обладающей определенной социальной базой, людьми с чувством социальной ответственности, личным достоинством и достаточно развитым самосознанием. В стране появилась, используя выражение Дени Дидро, «новая порода людей», и весь XIX век прошел под знаком ее укрепления и развития. Убийство императора, 1881. Художник: Михаил Силаев.
Разумеется, мы говорим сейчас лишь об одном из векторов. В реальности все было гораздо сложнее. В частности, параллельно развивалась славянофильская идеология — романтичная, теплая, но консервативная с точки зрения политических прав и вообще подозрительно относившаяся к идее прогресса. Ее выразители считали концепцию политических прав личности непригодной для российской «ментальности», поскольку в России вместо борьбы политических партий, вместо парламентаризма и конституционных ограничений власти наша главная «скрепа» — «соборное единение» всего народа под опекой абсолютной монархии. По их мнению, русский народ по своей глубинной сути «неполитический» и потому нам-де, в отличие от «загнивающего» Запада, не нужны никакие политические права.
Так или иначе, но к началу XX века персоноцентризм стал в русском обществе настолько значительной силой, что даже без политических подталкиваний начала крениться и покрываться трещинами пирамида извечного российского системоцентризма. Впервые возможность построения жизни на иных началах, нежели «людодерство», стала реальной. Еще несколько десятилетий спокойного развития — и уже ничто было бы не в силах помешать переходу России на персоноцентристские рельсы. Однако здесь роковую роль сыграло то, что, в отличие от западных стран, персоноцентризм в России развивался не «вширь», а «вглубь», то есть в основном в пределах одного социального слоя — интеллигенции. При этом даже в его рамках он охватывал лишь одну ее часть, в политическом словаре обычно именуемую «либералами».
Другая же часть интеллигентов — «политические радикалы» — по глубинной сути своей оставались теми же системоцентристами, лишь нового образца. Они мыслили и действовали (к несчастью для общества, весьма успешно) в рамках все той же прежней антиличностной шкалы ценностей, только перевернутой вверх дном по принципу «кто был ничем — тот станет всем». Подобная сверхконцентрация персоноцентризма породила уникальное в мировой истории явление — российскую гуманистическую интеллигенцию, в политическом плане это привело к национальной трагедии. Узость социального основания персоноцентризма предопределила его поражение. Хотя к началу Первой мировой войны на персоноцентристскую «колею», в общем, перебралась лучшая часть российского общества, ее сил не хватило. Параллельный фанатичный активизм радикалов оказался сильнее. Деструктивные процессы, как правило, развиваются быстрее конструктивных. Динамика этих параллельных процессов происходила на протяжении жизни двух поколений — от 70-х гг. XIX века до 20-х гг. XX. А революция и все последующие перипетии российской истории были в этом смысле не кульминацией, а лишь почти неизбежной развязкой трагедии. На Сенатской площади, 14 декабря 1825. Художник: Карл Кольман.
Экстремистски настроенные идеологи, уничтожив поросль персоноцентризма, сделали ставку на «большой скачок», хотели сразу шагнуть от традиционалистского системоцентризма к некоему «высшему» коллективизму. Такое игнорирование эволюционных закономерностей исторического процесса могло привести только к краху. И он произошел. Вместо идеала «нового человека» был получен чудовищный кентавр с некоторыми формами второго этического генотипа, с претензиями третьего, но с сущностью первого. Российский системоцентризм вновь проявил феноменальную изворотливость и живучесть: произведя радикальный маневр и ценой полной внешней трансформации, он еще раз уничтожил свою историческую альтернативу и вновь сохранил себя и свое господствующее положение. Для этого ему пришлось пожертвовать многими традиционными символами и атрибутами и даже «головами» и прежде привилегированных слоев, и вообще независимой части общества. Общественная «пирамида» была как бы опрокинута набок, и темная стихия глубинного системоцентризма, активизировавшего худшие, низменные черты массового сознания и ментальности, захлестнула и родственную ей структуру самодержавной власти, и, увы, сконцентрированных лишь в одном блоке, в одном общественном слое носителей персоноцентристского генотипа.
Когда же рассеялся дым большевистского переворота (введший в заблуждение многих даже весьма проницательных наблюдателей, не говоря уже об участниках событий), оказалось, что системоцентризм, сменив идеологические и политические вывески и кардинальным образом разделавшись с персоноцентристской оппозицией, еще увереннее и тверже, чем раньше, господствует на продолжавшей расширяться территории Российской империи.
Победила задрапированная в радикальные одежды антиперсоноцентристская линия. Произошел ренессанс системоцентризма, его возрождение и укрепление на новой, более прочной массовой основе. В плане социально-психологическом укрепление традиционного психологического генотипа произошло за счет разрушения некоторых вторичных стереотипов национального сознания и их замены другими, по форме во многом новыми, но по своей глубинной сути работающими на те же базовые ценности, того же типа. В идеологическом плане место государственного православия заняла новая официальная религия, фразеологически совершенно иная, но по способам воздействия на умы паствы, по формируемому ею социальному типу личности ему подобная и столь же успешно эксплуатировавшая те же косные традиционные стереотипы сознания. У ворот Смольного. Октябрь 1917 года. Фото: Яков Штейнберг.
В плане политического режима изменения также коснулись скорее внешних атрибутов и отчасти форм осуществления власти, а также состава обладающих ею групп, чем политических целей и средств их достижения. Особенно очевидна преемственность в области духа, атмосферы политической жизни, на более конкретном уровне раскрывающихся через категории политического сознания и политической культуры.
Словом, «несущие» опоры системоцентристской политической конструкции не только успешно пережили «смутное время» революции, но в некоторых отношениях стали еще крепче. Мы «проиграли» XX век и, реанимировав наиболее косные черты национального сознания, в лучшем случае протоптались на месте, потеряв столь важное и, может быть, даже невосполнимое время для позитивного развития. Единственным и весьма слабым утешением может служить то, что мы показали миру негативный пример ложного пути. Впрочем, особой благодарности за этот негативный урок того, «как не надо», ждать не приходится.
Однако глубинный смысл происшедшего поняли тогда очень немногие. Да что говорить о тех временах, если „

даже сейчас миф о советском обществе как «обществе нового типа» жив в сознании и его апологетов, и его противников.
На политической поверхности явлений — но только на ней — так оно во многом и было. Жизнь и судьба пяти поколений — от родившихся в 1880-х до увидевших свет в 1960-е — были принесены в жертву молоху советского псевдосоциализма.
Лишь в последнее десятилетие XX века, после занявшего три четверти столетия «штрафного круга» по системоцентристской колее, наше общество смогло вновь выйти на новый перекресток своей судьбы. В очередной раз решалось, по какому из путей мы пойдем дальше: по накатанному ли авторитарному, где человеческой личности при всех политических формах и режимах правления отводится лишь роль пресловутого «винтика», или же наконец перейдем на трассу устойчивого демократического развития, где жесткие ухабы в начале пути формируют у людей чувства социальной ответственности, независимости, личного достоинства. Около двух десятилетий весы нашей исторической судьбы колебались. В «лихие 90-е» они склонялись в сторону либеральной «чаши», но уже на их излете направление переменилось. Романтический оптимизм перестроечных лет, вполне сосуществовавший с циничным прагматизмом приобретателей плохо лежавшей госсобственности, уступил иным чувствам. А с конца 1990-х возникло оправданное беспокойство в связи с постепенным возвратом в прежнюю колею, хоть и во внешне модернизированном ее варианте. В 2000-е и последующие годы процесс обратного движения набрал силу. Одна из связанных с этим мифологем — эксплуатация идеи «особого пути» России. „

Миф «особого пути» — извечная российская консервативная утопия. Он напрямую связан с геополитикой.
В последнее десятилетие он занял непомерно большое место как в массовом, так и в «просвещенном» сознании наших соотечественников. Одни его лелеют и пестуют. Другие относятся к нему как к несчастью или по меньшей мере как к плохому климату, в котором им выпало жить. Но и те и другие трактуют его в духе греческих трагедий как нечто фатальное, как непреодолимую судьбу.
Известно, что концепции «особой цивилизации», «особого пути», «особой демократии» — весьма распространенный в мировой практике способ легитимации авторитарных режимов, идеологически ангажированная геополитическая спекуляция в интересах властей. Ее цель проста и прозаична — исторически «освятить» и по возможности увековечить существующий политический режим с его «вертикалями» и патернализмом. Любопытный парадокс — популярность «особого пути» обычно связана с периодом неблагополучия в жизни тои? или иной страны. И тогда находит отклик мысль, что испытания, ниспосланы именно в силу некой «уникальности». Так, в не очень благополучном для Британии XVII веке писали, что страна избрана Богом для «особой миссии» и что «Бог был англичанином». А в Португалии примерно в то же, тяжкое для страны время «выяснилось», что она есть часть Божественного плана по сотворению мира, а к первому ее правителю Бог специально спускался с неба и инструктировал его по вопросам «государственного строительства». У иудеев с Богом тоже свой «особый договор». Куда завел страну немецкий «Sonderweg» — общеизвестно (вспомним лишь строку из великого Гейне: «как жалко ползают по земле все нации другие»). След от пули в окне Зимнего дворца. Петроград, октябрь 1917 года. Фото: МАММ / МДФ.
В России один из симптомов болезни — почти мистическое одушевление государства, на котором держится миф о его «особой роли» в нашей истории, хотя, как известно, эта особость состояла в его избыточности и античеловечности, в подавлении человека, в вытравливании у него инстинкта свободы и способности к самоорганизации, в систематическом унижении человеческого достоинства. А компенсацией этого служило как бы приобщение человека к величию Державы, ее победам и битвам. Что придает ему некое иллюзорное самоуважение, идентичность, даже ложную политическую субъектность. В этом смысл нагнетания имперской идеологии. При этом цинично эксплуатируются позитивные патриотические чувства людей, шулерски подменяемые идеями «государственного величия», якобы «естественных» внешнеполитических интересов и целей, мифологемы «русского мира» как особой цивилизации и т.п. И патриотизм становится психологическим прибежищем для людей, живущих в плену разного рода химер. К этому прибавляются фантомные боли «постимперского синдрома». Мы, впрочем, в этом не уникальны, подобное после распада Британской империи в слабой форме пережила Англия, а в форме более тяжелой, в виде аншлюса со всеми последствиями — Австрия после краха империи Габсбургов, не говоря уж о нацистской Германии. Но это слабое утешение.
У России нет «цивилизационного запрета» на переход от авторитарного к правовому обществу. Ведь наряду с подданническим менталитетом, у нас с давних пор существовала и существует альтернативная, персоноцентристская контркультура. И это нацеливает нас не назад, не на воспроизводство все тех же архаичных патриархальных моделей взаимодействия народа и властей предержащих, многажды доказавших свою историческую бесперспективность, а вперед, на подлинную социальную модернизацию.
Да, до сих пор мы как социум были не слишком удачливы в выборе исторических путей. Как все сложится на этот раз? Не повторяется ли опять все тот же дурной цикл «дня сурка»? Не берусь давать оценку вероятности реализации разных возможностей. Но важно в полной мере осознать собственную ответственность за судьбу страны. История показывает, что в критические периоды не только позиция и желания так называемых «элит», а воля и поведение обычных людей, рядовых граждан страны, в подлинном, а не в казенно-шовинистском смысле поднявшихся с колен и обретших личностное самосознание и достоинство, может стать определяющим фактором.
В любом случае мне близок взгляд, что история — не судьба и что порочный круг может быть разорван. Помимо общей динамики исторических процессов, немало зависит и от субъективных факторов, и даже от исторических случайностей. Случается и попятное движение. И хотя такие отступления происходят не навечно, жизнь конкретных поколений они исковеркать очень даже могут. Будущее, даже ближайшее, всегда альтернативно. И тут многое зависит от нас самих. Еще в XVII веке, во времена в Европе почти катастрофические, поэт Пауль Флеминг писал: «Подчас о времени мы рассуждаем с вами. Но время это — мы! Никто иной. Мы сами». А для века XXI это вдвойне так.
В данном контексте хотелось бы попытаться понять причины роста популярности геополитической идеологии.
Почему геополитика находит отклик в массовом сознании
Сегодня мир вступил в период кардинальных, многофакторных, во многом непредсказуемых и происходящих с нарастающей скоростью перемен. Наступил «конец знакомого мира». В частности, происходит десакрализация государства как якобы носителя неких «высших», приоритетных по отношению к интересам обычных граждан целей и задач. Государство стремятся ограничить, поставить на служебное по отношению к людям место, а праву придать роль главного инструмента цивилизованного разрешения конфликтов. Идут поиски и попытки создания его новой модели. Это тема особая. Нас сейчас она интересует лишь с точки зрения проявляемого столь драматичным образом в сегодняшней России сопротивления этой мировой тенденции.
Пораженность массового сознания россиян посттоталитарным вирусом оказалась куда серьезней, чем казалось еще недавно. И что для многих оказалось совсем уж неожиданным, не сработал «принцип Моисея», 40 лет водившего по пустыне народ Израиля, ожидая, пока вырастет и войдет в силу новое поколение, не знавшее рабства. Популярные еще совсем недавно разговоры о «поколенческом» факторе, о том, что смена поколений автоматически поменяет преобладающие в массовом сознании ценности и идеалы, потеряли убедительность. Ибо молодые люди, не заставшие советского режима со всеми его атрибутами, оказались весьма уязвимы для лишь слегка заново подкрашенных идей патернализма и национализма. А в последние годы это перешло в злокачественную стадию милитаристских восторгов и шовинизма. Разумеется, большую, а многие считают, решающую роль сыграло перманентное и беспрецедентное по интенсивности инфицирование массового сознания главными телевизионными каналами. Но констатация этого факта не дает ответа на вопрос о причинах отсутствия иммунитета к хотя и шумной, но достаточно примитивной пропаганде. „

Наше общество хронически нездорово. Один из симптомов болезни — комплекс социально-государственной неполноценности и боязни перемен.
Он распространен на разных уровнях сознания, в разных социальных группах и возникает на пересечении двух компонентов: с одной стороны, это сознание ущербности, бесперспективности господствовавшей испокон веку системы общественных отношений, с другой — это ощущение своей органической сращенности с ней, из-за чего ее изменение воспринимается как угроза устоявшемуся порядку бытия, всему укладу жизни, пусть далекому от совершенства, но единственно привычному, и следовательно, как личная угроза. Причем перемен боятся и многие из тех, кто, казалось бы, мог бы от них только выиграть. Но риск и состязательность пугают. Государственная опека, дававшая гарантии прожиточного минимума, возможность прожить пусть кое-как, но зато без особого напряжения, а в ряде случаев — лишь имитируя полезную деятельность, по-прежнему привлекательна. Здесь, видимо, срабатывает стереотип, о котором писал еще Карамзин: «Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительно менее нового добра, а новому добру как-то и не верится». На таком причудливом фундаменте, состоящем из неудовлетворенности своей жизнью и боязни пусть плохую, но привычную, жизнь изменить, и зиждется комплекс неполноценности. А для его иллюзорного преодоления есть два пути. Фото: Влад Докшин.
Первый — агрессивное самоутверждение, маскирующее внутреннюю неуверенность и раздвоенность. Его конкретные проявления — всяческое приукрашивание своей жизни и достижений страны в прежние времена, а то и прямое мифо­творчество на сей счет. По Достоевскому, тот, кто остается рабом в душе своей, будет яростно сопротивляться попыткам вывести его из рабского состояния и мешать другим выбраться из него, как бы отстаивая свое моральное право на рабство. Реальный идеал людей с этим типом сознания выражает «бесовская» формула Петра Верховенского: «Все рабы и в рабстве равны». Симптомы этого комплекса — тоска по советским временам, антиличностные, враждебные самой идее свободы, клише сознания. Путь второй — муссирование давней славянофильской идеи уникальности духовного строя русского народа, который, дескать, переделка на западный лад, погоня за материальными благами и политическими правами неизбежно разрушат. От первого варианта он внешне отличается своим мирным, романтически-патриархальным настроем. Но в военные или близкие к ним времена различия уходят на задний план, и он быстро обретает черты первого, агрессивно-хвастливого пути.
Причины устойчивости этого комплекса, пути и шансы его преодоления — серьезная отдельная тема. Думается, ее прежде всего надо обсуждать в категориях глубокой ценностной деформации и деградации общественного сознания. Здесь же ограничусь одним моментом, которому, впрочем, некоторые ученые придают статус «главного парадокса эволюции». Имеется в виду нарастающий разрыв между «когортой» продвинутых, широко рефлексирующих людей и всеми остальными.
Полагаю, причины поразившей массовое сознание деформации следует обсуждать в контексте таких психологических феноменов, как «стокгольмский синдром», «виктимизация», демонстративный суперконформистский активизм, снижение чувства эмпатии по отношению к назначенным «врагам», романтизм вседозволенности (вспоминается фраза песни из классического мультфильма советских времен — «романтики с большой дороги») и, конечно, «банальность зла» по Ханне Арендт. Но эта очень важная тема находится за пределами статьи. .
Несколько цитат и мыслей в завершение
Вспомнилось начало тыняновской «Смерти Вазир-Мухтара». «На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой. Время вдруг переломилось… Лица удивительной немоты появились сразу, тут же на площади, лица, тянущиеся лосинами щек, готовые лопнуть жилами. Жилы были жандармскими кантами северной небесной голубизны… Тогда начали мерить числом и мерой, судить порхающих отцов… Отцы пригнулись, дети зашевелились, отцы стали бояться детей, уважать их, стали заискивать. У них были по ночам угрызения, тяжелые всхлипы. Они называли это «совестью» и «воспоминанием»… Кровь века переместилась».
Есть печальный соблазн спроецировать это на наши времена, вспоминая череду событий, начиная с тоже очень холодного декабря 2011 года, и динамику общественных настроений в последовавшие месяцы и годы. В самом деле, и внешне похожего немало, и оптимизма особого нынешняя моральная ситуация тоже не вызывает. Произошло то, чего одни боялись, а другие считали невозможным — прошлое, от которого мы старались убежать, нас догнало и стремится поглотить. И печальнее всего, что оно втягивает в свою воронку и людей молодых, не испытавших «прелестей» советской жизни, но унаследовавших стереотипы сознания, согласно которым демонстративное активное холуйство перед глазами начальства — наилегчайший путь к благополучию и карьере.
Сегодняшний камертон общественной жизни — симбиоз патернализма и холопства. А из истории первой на память приходит Византия. И превосходный пассаж А.Я. Гуревича (выдающегося отечественного историка-медиевиста и культуролога. — Ред.) о моральной сути византийской знати: «Индивидуализм византийской знати — индивидуализм холопов, заботящихся о своей карьере и обогащении, лишенных какого-либо чувства собственного достоинства, готовых ради подачки на унижение и раболепствовавших перед императором». И ни внешнее придание нашему византинизму квазиправовых юридических форм, ни технологически модернизированные пропагандистские ухищрения сути дела не меняют.
Однако «мелодии», исходящие от этого «оркестра», при всей их громкой навязчивости, отнюдь не единственные в публичном пространстве. По счастью, есть и много другого. Нравственный потенциал общества выживает и развивается помимо и вне официальных сфер и кругов. А порой — и вопреки извечной бюрократической настороженной установке по отношению к любой неподконтрольной общественной активности. А активность эта возникает постоянно и спонтанно, во многих, порой неожиданных формах. И отнюдь не только в столицах и даже не столько в столицах, сколько в небольших городах.
Еще раз вспомним Карла Поппера, считавшего, что вернуться в мнимый «утраченный рай» тоталитаризма невозможно. «Чем старательнее мы пытаемся вернуться к героическому веку племенного духа, тем вернее мы в действительности придем к инквизиции, секретной полиции и романтизированному гангстеризму… нам следует найти опору в ясном понимании того простого выбора, перед которым мы стоим. Мы можем вернуться в животное состояние. Однако если мы хотим остаться людьми, то перед нами только один путь — путь в открытое общество». ]]> Thu, 15 May 2025 13:53:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/15/pravo-i-poriadok https://gorby.media/articles/2025/05/15/pravo-i-poriadok Журналист Леонид Никитинский вспомнил, что когда-то начинал как кандидат юридических наук, и сочинил научно-публицистическую книжку «Понятия. Курс неправа для будущих социологов и юристов». Неправо — это то, что существует в тени права, надевает на себя личину права, но служит не общему благу, а частным интересам правящей верхушки. Автор уместил на ее страницах весь свой 40-летний опыт работы в судебной и правовой журналистике. «Горби» публикует в журнальном варианте фрагменты книги, которая ожидает публикации. Иллюстрация: Петр Саруханов.
Проблема русского европейца
В юриспруденции определенность терминов имеет принципиальное значение, хотя в современной России это требование соблюдается далеко не всегда. Однако мы не сможем двинуться дальше, не разобравшись с терминами «право» и «закон», которые отнюдь не однозначны.
«Право» можно понимать юридически — как совокупность писанных норм (так называемое позитивное право). Но мы будем чаще понимать его социологически: как совокупность заданных государством правил, порождающих институты — устойчивые практики, которые иногда функционируют так, как задумал законодатель, а порой совсем не так, а иногда закон (в том числе «основной», то есть конституция) просто остается на бумаге, и никакие практики ему не соответствуют.
Философ Владимир Бибихин в книге «Введение в философию права» идет дальше и утверждает, что „

«право не только не обязательно записано в конституции, оно в большой своей части не записано и не может быть записано нигде, оставаясь «неуставным» но оттого не менее, а может быть, более действенным.
Надо понимать, насколько позитивное право и неуставное право различны и насколько они переплетены».
Профессор Андрей Медушевский в книге «Социология права» анализирует взаимодействие права и различных идеологий от коммунистической и националистической до либеральной. Он показывает, что, с точки зрения юриста, «правовое государство» и либерализм — это одно и то же. В основе либерализма лежит идея равенства прав, в основе других идеологий (что бы они сами об этом ни говорили) — «природный» принцип иерархии, которому соответствуют исключения и привилегии, а не общая для всех норма.
Оригинальный современный исследователь Владимир Четвернин предостерегает: «В разных дискурсах одним и тем же термином «право» называются… разные социальные явления, поэтому конкурирующие понятия и теории «права» несовместимы, а их адепты говорят на разных языках» (выделено мной. — Л. Н.). Четвернин противопоставляет праву в логике правового государства потестарное (от potestas — власть, мощь) понимание «права», когда главным и единственным его признаком объявляются источники — традиции и опирающаяся на них, а часто и переизобретающая их для своего удобства, власть.
В потестарной модели синонимом права становится «порядок», который мыслится так, что каждый индивид занимает предопределенную ему ячейку, а проявление и даже само помышление свободы воспринимается как угроза порядку. Отсюда в РФ распространен культ переизобретенного Сталина, при котором «был порядок».
Четвернин своеобразно трактует проблему, возникающую для так называемой романо-германской правовой семьи (к ней, по идее, относится и российская правовая система) при переводах на английский язык и обратно. В английском трудно объяснить разницу между понятиями «закон» и «право» — то и другое переводится как «Law». Для различения в теории используются формулы «Rule of Law», что по-русски обычно переводится через понятие «правового государства», хотя точнее «верховенство права», и «Rule by Law», что близко к потестарному его пониманию.
В то же время субъективные права в английском обозначаются словом совсем другого корня: «Rights». Если в романо-германской системе суд при решении конфликта выявляет нарушения «Law», то в англосаксонском прецедентном правоприменении выявляются в первую очередь нарушения «Rights». Там, где внимание концентрируется вокруг субъективных прав, отчетливей проявляется субъект, а вместе с ним такое его качество, как правосубъектность.
Потестарная (условно восточная и до сих пор шире распространенная в мире) парадигма не признает правосубъектности за индивидуальной личностью или признает ее лишь в отдельных сферах (в основном связанных с имущественными отношениями). «На Востоке» появляется коллективный субъект и немыслимая в западной парадигме коллективная ответственность (например, в виде института кровной мести). Эта модель «права» рассматривает индивида как «винтик» сакрального целого (государства, общества, клана, общины). Права человека как минимум второстепенны. Судьи Гадис Гаджиев (слева) и Сергей Маврин (справа), председатель КС РФ Валерий Зорькин (в центре) во время заседания Конституционного суда РФ. Фото: ИТАР-ТАСС / Вадим Жернов.
Четвернин разрубает этот узел, предлагая рассматривать термин «право» просто как «позитивную коннотацию, используемую для оценки человеческой деятельности, для легитимации социального порядка, институтов, законов, притязаний и полномочий (правовое = правильное)». При всей экстравагантности такого определения оно вполне рабочее и позволяет, во всяком случае, сопоставлять институты потестарной и правовой моделей: и там, и там «правовое» поведение будет означать одобряемое государством и «обществом».
Центральным и наиболее спорным для «философов права по-русски» остается вопрос о существовании «естественного права»: в виде повторяющихся в разных культурах институтов (в основном связанных с собственностью), но в еще большей мере — в виде набора врожденных, природных, а потому естественных прав, изначально атрибутируемых всякому человеческому существу независимо от национальности, времени и места рождения.
Естественность прав человека — это базовая либеральная, широко принятая в юридическом мире и очень заманчивая концепция, восходящая к Локку, Фихте, Канту и Гегелю. Ее глубоко и с явной симпатией анализирует экс-судья Конституционного суда Гадис Гаджиев — тем не менее часто употребляющий при этом сослагательное наклонение:

«Отрицание существования прав человека — это аргумент в пользу крайних форм культурного релятивизма. И наоборот, существование универсальных, общепринятых прав человека было бы (выделено мной. — Л. Н.) сильным аргументом против крайних форм проявления культурного релятивизма… Существование таких основ являлось бы (выделено мной. — Л. Н.) опорой существования глобального правопорядка… [Но] правовой реальностью являются национальные, страновые представления о конституционных принципах и правах человека, отражающие особенности культурного развития того или иного народа… Конституция каждого государства кодифицирует важнейшие юридические нормы и одновременно «кодифицирует» сложившиеся социокультурные традиции, mores (нравы) — и в этом смысле те правила, которые отражают связи с прошлым народа».
Что же тут смущает профессора Гаджиева, лакца по национальности, родившегося в Дагестане, окончившего юридический факультет МГУ, преподававшего в Москве, а затем в Санкт-Петербурге, куда он переехал вместе с Конституционным судом? Очевидно, тот самый «культурный релятивизм», к которому следует добавить определение «правовой».
Гаджиев рассуждает как «русский европеец» (термин введен Владимиром Соловьевым в 1900 году и возвращен в философский дискурс Владимиром Кантором в работе «Русский европеец как явление культуры»). Гаджиев и есть русский европеец (не в национальности и религии дело). В то же время, хорошо зная российские (и северокавказские) реалии, он не может не видеть, сколь слабо прививаются в них «естественные права». „

Равенство — не естественное состояние: в природном порядке вещей оно не встречается.
Как показал русский европеец Мераб Мамардашвили, право — это артефакт, хотя вместе с тем и «мускулы», удерживающие общество от хаоса и энтропии. «Право, законность, искусство и так далее являются сложными продуктами цивилизации, изобретением (выделено мной. — Л. Н.) и, будучи изобретенными, являются органами нашей жизни. Без них, имея тот же человеческий материал, мы будем получать элементалы или зомби, поскольку человеку по природе не свойственно быть человеком… и потому эти существа, полуночные и горбатые, будут человекоподобны… и будут связаны между собой… клейкой мглою молчания, в отличие от тех форм, которые я называю правом, моралью, историей…»
Как ни заманчива концепция естественных прав, она остается утопией в лучшем смысле этого слова. Она европоцентрична, что в условиях складывающегося многополярного мира просто несовременно. Режим Путина ее отвергает не только на уровне риторики, но и на уровне законодательства и судебной практики. Мы, разумеется, будем по-прежнему отстаивать европейское понимание права и правового государства, но именно как русские европейцы — представляющие тем самым проблему для власти. Мераб Мамардашвили. Фото: Public Domain.
Во взгляде на «естественное право» я склонен согласиться с Четверниным, хотя он нас и разочарует: «Любую культурную систему нельзя понять и объяснить посредством категорий, выработанных в культуре противоположного типа. Например, нельзя изучать Русскую Систему (потестарную культуру) с помощью категорий «право», «права человека», «собственность», «конституция» и подобных, выражающих смыслы Западной парадигмы». «С позиции социальной науки свобода в смысле самопринадлежности не является универсальной, «общечеловеческой» ценностью. Не существует «общечеловеков», равно как и «общечеловеческих ценностей».
Чтобы до некоторой степени совместить концепции естественности и изобретенности права, будем считать его не столько изобретением, сколько «открытием» как бы в виде природных законов. Можно даже условно назвать какую-нибудь дату этого открытия, взяв за нее, например, 1789 год — год Французской революции под знаком свободы и равенства. Но тогда получается, что одни страны в полной мере воспользовались этим открытием, а другие от него отказались (а третьи постоянно мечутся между их признанием и отторжением), что будет коррелировать с развитием инклюзивных или экстрактивных институтов. .
Сэмюэл Хантингтон в книге «Столкновение цивилизаций» выделяет, наряду с западной и другими, также «православную цивилизацию», а в специальной главе, посвященной «разорванным (torn) странам», наряду с Турцией и Мексикой указывает на Россию». «Разорванная» — на мой взгляд, слишком прямой перевод, не отражающий отсылку к «разорванному сердцу», которая есть в английском. Хантингтон подразумевает под «torn» такие страны, которые «рвут сердце», стремясь «переопределить свою цивилизационную идентичность» в основном по отношению к западной модели, и констатирует, что в полной мере это еще никому не удалось.
Россия, по Хантингтону, «разорвана» («сердце россиян разорвано») уже в течение четырех столетий начиная с реформ Петра. Спор между западниками и славянофилами, который велся весь XIX век и с новой силой и в обновленных терминах вновь вспыхнул в XXI веке, — не результат, а причина нашей разорванности. «Разрыв сердца» проходит именно по линии отношения к праву и индивидуальным правам человека. Бесконечный, не обещающий мирного разрешения спор ведется вокруг наличия или отсутствия индивидуального, «самопринадлежащего» субъекта с его «Rights».
Бессмысленно спорить, какая из двух правовых культур лучше или хуже. Что Запад на протяжении последних четырех-пяти столетий доказал, так это большую экономическую эффективность и способность к высоким достижениям в сфере культуры. Коллективный субъект не способен на инновации и оригинальное творчество, а те отдельные личности, которые способны и которые в странах восточной парадигмы, конечно, тоже появляются, нередко там преследуются и находят себя на Западе.
Наличие европеизированных меньшинств является общей для всех потестарных режимов проблемой, такие диссиденты в большем или меньшем числе присутствуют и в любом тоталитарном государстве. Этой проблемы нет лишь в правовом государстве, где меньшинствам так или иначе (иногда и с перехлестом) предоставляется право голоса.
Наша проблема в том, что «русских европейцев» в русскоязычном мире меньшинство, а наше критическое мышление представляет, в свою очередь, проблему для власти (не только нынешней), и в последнее время это меньшинство подвергается дискриминации и прямому насилию со стороны «полуночных и горбатых» (Мамардашвили здесь отсылает к «Романсу об испанской жандармерии» Федерико Гарсиа Лорки).
В водоворотах текущей истории отдельные лидеры общественного мнения, а вслед за ними и часть конформистского «болота» — меняют свою ориентацию на порядки ограниченного и свободного доступа, и наоборот. Русским европейцем, несомненно, стал и Михаил Горбачев. Предпосылки к этому были заложены в его личностных особенностях и характере, но сам поворот, на мой взгляд, произошел не раньше, чем когда в 1980 году он был избран членом Политбюро ЦК КПСС — если бы это случилось раньше, система партийной номенклатуры, в которой кандидатуру Горбачева продвигал глава КГБ Юрий Андропов, просто не пропустила бы его наверх.
Карго-Конституция
До выхода из Совета по развитию гражданского общества и правам человека 24 февраля 2022 года я неоднократно участвовал во встречах Путина с СПЧ. Наряду с системными вопросами задавались и вопросы, связанные с репрессиями против конкретных лиц. На них президент неизменно отвечал (по смыслу): «Суд разберется, мы не можем вмешиваться в работу независимого правосудия».
Оставаясь в правовом поле, возразить на это нельзя. Фокус, однако, заключается в том, что президент апеллировал к парадигме правового государства, сам при этом понимая «право» и действуя в парадигме потестарной. Владимир Путин на заседании Совета по развитию гражданского общества и правам человека в Кремле. Фото: Михаил Климентьев / пресс-служба президента РФ / ТАСС.
Внешне Путин — тоже выпускник юрфака не какого-нибудь, а Ленинградского университета — демонстрирует уважение к праву, как продолжают это делать Андрей Клишас, Павел Крашенинников и другие активные депутаты и сенаторы-юристы. Но рассуждать в духе философии права с высоких трибун дозволено только председателю Конституционного суда Валерию Зорькину. Из его публичных выступлений, регулярно публикуемых целыми полосами в «Российской газете», мы только и можем делать выводы о том, что думают о праве на вершинах власти на самом деле.
На юридическом форуме в Санкт-Петербурге в 2014 году профессор Зорькин назвал крепостничество «главной скрепой, удерживавшей внутреннее единство нации». Зорькин — сильнейший теоретик, и хотя такое высказывание для председателя Конституционного суда удивительно, оно вовсе не лишено своеобразной «правовой» логики.
Зорькин просто мыслит в логике потестарного, а не правового государства. Он взвешивает «скрепы», полагая идеологические более надежными и мощными, чем правовые, — правом до поры приходилось пользоваться лишь за отсутствием цементирующей общество идеологии. На питерском юридическом форуме 2024 года, отвечая на вопросы, он так и сказал: «Конституция — это и есть идеология, и никакой другой не нужно». Мечта сбылась: идеологические «скрепы» вытеснили правовые, Россия вернулась к древнему и наиболее «естественному» для нее состоянию. „

Зорькин проговаривается и противопоставляет идеологию праву искренне. Так же сегодня, по-видимому, думают и все другие в органах законодательной, судебной и исполнительной власти.
Но в отличие от Ленина, который призывал большевистских судей руководствоваться «революционным правосознанием» открыто, сегодня это делается за кулисами Конституции и законов через понятия: правоприменители сами должны придумать, как технически заменить закон идеологемой — то есть, поскольку юридически это невозможно, вся ответственность за это тоже сваливается на них.
Хотя чрезвычайное или военное положение в период СВО в РФ не вводилось, оно действует фактически в отношении внутренних «врагов»: раз за разом вводятся новые меры дискриминации, а травля несогласных становится повсеместной и принимает самые диковинные формы — разница между правовым и неправовым насилием полностью стирается.
«Друзьям — все, остальным — закон» (Бенито Муссолини). Право стремительно теряет измерение Right для значительной части граждан, подрывая основы равноправия, на которых держится Law.
А была ли вообще в России когда-либо конституция? Скорее нет. В 1906–1907 годах ее так и не успели принять, советские конституции не имели никакой связи с реальностью, а Конституцию 1993 года я склонен рассматривать как очередную попытку установить в Росси принципы права — но она не удалась. Эта Конституция стала результатом инерции, заданной еще реформами Горбачева. В 1993 году идеи демократии и либерализма были свежи, Ельцин виделся (и, пожалуй, был) их сторонником, в команде Ельцина имели вес политические игроки, искренне верившие в проект демократического транзита. Они и готовили проект Конституции 1993 года, который не мог не основываться на правах человека, понятых вполне по-европейски.
Но эта Конституция изначально была утопией, карго-культом подобно тому, как аборигены островов Меланезии строили из палок копии посадочных полос и надевали наушники из половинок кокосового ореха, надеясь привлечь «белых богов», которые снова придут с неба и дадут им консервы.
Последним рубежом, за которым Конституция 1993 года пала, стали даже не поправки 2020 года, хотя они и были продавлены неправовым образом, а выход России из Совета Европы в марте 2022 года. Это означало уже формальный отказ с ее стороны от концепции правового государства и окончательный возврат в потестарную «колею».
Слово «революция», определение которому в других социальных науках дать нелегко, с точки зрения права вполне однозначно: это перерыв в правовой преемственности, когда «суверен» отменяет прежний законный порядок и устанавливает новую, не основанную на прежнем праве, нормальность. С этой точки зрения эволюция нынешнего режима — это растянутая контрреволюция, отменившая начала демократии и правового государства, намеченные перестройкой в Конституции 1993 года. ]]> Wed, 14 May 2025 10:36:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/14/nepridumannye-khudozhniki https://gorby.media/articles/2025/05/14/nepridumannye-khudozhniki Известный писатель и литературный критик Майя Кучерская пишет о событийных книгах последнего времени, посвященных двум гениям. Это роман-буфф о трагической судьбе обласканного почестями Сергея Эйзенштейна и филологическое исследование о любовной лирике Осипа Мандельштама, открывающее тайны не только его творчества, но и личной жизни. . . Гузель Яхина
«Эйзен» М.: АСТ, РЕШ, 2025
Гузель Яхина сочинила «роман-буфф», художественную биографию Сергея Эйзенштейна. Кажется, на сегодняшний день это лучший ее роман — самый красочный, самый умелый.
Звенящий роман-карусель, на которой и мчится ее герой. Карусель — действительно одна из ключевых метафор книги. В молодости гениальный, монструозный великий советский режиссер Эйзен жаждет раскрутить «карусель жизни до предела, чтобы на очередном обороте его выстрелило из круга прочь». И ему это даже удается, но ненадолго — не в ту эпоху и не в той стране он родился, чтобы улететь из заданной историей круговерти.
Портрет художника требует подходящей интонации и красок. И это первый роман Гузель Яхиной, в котором она так весело и так вдохновенно экспериментирует с языком повествования, каждому отрезку жизни героя подбирая свой нарративный образ — ритм, стиль, лексику.
История съемок дебютной «Стачки» и знаменитого «Броненосца «Потемкин» излагается стремительно, напористо, с цирковыми номерами — тут тебе и мартышка, лакающая вино, и ученая ворона на заводской трубе, и три толстяка, и дамы с камелиями в воде, и рыдающая над дочкой Афина. Рассказ о съемках Ледового побоища в «Александре Невском», проходивших в страшную жару, летом, когда ни снега, ни льда не было и в помине, дан в стилистике производственного романа, но пародийного. Путешествие Эйзенштейна в Мексику написано поэтично, с избыточностью влюбленного в это место, «Бежин луг» напевно, с библейскими и русскими фольклорными аллюзиями, московские снулые дни без съемок — с чеховской зевотой, героические съемки «Ивана Грозного» в 1943-м, в эвакуации, в Алма-Аты, а затем и запрет фильма, смыв пленок — с подобающей трагизму происходившего сдержанностью.
Прежде Гузель Яхину не раз упрекали в склонности к сценарным трюкам в художественной прозе, хотя непонятно, могло ли быть иначе: литературный почерк писательница вырабатывала в Московской школе кино, в мастерской по сценарному мастерству. Подчеркнутая изобразительность, разбивка на сцены, «арка героя» — ребра выученных конструкций действительно нередко проступали сквозь ее романы, хотя часто служили им только на пользу.
Однако впервые киношные приемы используются совершенно сознательно, работают на замысел, роман-то — о кинорежиссере! Начиная с самой первой сцены, в которой танцующего Эйзена настигает инфаркт, данной в цвете, движении и словно нарочно написанной для фильма, и исторических экскурсов, подобных нарезке хроник («В девятнадцатом полыхнуло на юге — Вёшенским восстанием по донской степи. Тогда же загорелось на Волге — чапанной войной по самарским холмам. В двадцатом перекинулось дальше — вилочной войной по Башкирии»), до обобщений, которые напоминают пояснительные титры в немых фильмах: «Революция — новорожденное божество. История стала культурой. Отныне все, что производил человек, служило Революции и одновременно было ею: и тракторы, и зерновые, и младенцы в родильных домах, и стихи в журналах. История стала этикой».
«Монтаж аттракционов» вместо размеренного изложения событий, сюжетный конструктивизм, акцентирующий внимание читателя на самом ярком, отказ от излишнего психологизма в пользу четкой конструкции и функциональности каждой части — вот набор любимых приемов автора в романе «Эйзен». В результате история 50-летней жизни гениального режиссера изложена ритмично, разноцветно, захватывающе. Но увлекательность достигается отнюдь не только благодаря умелому монтажу, яркости картинки и внутреннему ритму — еще и залитым в эти рамки смыслом.
Гузель Яхина написала историю медленной гибели великого художника, биографию Фауста, менявшего маски, прячущегося от людей и себя, что парадоксальным образом не отменяло его бурного роста, мощными рывками, от фильма к фильму, от замысла к замыслу.
Подобно своему учителю Мейерхольду, охваченный революционной лихорадкой Эйзенштейн искал и находил все новые и новые формы описания взвихренного времени. Но в ответ время только неблагодарно калечило и подминало его под себя.
Это до конца прояснилось в минуту возможного, но так и не состоявшегося триумфа Эйзена. Его, красного режиссера, пригласили в Голливуд в студию Paramount снимать фильм. В итоге ни одно его предложение не было принято, он «оказался глубоко советским режиссером», потому что знал только две краски: «Любую тему или фабулу он помещал в советскую систему координат, где на одной оси — пороки в наивысшей мере: Мидасова жадность, звериная жестокость и тирания власть имущих. А на другой — достоинства (таких же превосходных степеней): бедняцкое братство и инстинкты свободы. Крест, на котором распинался любой сюжет и который явственно проступал сквозь сплетение мыслей и бурление драмы. Две краски, черная и белая, что только притворялись палитрой».
И все-таки ключ от этой советской клетки был ему вручен. После провала в Голливуде вместе со съемочной группой, Григорием Александровым, тем самым, будущим автором «Веселых ребят», и оператором Эдуардом Тиссе, он отправился снимать в Мексику.
Рассказ о мексиканском путешествии — по тонкости рисунка и любви к этой земле — пожалуй, лучшие страницы романа. Именно в Мексике Эйзенштейну открылась новая иерархия, точнее, возможность наконец отказаться от нее: «Под мексиканским же солнцем вертикаль исчезала: не было верха и низа — и все, что европеец разводил по полюсам, было замешано в единый бульон бытия. Возвышенное не вызывало трепета, а омерзительное — содрогания. Да и не могло здесь быть ни того, ни другого; а иначе говоря, и то и другое было всего-то частями друг друга».
Его новый фильм «Да здравствует Мексика!» должен был впитать эту истину: «Все, что было увидено и прознано — за недели в Мексике и за предыдущие годы, — хотелось влить в два экранных часа. Впервые — не столкнуть лбами, а заплести в мелодию. Не разъять на части, а синтезировать. Чтобы и актеры, и свет, и движение, и даже самая мелкая мушка, что по случайности влетит в кадр, все бы пело о главном в симфонической сложности и гармонической простоте».
Но деньги, выделенные на съемки, кончились, давший их предприниматель разочаровался в русском режиссере — и обретенная истина так никогда и не воплотилась на пленке, а Эйзену пришлось возвращаться домой, на щите.
В конце концов он как будто проиграл по всем статьям: из последних сил старался совпасть с колеблющейся линией партии, но то и дело сбивался, оказывался сложнее, тоньше, гениальнее. Снял «Бежин луг», фильм о Павлике Морозове, но не увидел его на экранах, фильм был разгромлен и смыт с пленок. Напуганный Эйзенштейн публично каялся в «вопиющем, возмутительном, тлетворном индивидуализме», в том, что был «донкихотом независимости» и не шагал в ногу с партией и коллективом. Его самый популярный фильм «Александр Невский» после недолгого триумфа тоже был запрещен к показу из-за изменившейся политической погоды. Так и не была показана вторая часть «Ивана Грозного», тоже запрещена и уничтожена (копия сохранилась чудом).
Поражение Эйзен терпит и как человек. Строить отношения с людьми он так и не научился. Любившими его откровенно пользовался, ничего не отдавая взамен, мать, после развода оставившую его с отцом, подозревал в лицемерии, для смертельно больной мхатовской актрисы Елизаветы Телешевой, которую представлял своей гражданской женой, не нашел ни слова участия, ни минуты внимания, несмотря на ее многомесячные мольбы.
Все потому, считает Гузель Яхина, что предметом страсти режиссера всегда оставалось кино, съемки, так решая и вопрос о гомосексуализме, в котором режиссера часто обвиняли: женскую и мужскую красоту он ценил исключительно как материал для фильма. Бисексуальность его режиссерского взгляда замечательно показана через сцены съемок в Мексике.
Но по счастью, в палитре Гузель Яхиной много красок. Поэтому Эйзен и выиграл тоже — все снятые им шедевры (кроме «Бежина луга») сохранились и вошли в золотой фонд раннего русского синема. Душу дьяволу он так до конца и не продал. Сохранил ее все равно не растоптанный дар и верность Всеволоду Мейерхольду: уже после ареста учителя и убийства его жены Эйзенштейн, смертельно рискуя, согласился сохранить архив Мейера у себя.
В последней части романа, выполняющей роль эпилога, Гузель Яхина приводит письмо Мейерхольда Молотову о том, как страшно его пытали в Бутырской тюрьме, как били резиновым жгутом. Это широко известный документ, многократно перепечатывавшийся в работах о Мейерхольде. Прямого отношения к истории жизни Эйзенштейна он не имеет. Но Гузель Яхина считает необходимым напомнить о судьбе и этого художника снова, превращаясь в просветителя, проповедника истин добра и красоты, а возможно, просто следуя за своим героем, который говорил об «Иване Грозном»:
«Основной задачей, которую мы ставили перед собой, было не уйти за темой вглубь веков, а через тему почувствовать и дать почувствовать сегодняшний день». . Олег Лекманов*
«Любовная лирика Мандельштама. Единство, эволюция, адресаты» М.: Новое литературное обозрение, 2024
Это еще одна книга о гении, который погиб уже в самом буквальном смысле, в пересыльном лагере, и погребен был не на Новодевичьем кладбище, как Эйзенштейн, а в безвестной братской могиле, где-то в Приморском крае. Второе отличие заключается в том, что «Любовная лирика Мандельштама» никак не художественное, а филологическое исследование, хотя и вполне доступно написанное для неподготовленного читателя. Доктор наук и приглашенный профессор Принстонского университета Олег Лекманов, специалист по поэзии первой половины ХХ века, поставил перед собой очень сложную задачу.
Потому что исследователь любовной лирики Мандельштама рискует дважды. Во-первых, Мандель­штам написал относительно мало любовных стихотворений, меньше 14% от всех своих поэтических текстов. В отличие, например, от Николая Гумилева, посвятившего любовной теме, как сообщает Олег Лекманов, 44,5% стихотворений. Наверняка и в отличие от Ахматовой, Цветаевой, Блока, Пастернака. Во-вторых, остаться в рамках чистого анализа, обсуждая любовную лирику любого поэта, тем более Мандельштама, всегда сочинявшего многослойные, построенные на аллюзиях тексты, немыслимо. Понимание, кто был адресатом и в каких обстоятельствах стихотворение сочинялось, часто таит шифр к нему. Вот только нужен ли не специалисту этот шифр?
Олег Лекманов цитирует замечательное высказывание Марины Цветаевой:
«Не знаю, нужны ли вообще бытовые подстрочники к стихам: кто — когда — где — с кем — при каких обстоятельствах, — и т.д., как во всем известной гимназической игре. Стихи быт перемололи и отбросили, и вот из уцелевших отсевков, за которыми ползает вроде как на коленках, биограф тщится воссоздать бывшее. К чему? Приблизить к нам живого поэта. Да разве он не знает, что поэт в стихах — живой, по существу — далекий?»
Исследователь внятно откликается на это соображение, которое с Цветаевой разделяют наверняка многие:
«Мы в этой книге собирали биографические «отсевки» вовсе не для того, чтобы «приблизить к нам живого поэта», а для того, чтобы прояснить темные места в мандельштамовских стихотворениях, а если формулировать амбициознее — для того, чтобы взглянуть на поэзию Мандельштама с новой, неожиданной стороны».
Значит, перемещение в биографическое поле, погружение в нюансы личной жизни художника — неизбежно.
Добавлю, что не специалист, не профессиональный читатель Мандельштама, наверное, действительно имеет право их не знать, ученый — не может себе этого позволить.
И Олег Лекманов щедро делится своими открытиями, не срывая, но бережно снимая маски с адресатов многих любовных стихотворений поэта.
Прекрасные дамы, связанные с конкретными текстами, названы по именам, с приложениями истории их отношений с Мандельштамом — начиная с литератора Ларисы Рейснер и художницы Анны Михайловны Зельмановой-Чудовской, двойная фамилия которой считывается автором как ключ к стихотворению «Приглашение на луну». Дальше поэтическая изощренность Мандельштама в эротической поэзии усиливалась и углублялась, Олег Лекманов показывает это на материале стихотворений, посвященных всем возлюбленным поэта — Цветаевой, Ахматовой, Ольге Гильдебрандт-Арбениной, Ольге Ваксель, Марии Петровых, Наталье Штемпель, Еликониде Поповой. И конечно, Надежде Яковлевне Мандельштам, верному другу, секретарю и жене поэта. Вот кому горько было бы читать эту книгу.
Иные стихи, которые Надежда Яковлевна считала посвященными ей, обращались, как демонстрирует Олег Лекманов, к другим, для маскировки Мандельштам мог просто изменить цвет глаз героине — «Твой зрачок в небесной корке…», например, обращался к Наталье Штемпель, не жене, хотя Надежда Яковлевна была убеждена в обратном. О каких-то его изменах Надежда Мандельштам так и не узнала. Про какие-то отношения была уверена, что они давно прекратились, между тем они длились.
Особенно печальны заключительные страницы книги. Надежда Яковлевна не могла принять мандельштамовских стихотворений о Сталине, и, судя по всему, именно это стало причиной их глубокого внутреннего разлада. Филолог Наталья Штемпель, в отличие от Надежды Мандельштам, стихотворения Мандельштама, воспевавшие Сталина, принимала и, возможно, даже разделяла его восторг. И получила от Мандельштама предложение бежать. «Мы с вами будем жить, где вы захотите, хотите в Москве, хотите — на Юге…» Случилось это на исходе воронежской ссылки поэта, после того, как Надежда Яковлевна прошла с ним бесчисленные испытания, во всем его поддерживая. Кроме разве что любви к вождю. Следующей избранницей Мандельштама стала «сталинистка умильного типа» Еликонида Попова, считавшая «Стихи о Сталине» («Когда б я уголь взял для высшей похвалы…») лучшими у Мандельштама. Узнав много лет спустя, что у мужа были романтические стихотворения, посвященные Поповой («И материнская забота / Ее понятна мне — о том, / Чтоб ладилась моя работа / И крепла — наборьбу с врагом»), Надежда Яковлевна разозлилась на него, как на живого. Впрочем, из ревности не столько к Поповой, сколько к Сталину, который в том же стихотворении воспевался не менее страстно: «И мы его обороним: / Непобедимого, прямого, / С могучим смехом в грозный час, / Находкой выхода прямого / Ошеломляющего нас».
Надежда Яковлевна, всю жизнь посвятившая хранению архива мужа и публикации его наследия, конечно, увидела в этом предательство. Но в 1933 году, написав самоубийственную эпиграмму «Мы живем, под собою не чуя страны» про «кремлевского горца», в июле 1937 года Мандельштам, похоже, действительно уже любил Большого Брата.
Как это было возможно? Как одна рука могла выводить проклятия и славословия вождю? Как любовь к жене соединилась с постоянными изменами ей? И действительно ли гениальность не обеспечивает ни этической, ни мировоззренческой безукоризненности? Чтобы отвечать на эти вопросы, и пишутся подобные книги. Глядя на поэта сквозь призму его любовной лирики, Олег Лекманов деликатно и компетентно разрушает все сопутствующие ей мифы и в конце концов открывает нам непридуманного, настоящего, несовершенного, но все еще гениального Осипа Мандельштама.
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Mon, 12 May 2025 19:59:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/12/glaza-zelenye-vesny https://gorby.media/articles/2025/05/12/glaza-zelenye-vesny Сцена из спектакля «Голый король». Фото: Бахрушинский музей.
А мы такие зимы знали, Вжились в такие холода, Что даже не было печали, Но только гордость и беда. И в крепкой, ледяной обиде, Сухой пургой ослеплены, Мы видели, уже не видя, Глаза зеленые весны.
Илья Эренбург, 1959
Оттепель — один из двух самых светлых периодов советской истории, второй, наверное, по значимости после перестройки, но самый продолжительный: пятнадцатилетие ему где-то было отпущено. В расширенном понимании: март 1953 года — август 1968-го. Хотя отдельные всплески случались и позже. И вызывали властный гнев — будь то несанкционированная «бульдозерная» выставка художников-нонконформистов в 1974-м или спектакль «Владимир Высоцкий» в Театре на Таганке в 1981-м.
Оттепель по-настоящему пробудила творческие силы, которые не были искоренены государственными деятелями от культуры, и способствовала практически мгновенному уходу со сцены — как в переносном, так и в прямом смысле — тех, кого настоящими писателями и драматургами назвать нельзя. Ау, где ты, «драматург» и ярый антикосмополит Суров, присваивавший написанные другими авторами пьесы? Впрочем, и он сыграл свою положительную роль в истории советского искусства, став вместе с таким же борцом с «космополитизмом» Бубенновым одним из двух персонажей известного сонета Эммануила Казакевича с частичным соавторством Александра Твардовского, в котором описывалась пьяная драка этих двух персонажей в писательском доме в Лаврушинском:
Но, следуя теориям привычным Лишь как конфликт хорошего с отличным Расценивает это партбюро.
Свидетели тех баснословных лет, помогающие лучше понять смысл и содержание эпохи, — театральные программки. И они сохраняются не только в музее Бахрушина, но и в семейных архивах. В нашем, например.
Шествие голого короля
1956 год. Только-только, 25 февраля, выполнен первый подход к развенчанию того, что было названо «культом личности». А спустя полтора месяца — 15 апреля — состоялась первая премьера «Студии молодых актеров», основанной семью актерами во главе с Олегом Ефремовым. Это была пьеса «Вечно живые» Виктора Розова. Только спустя два года студия получила вошедшее в историю название театра — «Современник». Впрочем, как минимум до 1966-го он позиционировал себя как «Театр-студия». А вот в 1967 году — уже как «Московский театр «Современник». Бывшие юные романтичные выпускники школы-студии МХАТ, оставаясь молодыми, просто повзрослели. Студия — это для другой возрастной категории. Таким же в свое время оказался и путь студии Евгения Вахтангова (3-й студии МХАТ), также ставшей театром.
Путь нового театра в годы его становления отнюдь не был усыпан розами. Некоторое время студия существовала при МХАТе, службы которого оказывали ему различную помощь. Например, на программке пьесы того же Розова «В поисках радости» написано, что «выполнение оформления и проведение спектакля» было осуществлено «постановочной частью МХАТ СССР им. Горького». В фильме по этой пьесе «Шумный день», снятом в 1960-м Георгием Натансоном и Анатолием Эфросом, были задействованы два артиста из этого спектакля в тех же самых ролях — Олег Табаков (Олег) и Лилия Толмачева (Леночка), которые, по-видимому, оказались сильнее их конкурентов в Центральном детском театре, где эту пьесу поставил Эфрос. Программка спектакля «Голый король».
Ну а дальше пути МХАТа и«Современника» на десятилетие разошлись. Окончательно случилось это после спектакля «Голый король» по пьесе Евгения Шварца. Руководящий состав МХАТа никак не мог смириться с тем, что благоприятные для него сталинские времена прошли, и запросы здоровой части общества стали совсем иными. И аллюзионный «Голый король» (не «Дракон», конечно, но все же) был перпендикулярен той, прежней эпохе. И прежним театральным кумирам.
Доходило до смешного, как это произошло с программкой спектакля МХАТа «Дядя Ваня», которая была залитована на излете сталинских времен — 4 октября 1952 года, за день до открытия XIX съезда ВКП(б). Елену Андреевну, жену профессора Серебрякова, возраст которой, как указал Чехов, 27 лет, играла народная артистка СССР, лауреат Сталинской премии Алла Тарасова. В 1952-м ей исполнилось 54 года — в два раза больше, чем героине пьесы. Впрочем, в программке возраст Елены Андреевны предусмотрительно не напечатали! И пришлось сыграть дяде Ване — Василию Орлову любовь к женщине отнюдь не бальзаковского возраста. Думаю, что и муж Елены Андреевны — Алексей Кторов, ровесник Тарасовой, с трудом сдерживал смех, когда сетовал на то, что он старик, а его жена молода.
Конечно, у нового театра были и проходные спектакли, но они — в абсолютном меньшинстве. А вот тот же «Голый король», с единственной сохранившейся семиминутной записью, где король — Евгений Евстигнеев отвергает комплименты «честного старика» первого министра Игоря Кваши, «Два цвета» Авенира Зака и Исая Кузнецова, «Всегда в продаже» Василия Аксенова, розовский «Традиционный сбор» и другие вошли в историю не только «Современника».
«Идиллия» с Махалковым — через «а»
Дело было новое, артисты были еще малоизвестные, и фамилии их на программках печатали порой с ошибками. Например, ставшую после ухода Ефремова во МХАТ главным режиссером «Современника» Галину Волчек в ранних программках иногда позиционировали как Волчок. Все это прошло, и довольно быстро: пожалуй, ни в одном другом московском театре того времени не было такого яркого коллектива актеров. Большинство из них, даже переходя в другие театры, вписали свое имя в театральную историю СССР. „

В том же «Голом короле» играли: три будущих народных артиста СССР (Галина Волчек, Евгений Евстигнеев и Олег Табаков), двенадцать будущих народных артистов РСФСР (Наталья Архангельская, Нина Дорошина, Людмила Иванова, Алла Покровская, Лилия Толмачева, Владимир Заманский, Владимир Кашпур, Игорь Кваша, Михаил Козаков, Станислав Любшин, Виктор Сергачев и Петр Щербаков), пять будущих заслуженных артистов РСФСР, а также заслуженный деятель искусств РСФСР Евгений Радомысленский.
Даже я, отнюдь не самый завзятый театрал, с ходу могу назвать некоторые роли, в которых видел каждого (за исключением трех) из 21, отмеченных почетными званиями. Программки спектакле театра «Современник».
Да и не удостоенный в СССР званий муж актрисы «Современника» Натальи Энке Лев Круглый — актер первого ряда, который играл в таких знаковых фильмах, как, например, уже упоминавшийся «Шумный день», «Житие и вознесение Юрася Братчика» режиссера Владимира Бычкова, «Любить» Михаила Калика, экранизациях спектаклей, поставленных Анатолием Эфросом «Марат, Лика и Леонидик» и «Всего несколько слов в честь господина де Мольера». Эфросовский актер, он работал в Ленкоме, и после изгнания режиссера ушел вместе с ним в Театр на Малой Бронной. Снимали его и другие режиссеры. Он был запоминающимся доктором Уотсоном в телеспектакле «Собака Баскервилей» Антонины Зиновьевой, Михаилом Александровичем Ракитиным в пьесе Ивана Тургенева «Месяц в деревне» Екатерины Еланской в Театре Ермоловой. В 1979 году Круглый вместе с женой и детьми покинул СССР, работал на радиостанции «Свобода»*, жил во Франции. Совместно с женой они создали театр двух актеров, объездив со своими спектаклями Европу и Америку.
Репертуар «Современника» ефремовского периода включал не только пьесы современных советских и зарубежных драматургов, но и русскую классику — например, «На дне» Максима Горького, «Чайку» Антона Чехова. И постановки эти сильно отличались от классических мхатовских. В том же «На дне» Лука (Евгений Евстигнеев) не кричал по-первомайски: «Человек — это звучит гордо!» — а тихо размышлял, действительно ли это так, делясь своими сомнениями. Премьера спектакля «Балалайкин и К» в театре «Современник». Олег Табаков в роли Балалайкина и Валентин Гафт в роли Глумова. Фото: Михаил Строков / ТАСС.
В 1970-м Ефремов с группой ведущих актеров ушел в агонизировавший в то время МХАТ. «Современник» же, во главе которого встала Галина Волчек, сохранил свою самостоятельность. Оттепель миновала, занималась заря застоя, но «Современник» как будто и не замечал этого. Достаточно вспомнить блестяще-аллюзионную пьесу «Балалайкин и Ко», которая была поставлена Георгием Товстоноговым. А пьесу эту на основе петербургских сцен сатирического романа «Современная идиллия» вечного Михаила Салтыкова-Щедрина написал не кто иной, как Михалков-старший. Правда, не знаю, было ли это случайной оЧЕпяткой, или же тонким, как это принято теперь называть, троллингом, но на первой страничке программки его фамилия написана через «А» — Махалков.
В 2026-м «Современнику» 70 лет. Другая эпоха, другие пьесы, другие режиссеры. Интересно, что происходит в душе у тех нескольких актеров первого или почти первых наборов, которые застали Ефремова и годы оттепели, совпавшие с годами становления нового театра? В сезоне 2024/2025 в театре на Чистопрудном их оставалось всего четверо заслуженных артистов — первая жена Олега Табакова Людмила Крылова, Елена Миллиотти, Виктор Тульчинский и Владимир Суворов, пришедшие в театр, соответственно, в 1960, 1962, 1961 и 1965 годах.
Да, практически всех этих актеров-ветеранов «Современника» знают, пожалуй, лишь завсегдатаи театра. Единственное исключение, наверное, это Крылова, которая сыграла главные роли в нескольких знаковых кинофильмах — «Сверстницах», «Живых и мертвых», «Достоянии республики».
Театр в театре
А второй оттепельный театр — это, конечно, Таганка. В отличие от «Современника», любимовский театр был создан в 1964-м не с нуля, а на базе, точнее, в помещении Московского театра драмы и комедии (МТДК), который работал с 1946-го. В том театре был и главный режиссер — Александр Плотников, известный, в частности, исполнением роли генерала Кузьмича в неудачной экранизации Александром Столпером симоновских «Солдатами не рождаются», вышедшей под названием «Возмездие» (изъятые сцены со Сталиным привели к тому, что в итоге Константин Симонов снял свою фамилию сценариста). Была и своя многочисленная труппа: в программке конца 1950-х «комедии в трех действиях» по пьесе Лии Гераскиной «Соседи по квартире» значатся 39 актеров.
МТДК действительно нуждался в кардинальной реконструкции. На обороте этой программки сообщается, во-первых, что потенциальный зритель мог приобрести билеты в этот театр как предварительно, так и в день спектакля не только в кассе МТДК, но и «во всех районных театральных кассах». Во-вторых, театр принимал «заявки на коллективные посещения». Плачевное положение в МТДК констатировал и назначенный новым главным режиссером Юрий Любимов, в одном из своих интервью отметивший, что «состояние театра было ужасное. Публика на спектакли совсем не ходила. Я тогда поставил условие: закрываю старый репертуар и открываю новый. И, главное, я прихожу со своими ребятами». Программка спектакля «Десять дней, которые потрясли мир».
Только шестеро из старой труппы перешли в новый театр. Самый известный из пяти актеров — это Готлиб Ронинсон, который работал в МТДК с момента его основания. Из актрис старой труппы в новую вошла только Галина Власова, которая помимо исполнения ролей в любимовских спектаклях была еще и заведующей труппой. Чисто формально к актерам МТДК, которые вошли в состав новой труппы, можно отнести Всеволода Соболева и Вениамина Смехова. Однако до прихода Любимова они проработали в этом театре всего один-два года.
Никакого избытка билетов в Театре на Таганке больше уже не случалось. Как и предложений о коллективных посещениях. С «Доброго человека из Сезуана», с самых первых спектаклей, стало понятно, что в Москве появился театр-лидер, взорвавший, как и «Современник», скуку абсолютного большинства других московских театров.
Моим родителям повезло: им удалось посмотреть эти первые спектакли в 1966-м, но не в Москве, а в Сухуми, где они отдыхали. Именно в это время у молодого театра случились гастроли в этом городе, а также в Тбилиси. «Десять дней, которые потрясли мир», «Антимиры» и «Павшие и живые» (эти два спектакля Юрий Любимов поставил совместно с Петром Фоменко, который гораздо позже, уже в новой России, стал основателем своего театра). Сцена изх спектакля «Добрый человек из Сезуана», апрель 1975 года. Фото: Александр Стернин.
По модели Таганки теоретически мог развиваться и стагнировавший в начале 1960-х Театр Ленинского комсомола (будущий Ленком). Туда в 1963-м был назначен главным режиссером Анатолий Эфрос (кстати, в некоторых источниках утверждается, что именно его сначала прочили в главные режиссеры Таганки). Но Ленком не стал Таганкой: уже в 1967 году по доносу председателя КГБ Владимира Семичастного, нашедшего вредные аллюзии в поставленных пьесах Эдварда Радзинского «Снимается кино» и «104 страницы про любовь», Эфроса сняли и назначили очередным режиссером в Театр на Малой Бронной (в него перешли его актеры — постоянные и временные соратники: Ольга Яковлева, Михаил Державин, Лев Дуров, Леонид Каневский, Александр Ширвиндт и другие). Здесь как минимум полтора десятилетия функционировал «театр в театре» — театр Эфроса в театре главного режиссера Александра Дунаева. «Брат Алеша», «Ромео и Джульетта», «Дон Жуан», «Месяц в деревне» и другие — все они были поставлены после оттепели, но напоминали о ней, дарили надежду, что есть подлинное искусство за границей разрешенного. Программка спектакля «Так победим». Программка спектакля «Брат Алеша».
Или полуразрешенного — когда в ефремовском уже МХАТе все-таки была поставлена пьеса Михаила Шатрова «Так победим!», где не было ни одной реальной фамилии, кроме Ленина и трех его секретарш. Будущие оппозиционеры означены как «члены ЦК РСДРП(б) и Совнаркома», а Мария Спиридонова превратилась в «одного из лидеров «рабочей оппозиции».
А Ленком стал, подобно «Современнику», Таганке и отчасти Малой Бронной, «именем существительным» позже — уже при Марке Захарове. Кстати, ни один другой театр (и ефремовский МХАТ не был исключением) в то время или чуть позже не стал таковым: в большинстве случаев конструкция была иной, где на первом месте шло название «прорывного» спектакля и лишь на втором — название театра. «Петербургские сновидения» в Моссовете, «Маленький принц» в Станиславского, «Кошка на раскаленной крыше» в Маяковского… Программка спектакля «Антимиры». .
Закрытый «Дом»
А еще одной студии в то время не пришлось стать театром. Это эстрадная студия МГУ «Наш дом», которая была организована в 1958 году и закрыта спустя 11 лет. Ну и как было не закрыть… Здесь был поставлен, например, такой наполненный всевозможными аллюзиями спектакль, как «Вечер русской сатиры», включивший отнюдь не безобидные для Софьи Власьевны произведения. В их числе «Господин Искориотов» (именно так напечатано в программке) Василия Курочкина, который перевел стихотворение Monsieur Judas Пьера-Жана Беранже), «Сон Попова» Алексея Константиновича Толстого, «Песня сотрудников сатирического журнала» Саши Черного, «Карась-идеалист» Михаила Салтыкова-Щедрина… И издевательский эпиграф из «нашего всего»:
О, сколько лиц бесстыдно-бледных, О, сколько лбов широко-медных Готовы от меня принять Неизгладимую печать!
А до этого еще — «Смех отцов (Вечер советской сатиры)» с «Иваном Вадимовичем — человеком на уровне» Михаила Кольцова, «Тараканищем» Корнея Чуковского… Да и «Сказание про царя Макса-Емельяна» по поэме Семена Кирсанова одним своим названием будоражило смотрящих из партбюро МГУ. Именно в этой студии начинали свой творческий путь будущие народные артисты России Семен Фарада (в программках того периода — Фердман), Александр Филиппенко, Михаил Филиппов и Геннадий Хазанов. Гораздо позже — в 1983 году — режиссировавший в «Нашем доме» Марк Розовский организовал Театр «У Никитских ворот».
Но это уже иная эпоха.
Сергей Смирнов
Иллюстрации — из личного архива автора.
* Признана «иноагентом» и нежелательной организацией.]]> Mon, 12 May 2025 11:52:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/12/grenlandiia-prekrasna https://gorby.media/articles/2025/05/12/grenlandiia-prekrasna Галя Моррелл — известный фотограф, писатель, путешественница. На маленькой моторной лодке прошла 2 тысячи километров по Северному Ледовитому океану, зимовала на Северном полюсе, танцевала на айсбергах босиком при минус 35 градусах, ставила балеты с эскимосскими детьми на дрейфующем льду. Ее охотно печатают Financial Times, Newsweek, снимают BBC, Euronews, Fox. В ее жизни было столько событий, что хватило бы на несколько судеб. В конце 70-х — советская «золотая молодежь». Ее отец, Борис Бацанов, был руководителем секретариата председателя Совета министров на протяжении двадцати пяти лет у пяти разных премьеров: сначала у Косыгина, а когда тот ушел в отставку — у Тихонова, потом у Рыжкова, Павлова, Силаева. Но в силу занятости родителей в основном воспитывал ее дедушка— помор, знавший невероятное количество северных сказок и легенд и прививший ей любовь к Северу, на котором она мечтала жить.
Как осуществилось ее желание; почему, когда жизнь выводила ее на ровный, понятный и благополучный путь, она спрыгивала с поезда на полном ходу; как доехала до Гренландии, где сейчас живет со своим легендарным среди эскимосов мужем; и что гренландцы думают о претензиях Трампа на Гренландию — она рассказала сразу после заявления президента США, всколыхнувшего интерес к этому удивительному острову. Фото из личного архива Гали Морелл.
— Сейчас мне 64 года…
— Сколько, сколько?! С ума сойти.
— Это, знаете, как мой муж, когда ему говорят что — то похожее, оправдывается: все потому, что мы живем в самом большом в мире холодильнике.
— Сразу хочется в этот холодильник, но добраться туда сложновато. Как вам это удалось?
— Долгая история. Я ведь из семьи коми, а мой прапрадедушка вообще был ненец с острова Колгуев в Ледовитом океане. Это все важные для меня люди, мои московские родители были очень занятые люди и постоянно отправляли меня к бабушкам и дедушкам, часто на Кольский полуостров. Мой дедушка — родом оттуда — по сути дела, научил меня независимости — он почти слепого ребенка (я родилась со зрением –17) научил ходить по болотам и не проваливаться, и это редкое умение не раз помогало мне в жизни.
— Но сейчас вы же хорошо видите?
— Мне сделали семь операций, последнюю — лет 30 назад. Помню свое потрясение, когда сняли повязку и я увидела сначала оконную раму, потом дерево за окном и потом птицу, летящую мимо дерева… Это было чудо. Конечно, с детства у меня были очки, но с такими толстенными линзами, что они искривляли все вокруг и я постоянно падала.
— Как же вы учились?
— Меня сначала не брали в институт, там нужно было зрение не больше –5 или –7, не помню, это был 1977 год.
— Кем вы хотели стать? „

— Мечтала быть биологом. Конкретно меня интересовали беспозвоночные. Наверное, из-за того, что плохо видела, я не интересовалась людьми вообще.
Жила в основном на природе и могла с детства войти в «зен» с животным — это когда оно тебя видит, но не ощущает как врага.
— Так вас приняли в институт?
— Приняли, но не на биофак. Это целая история. Когда я была подростком, мои родители развелись, и все после этого пошло «не так». В 7-м классе мы с подругой отправились во Дворец пионеров на Ленинских горах на городской конкурс по литературе для школьников. Детей, получивших десять первых мест (я получила первое), взяли юнкорами в передачи «Ровесник» и «Юность». Я попала в «Юность».
Однажды мой рассказ по радио услышал Тимур Гайдар, сын Аркадия Гайдара и, соответственно, отец Егора. Рассказ был про человека, служившего в 18-й армии («Малая земля» Брежнева). В 1943 году его взяли в плен, однако немцы почему-то его отпустили, но перед этим отрезали пол-языка. И этот человек 30 лет молчал. Но когда он устроился истопником в школу, у него с детьми установилась невероятная эмоциональная связь, и он заговорил. Заинтересовавшись, Тимур Аркадьевич позвонил в редакцию и говорит мне: напиши эту историю для «Правды». Я переписывала ее 15 раз, и все было плохо, он возился со мной полторы недели, затем статья вышла, и — к моему неслыханному удивлению — он мне поручил сделать репортаж для военного отдела, потом другой и другой…
Дома все было плохо, мама попала в больницу, папе новая жена запретила со мной общаться, бабушка умерла… Короче, Тимур Аркадьевич с Ариадной Павловной стали моими как бы приемными родителями. И они меня отговорили поступать на биофак. «Ты представляешь себе, — говорили они, — пустыни и джунгли, а на самом деле всю жизнь просидишь с микроскопом в пыльной лаборатории. А если поступишь на журфак, то действительно увидишь мир». И я пошла на журналистику в МГИМО. Гайдар написал мне рекомендательные письма, хлопотал, чтобы меня взяли. Но я там вообще не училась, только сдавала экзамены Галя Морелл. Фото из личного архива.
— Как это возможно практически в режимном институте?
— У меня была бумага от «Правды», так как меня отправляли во всякие командировки. Меня, невероятно представить, в 18 лет перепечатывали «Шпигель», «Штерн», я делала «расследование»… — вернее, цикл «Женщины в советской армии». Я работала на военный отдел, а в МГИМО единственное, чему учили хорошо, — это военным специальностям. На эти предметы я ходила, военное дело изучала, в результате вышла с дипломом военного переводчика (с французского, испанского, английского).
— Вообще-то не так уж мало…
— С чем сравнивать. Когда мои дети пошли в школу в Нью-Йорке, я долго вспоминала свой первый класс. Помню первый проект сына Кевина, ему было пять лет, там рано идут в школу. Его спросили: «Тебя интересуют насекомые?» Да, его очень интересовали насекомые. И он стал делать работу про алкоголизм у насекомых. Мы пошли в Центральный парк, там есть такое полуповаленное дерево, из которого течет смола, и перед заходом солнца туда сползаются толпы насекомых, лакают эту ферментированную жидкость и потом вот так, шатаясь, бредут домой, некоторые вообще не могут двигаться. И он все это снимал, зарисовывал, представляете?
— Да что толку представлять, пока наши дети в школах военное дело учат. А как вы в Нью-Йорк попали?
— В 1984 году Тимур Аркадьевич ушел из «Правды» в «Известия», и я вместо военных дел стала заниматься Арктикой, я с детства много чего про Арктику знала. И как-то Дмитрий Шпаро, полярный путешественник и мой очень близкий друг, придумал супермарафон для трех ребят в инвалидных колясках: из Владивостока в Петербург. Это 12 тысяч километров, реакция была простая: вы с ума сошли, как только ребята выедут за пределы Владивостока, у вас все накроется медным тазиком.
Писали всем, но единственный, кто нам помог со стороны России, был Петр Степанович Дейнекин, тогда главнокомандующий ВВС. На запуск марафона с военного аэродрома Чкаловский под Москвой во Владивосток полетел специальный самолет, который он дал. Летим, мне Дмитрий говорит: «Иди в кабину (тогда можно было), там парень очень интересный, руководитель компании «Никомед» и бывший американский летчик-истребитель, познакомься с ним!» Я пошла познакомилась, его звали Стив. Мы проговорили пять дней и ночей подряд, и через два месяца он сделал мне предложение.
— И таким образом вы оказались в Нью-Йорке?
— Да, но сначала мы уехали в Норвегию, потом муж поменял работу и уехал в Новую Зеландию, а я осталась в Нью-Йорке с шестерыми детьми (четверо от брака моего мужа и его норвежской жены). Вот так началась моя жизнь в Нью-Йорке 30 лет назад.
— И что же привело вас в Гренландию?
— В школе мой сын Кевин мечтал стать профессиональным танцором, учился классическому балету. И однажды приезжает в Нью-Йорк Дмитрий Шпаро, идем на премьеру, где Кевин исполнял роль цветочка на мусорной свалке в современной постановке «Ромео и Джульетты». В антракте спрашиваем у Дмитрия: «Ну как?» Дмитрий говорит: «Ты ужасная мать. Тебе не важно, что твой ребенок станет бог знает чем. Я его отправлю в экспедицию на лето в Арктику. Там он станет мужчиной, а не цветочком на мусорной свалке…» Мы никогда не спорим с Дмитрием, это бесполезно. «Хорошо», — сказали мы. Думали, забудет, но он звонит через две недели из Москвы: «Я нашел гренландскую экспедицию, им нужен юнга. Так как экспедиция в маленькой открытой лодке вокруг Северного полюса, то они пройдут вдоль всего сибирского побережья, от Берингова пролива до Нарьян-Мара.
Там нужно будет вести переговоры с генералами, с мафией, с бандитами и все такое, Кевин хорошо говорит по-русски, вот он и поедет».
Через два месяца Кевин мне звонит и говорит: «Мама, я стал мужчиной, я тебя хочу познакомить с капитаном нашей лодки».
Так я встретила своего нынешнего мужа Оле. Это был 2005 год. Через некоторое время, как раз когда Кевин уехал в университет, он пишет из Гренландии: «Мы нашли твой старый фильм…» Когда я жила в канадской Арктике, то сделала с эскимосскими детьми маленький театр на дрейфующей льдине. Оле говорит: «Я работаю с самыми трудными детьми, от которых у нас отказались все детские дома. Мы хотим, чтобы у нас был театр».
Так я оказалась в Гренландии, на самом большом острове в мире. С мужем Оле. Фото из личного архива.
— Чем муж занимается?
— Он, во-первых, самый известный на сегодняшний день в Гренландии полярный исследователь. Он проложил невероятные маршруты на собачьей упряжке. В магазинах продаются игральные карты, на них фотографии знаменитых каюров (погонщики собак или оленей, запряженных в нарты. — Ред.), вот у него самый из всех большой километраж. Во-вторых, он актер, играл в гренландском фильме «Инук», попавшем в лонг-лист иностранных фильмов на «Оскар» в 2012 году. И он хороший писатель. И самое главное — он хранитель всех старых историй, никто так хорошо не знает историю Гренландии, как он. Его называют эскимосским старейшиной, это очень важно в Гренландии.
— В чем заключается его метод лечения больных детей?
— Допустим, к нему привозят ребенка, от которого отказались все. Он берет этого ребенка, который бегает на четвереньках, кусается, на лекарствах сидит жутких, сажает на собачью упряжку, и они уезжают за горизонт, в айсберги. Ребенку может быть 13 лет, может быть пять, не важно. Сначала он там ведет себя, как обычно. Но потом холод, мороз делают свое дело. Ведь если ты будешь сидеть на упряжке и выпендриваться, то неизбежно замерзнешь. Тебе время от времени нужно соскакивать с упряжки и бежать рядом с ней по дрейфующему льду. И еду никто не сделает, тебе нужно охотиться и самому готовить. И вот тут включаются механизмы, что лежат на подсознательном уровне. И через дней семь-десять на берег приезжает маленький человек, который не кричит, не плюется, не кусается, и еще помогает что-то делать. И дальше муж отвозит его на остров, где живут, предположим, охотник с женой, они берут ребенка к себе домой на три-четыре-пять месяцев. И только после этого его возвращают в общество.
— Этот способ изобрел ваш муж или он известен?
— Нет, Оле сам придумал. Но надо понять, что это штучный метод. Пятерых детей за один раз на собачью упряжку не посадишь.
— А что на это говорят врачи?
— Врачи говорят: эти дети в жизни не слышали, что они хорошие, кому-то нужные. А в Гренландии это особая история, ты один на дрейфующем льду не выживешь, ты всегда часть группы. Среди прочего это означает следующее: в какой-то момент старики понимают, что становятся обузой для группы. Человек уходит в темноту, расстилает свой коврик из белого медведя и замерзает. Никто его не просит об этом. Он молится о том, чтобы пришел белый медведь и его сожрал: белый медведь тогда будет толстый, сын его поймает и сделает себе штаны. На севере Гренландии все ходят в штанах из белого медведя, иначе не выживешь.
— Так почему дети так одиноки, если у гренландцев групповое сознание?
— Перепрыгнуть из ледяного века в век ядерный за один день сложно. Именно это произошло в Гренландии после Второй мировой. Люди стали уезжать на юг, а там жизнь совсем иная — нужно ходить в офис на работу, сидеть за компьютером, многие не смогли приспособиться и начали пить. Дети — не видя будущего для себя — убегали ночью через окно на мороз и замерзали, это такой уход из жизни и от ее проблем.
Поэтому врачи очень поддержали проект с детским театром: расчет был на то, что дети, услышав аплодисменты — первые в своей жизни, поймут свою нужность. Так оно и случилось. Правда, поначалу дети озирались, думая, что хлопают кому-то еще, не им.
— Этот театр существует?
— Более того, он стал путешествующим. Три года назад мы сделали спутник театра в Амазонке. Последние годы много времени проводили на Чукотке, в Якутии в маленьких-маленьких поселениях. В нашей команде были профессиональные музыканты, художники, дети с ними рисовали, сочиняли музыку, придумывали потрясающие костюмы. Мы устраивали прекрасные фэшн-шоу на полюсе холода в Оймяконе.
Я мечтала создать поколение, которое вырастет, понимая друг друга и помогая друг другу. Мы создали проект «Арктика без границ». Но это все накрылось медным тазиком еще до начала последних событий в Украине.
— Почему?
— После 2014 года мы стали чувствовать, что не совсем желанные здесь гости. Появились другие гости. Начались парады детей, разодетых в военную форму. Понятно, не сами люди это придумали, тем не менее перемены шли. В больших городах их труднее заметить, чем в деревнях. Кстати, мы отметили, что здесь появились китайские дети. В последние годы туда приезжало много китайцев, корейцев, они открывали маленькие фермы, бизнесы, например, рядом с Оймяконом, где температура –72 градуса, научились выращивать самые вкусные в мире арбузы. И женщины часто предпочитали китайцев местным и заводили с ними детей. Их не смущало, что у китайцев семьи на родине, примерно с апреля по конец сентября мужчины были с ними. В эти места непросто добраться, поэтому никто не знает, что там творится. Так что китаизация Сибири потихоньку шла давно. Гренландия. Фото: Annie Spratt / unsplash.
— Теперь экспансия, и не такая мирная, грозит Гренландии. Дональд Трамп не раз говорил о том, что Гренландия должна стать частью США. Многие надеялись, что его сообщение в 2024 году о планах взять под контроль Гренландию было некоей уловкой для усиления влияния НАТО, однако разговор с премьером Дании поколебал эти надежды.
— Для Дании это был абсолютный шок, датское правительство в течение трех-четырех дней хранило молчание, никто не знал, как на это реагировать.
— В 1946 году, когда победители в войне делили сферы влияния, желание Трумэна купить Гренландию было откровенно геополитическим. А сейчас Трамп чего хочет? Продемонстрировать свое могущество, купив целую страну с жителями, или ему не дают покоя лавры Эндрю Джонсона и Джефферсона, присоединивших Аляску и Луизиану?
— Знаете, мы всегда думаем про политиков, что они логичные люди с геополитическими расчетами, но забываем о том, что каждый политик — это все-таки человек, со своими комплексами, со своим характером. Трамп, он все-таки шоумен в первую очередь, и он, как фокусник, призывает: «Следите за руками, следите за руками…» — отвлекая внимание от происходящего. Трампу сейчас придется расхлебывать очень неприятные дела с иммиграцией, с нацдолгом, много еще с чем. Ему это скучно. А Гренландия — это нечто красивое, блестящее льдом, отвлекающее внимание. То есть мы думаем, что никакого нашествия не будет, никакой оккупации не будет, он просто хочет внести хаос и посмотреть, кто будет что говорить и что делать. Ему вообще удобно работать в обстановке хаоса. Нам кажется, удовольствие — вот правильное слово: устроить весь этот хаос с Гренландией для собственного удовольствия, не более того.
— А если поступит предложение от серьезных американских людей, готовых выплатить по миллиону долларов каждому жителю Гренландии, то может это привести к референдуму по отделению от Дании, с тем чтобы деньги достались каждому гренландцу, или такая сделка невозможна в принципе?
— Разумеется, нет. Этому поколению это, может быть, и поможет, а следующим? Все политические партии, как в Дании, так и в Гренландии, сходятся на этом: 1 миллион, 2, 3, 5, 10 — значения не имеет. „

Эгоистом быть легко, говорит мой муж, но мы не можем себе этого позволить.
Нам нужно вести себя как взрослые, думать в том числе о внуках. Мы хотим, чтобы наши жили в нашей прекрасной стране так, как им хочется, а не так, как захотят иностранные власти.
— Почему же сын Трампа настаивает, что гренландцы его просили: «Купите нас, купите»?
— Потому что он это придумал. Приехал с какими-то молодыми ребятами, улетел через пять часов, а некоторые из дружков остались. И стали делать странные вещи. Наловили школьников, прогуливающих уроки, и раздали им деньги — сто, двести, триста долларов и красные шапки MAGA. И за это попросили: «Скажи мне на камеру: «Я хочу быть частью Америки». Родители, когда увидели, написали протесты, но увидели они только через два дня, когда уже весь мир успел это услышать. Это неправда, никто не хочет стать частью Америки.
— Почему именно Трамп-младший принимает в этом такое горячее участие?
— Сын Трампа очень интересовался Гренландией многие годы. В 2015 году он встретился с моим мужем в Нью-Йорке. Младший Дональд — отличный охотник из лука на больших животных. Его сосед по даче, наш товарищ Брайн Гейсфорд, рассказал ему, что в честь моего мужа названа самая северная в мире гора, она называется Хаммекен Пойнт, на Земле Пири. Там живут самые большие овцебыки и не только. И младший Трамп сказал мужу: «Хочу поехать в Гренландию, но хочу туда, где нет теплых отелей и подставной охоты, где все по-настоящему». Короче говоря, они спланировали экспедицию. И буквально через две недели после встречи его папа решил избираться президентом, и экспедиция зависла. Тем не менее нам кажется, что именно сын был движущей силой в идее купить Гренландию, он много чего знает про нее и почти что влюблен в нее. При этом географически Гренландия — это часть Америки. По льду можно пешком перейти из Канады.
— Возможно, это проверенная «стратегия безумца», который неадекватностью поведения хочет сбить оппонентов с толку, но команда Трампа говорит об обеспечении экономической безопасности, для которой нужны редкоземельные металлы, нефть, уран. Но ведь добыча всего этого в Арктике затруднена, или они надеются на быстрое потепление?
— В любом случае нужны десятилетия, чтобы преодолеть толщи льда, ведь не факт, что лед весь растает. Но есть и другие обстоятельства. Северо-западный проход — самый короткий путь из Америки в Европу, если льды будут продолжать таять. Вопрос в том, кто будет его контролировать. Начиная с года 2008-го китайцы стали реально делать пассы в сторону Гренландии. Хотели там завести шахты, добывать уран, цинк, строить аэродромы. Предлагали огромные деньги при условии, что привезут с собой своих инженеров, рабочих, строителей… Но гренландская общественность и правительство посчитали, что цинковая шахта, может быть, поднимет экономику, но вся наша природа, все наши животные окажутся в таком пепле и дыму, что могут погибнуть. У нас в поселках живут, предположим, 30 эскимосов, и это для нас очень важный поселок. А если туда приезжает группа из 3 тысяч китайцев, вы представляете, что станет с ним через два года? Поэтому гренландское правительство — „

когда мы говорим «правительство» — это значит народ, наш премьер-министр разговаривает с жителями несколько раз в день через фейсбук*, обсуждая острые проблемы, — не пошло на это. Галя Моррелл и Михаил Горбачев. Фото: Павел Палажченко.
— То есть китайцев не пустили?
— Не пустили. Потом уже вмешалось и датское правительство, и американское, они сказали: нет, этого нельзя делать, если китайцы усядутся в Гренландии, то уже навсегда.
— Гренландцы — политизированный народ? Их интересует то, что происходит в мире?
— Очень интересует. Все с ужасом следили за происходящим в Украине, люди плакали, глядя на все это.
— Какую пользу гренландцы могут извлечь из трамповских угроз? Заставить Данию больше прислушиваться к себе? Увеличить дотации?
— Многие политики, особенно правые в Дании, до последнего момента говорили: «Может быть, нам вообще не нужна эта Гренландия? Мы платим за нее полмиллиарда долларов каждый год. Нам это надо? Лучше избавиться от нее. Все эти эскимосы, они все алкоголики и бездельники». Что неправда. В нашем поколении, да, многие стали алкоголиками, у эскимосов нет расщепляющего алкоголь фермента, но молодые вообще не пьют, занимаются спортом, правильно питаются. У нас в деревне сухой закон, алкоголь не продается, в другой деревне тоже, а в третьей продают. Это решают сами люди, у нас очень сильное самоуправление.
Что же касается дотаций, то здесь надо понимать: если завтра Гренландия — независимое государство, то США будут выплачивать «ренту» за свою военно-воздушную базу не Дании, а Гренландии. И эти деньги в несколько раз превышают нынешний «взнос» в полмиллиарда от Дании. Кстати, если Гренландия проголосует за независимость, это вторая часть плана Трампа, то тогда как независимое государство оно может стать территорией США или штатом США, ну и тогда будет «все как на Аляске». А мы знаем, как на Аляске. Гренландцы хотят, чтобы было «все как в Гренландии».
— О какой независимости может идти речь для страны в 56 тысяч человек?
— Независимости хотят все в Гренландии. Это факт. Но громче других о ней говорили люди, сидящие в фешенебельном городе Нууке — многие видели себя в качестве политических и экономических послов в небоскребах Нью-Йорка. „

Трамп оказал большую услугу Гренландии. Дания проснулась и вдруг поняла, как важна для нее Гренландия.
Я общалась со своими товарищами-датчанами, и они рвали на себе волосы: «Боже, нам так стыдно, господи, что же мы делали все эти годы? Почему же мы не думали про гренландцев? Какие же мы бесчувственные негодяи». Так говорит сегодня вся датская элита, левая, правая, центристская — вся. Думаю, теперь будут совершенно другие отношения между Гренландией и Данией, сейчас вдруг все хотят остаться вместе. Гренландия. Фото: Annie Spratt / unsplash.
— То есть Дания хочет сохранить целостность королевства?
— Гренландцы всегда говорили: даже если у нас будет независимость от Дании, то мы заберем короля, потому что вы, датчане, своего короля не любите, считаете пережитком прошлого, а мы его любим. Вот это тоже нужно понимать.
Когда приезжает король или — раньше — королева, то они едут по деревням, ходят, разговаривают с жителями. «А как твой дядя? В прошлый раз был не очень. Ах, он умер? Ой, ну давайте съездим сегодня на кладбище…»
А вот когда приехал младший Трамп, он всем своим видом показывал: «Это я приехал!» Он человек по-американски вежливый, однако гренландцев раздражал даже его голос — он так орал: «я», «я», «я». В Америке без громкого «я» прожить трудно. А в Гренландии индивидуализм считается неприличным, людям стыдно, они опускают глаза в пол. В Гренландии другая культура. Люди стараются поменьше говорить, они в основном бровями, носом, ушами обозначают свои чувства.
— Вы говорите по-гренландски?
— Я не могу читать лекции на калааллисут, но пойти в магазин, поговорить с людьми на улице — могу. У нас три диалекта гренландского — калааллисут, тунумиит (восточный) и инуктун (северный). Калааллисут — это основной, его учат в школе. Люди, говорящие на нем, не понимают, что говорят на инуктуне (а говорят на нем примерно 1000 человек). Все эскимосские языки — основные, а датский, английский, немецкий и другие — это вторые языки.
— Отношения между гренландцами и датчанами, живущими на острове, хорошие, нет демонстрации какого-то превосходства?
— Нет-нет, такого нет. Но есть другое. Предположим, в Нууке все богатые датчане живут на улице Нильс Хаммекенс Вай, названой в честь дяди моего мужа (он был первым мэром Нуука, столицы Гренландии). Это самая дорогая улица, и над ними подтрунивают: «О, ну эти буржуи с Хаммекенс Вай» Смеются, но не зло. Гренландия не злая страна, видно даже по фейсбуку, там все всё обсуждают, но той злости ужасной, которая пенится и в российских, и в американских соцсетях, нет. Они как-то мягко про все говорят, смеются, иронизируют, но не злобно, а с пониманием и даже сочувствием. Фото из личного архива.
— Чем объясняете?
— Они испокон веку охотники, и им всегда важно быть частью природы, понимать, что животные или камень — это такие же живые существа, как и ты. Они верят, что у любого камня, у любого айсберга есть душа, и поэтому говорить какие-то грубые вещи — это в конечном счете оскорблять самого себя. В это люди глубоко верят, глубоко.
Кроме того, гренландцы, в отличие, скажем, от американцев, ни на что не жалуются. В Нью-Йорке садишься в лифт и слышишь: «Ой, как все ужасно, мой сосед жарил рыбу и пахло в коридоре, надо написать в «борд» (совет директоров)…» Гренландцы ко всему просто относятся, в принципе, как и надо относиться к жизни. У нас в доме, например, нет туалета, есть коммунальное ведро. Исключительно аккуратное, никто не писает мимо, все друг друга уважают. Проточной воды тоже. И никто не жалуется: «Почему правительство не сделает нам проточную воду?» Потому что ее нереально сделать там, где мы живем.
— Потому что трубы холода не выдержат?
— Конечно. Но есть и другая причина. Люди пьют воду из айсбергов. Изо льда, которому сто тысяч лет. Ты вот нарубаешь топором этого льда, завозишь на санках в гору и ждешь, пока лед растает, пока из него получится вода. Ты не льешь эту воду бездумно, как из крана. И ты думаешь про вечность, слушая, как лопаются эти стотысячелетние пузырьки воздуха, застрявшие в куске льда. А не про соседа, который неудачно пожарил рыбу. Или, предположим, ты убил белого медведя, и ты используешь все до последнего волоска. У нас нет мусорных ящиков, вообще нет, потому что нет мусора.
— Обработка и шитье шкур входили в традиционную культуру Гренландии. А что сейчас происходит с культурой?
— В Гренландии культура растет так же быстро, как трава весной. Я бы очень хотела, чтобы такая культура была на Чукотке, но там многое вырубалось, в первую очередь — язык. А здесь много талантливых молодых актеров, музыкантов, художников, косторезов. Молодежные театры, за которыми я внимательно слежу, — невероятно живой перекресток всего всякого — и горловое пение, и пантомима, и хор, чего у них только нет. У нас маленькая деревня, там живут 20 человек. Но в эту деревню со всего мира приезжает колоссальное число интересных писателей, художников, фильмейкеров, философов, музыкантов… Бывает много ученых, в том числе из Японии. Они давно стали своими. Живут вместе со всеми и никогда не поставят свой подводный датчик, не спросив у людей: не помешает ли он нарвалам и белугам, не помешает ли он вашей ежедневной жизни? Это потрясающее содружество гостей с морзверобоями, детьми, стариками — их разговор не прекращается ни на минуту.
Наверное, именно так должно быть устроено общение приезжих с местным населением. Очень часто бывает по-другому: «Это не ваше дело, отойдите от наших датчиков, вы все равно не поймете…» Я это видела и в Канадской Арктике, и на Аляске, и тем более — в России.
А Гренландии удалось такой симбиоз образовать, потому что люди, приезжающие сюда, — это добрые и любопытные люди, хорошо понимающие, что они приехали в гости и что им просто любезно открыли дверь…
Беседовала Ольга Тимофеева Гренландия. Фото: Annie Spratt / unsplash.
* Входит в компанию МЕТА, запрещенную в РФ.]]> Wed, 07 May 2025 08:55:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/07/frantsiia-na-peredovoi https://gorby.media/articles/2025/05/07/frantsiia-na-peredovoi Эммануэль Макрон. Фото: AP / TASS.
Эмманюэль Макрон — человек дипломатии: в любой ситуации он пока сохраняет веру в то, что это еще имеет смысл, пытается договариваться и уговаривать. Все помнят длинный стол в Кремле накануне 24.02.2022… Макрон не «гордый» — если говорить о плохом смысле этого понятия, неверное толкование которого часто приводит в политике к страшным последствиям. И он, конечно, никакой не «завоеватель». Поэтому его «воинственный курс», «наполеоновщина» и прочие ярлыки, навешиваемые прокремлевской пропагандой, — во-первых, не имеют к нему отношения, а во-вторых, не прилипают. По крайней мере, во Франции. Опросы показывают рост его рейтингов после обращения к народу, в котором президент призвал осознать, что «мы вступаем в новую эру», где «наше процветание и безопасность стали менее определенными». И принять повышение военных расходов как должное и неизбежное.
«Перед лицом этих угроз оставаться в стороне было бы безумием. Необходимо немедленно принимать решения для Украины, для безопасности французов и европейцев», — сказал президент во время этого 15-минутного телеобращения, с которым выступил 5 марта.
Он упомянул в нем и об изменении еще одного ключевого условия уравнения, 80 лет обеспечивавшего европейцам мирную жизнь, которая, может, и бесила крайних бунтарей разного рода начиная с «детей мая 68-го», но уж точно никто в здравом уме не желал процесса, получившего название «движухи». Макрон сказал: «Соединенные Штаты Америки, наш союзник, изменили свою позицию по этой ***, стали меньше поддерживать Украину и оставили сомнения относительно дальнейших действий. И я хочу верить, что США останутся на нашей стороне, но мы должны быть готовы, если этого не произойдет».
Наутро после выступления президент Франции, теперь уже окончательно ставший — наряду с примкнувшим к нему премьером Великобритании — главным обеспечителем гарантий безопасности Украины, продолжил свой политико-милитарный марафон.
До телеобращения были: два мини-саммита в Париже под лозунгом «Европа должна ускорить и умножить усилия для защиты Украины», визит Макрона к Трампу (и следом — поездка туда же Стармера), потом, после «овального разговора» Трамп–Вэнс–Зеленский, — саммит украинских союзников в Лондоне 2 марта и объявление о создании «коалиции доброй воли» (из стран, готовых взять обязательства по вопросу послевоенной безопасности Украины). После телеобращения: оборонный саммит ЕС в Брюсселе; инициированный Макроном сбор начальников Генштабов почти 40 стран в Париже; парижская встреча министров обороны стран E5 (Франция–Великобритания–Германия–Италия–Польша); видеосовещание Стармера с Макроном и другими лидерами стран «коалиции доброй воли». 18 марта — встреча Макрона с Шольцем в Германии.
Добавьте многочисленные созвоны Макрон–Стармер, Макрон–Трамп, Макрон–Зеленский, Макрон–Мерц… Объявленные и необъявленные… Добавьте усилия на уровне МИДа, министерства вооруженных сил, минэкономики… Марафон продолжается. «Мы, европейцы, сильнее, чем думаем», а «ведем себя так, будто слабы!»
Дипломатические и военно-промышленные усилия Макрона имеют поддержку большей части политического класса: помимо единодушного одобрения со стороны центристской партии президента (хотя и там по другим вопросам бывают расколы) еще и правые, и социалисты, и экологисты, и правоцентристы экс-премьера Филиппа — «за» увеличение оборонных возможностей страны и усиление поддержки Украины на фоне абсентеизма Трампа.
В ходе дебатов об Украине в Национальном собрании 3 марта несколько ораторов упомянули генерала де Голля. «Ведь мы переживаем «деголлевский момент», анализирует историк Жан Гарриг в комментарии для Monde. Проводит другие параллели: „

как и де Голль во время холодной войны, Эмманюэль Макрон сейчас ищет на международной арене «третий путь между двумя блоками, США и Россией».
Тут необходимо сказать пару слов о политической линии Макрона по отношению к старо-новому президенту Соединенных Штатов, своими словами и действиями ускорившему «стратегическое пробуждение» Европы. Лидеры многих стран которой только сейчас начали шевелиться, чтобы начать построение «стратегической оборонной независимости» от США, к которой Макрон, вспомним, призывает восьмой год, с момента своей первой «Сорбоннской речи» о Европе в сентябре 2017 года.
Другой вопрос, что примерно тогда же он одновременно говорил не только о «смерти мозга НАТО», но и о необходимости построения «общего с Россией пространства безопасности». И вспоминал де Голля в связи с другой фразой — о «Европе от Атлантики до Урала».
Теперь Макрон признает ошибку, на которую ему уже тогда активно указывали не только журналисты, но и многие европейские лидеры, раздраженные его активными попытками вернуть режим Путина в «семью европейских народов». Эмманюэль Макрон и Дональд Трамп после совместной пресс-конференции. Фото: EPA.
Насчет Трампа у французского президента, хорошо его изучившего еще во времена первого (для обоих) срока, последние иллюзии, как говорят, исчезли после того, как 19 февраля он взял и назвал президента Зеленского «диктатором».
Макрон понимает, что такое Трамп, и, понимая, воздерживается от прямых упоминаний его имени в негативном контексте: во-первых, это не приведет к улучшению ситуации, а во-вторых, президент Франции должен сохранить за Европой ее роль в переговорном процессе по поводу завершения военных действий в Украине и условий послевоенной безопасности.
В то же время молча проглатывать все, что несется с другого берега Атлантики, тоже нельзя. В этих условиях роль высокопоставленного «злого полицейского» взял на себя во Франции премьер-министр Франсуа Байру. Он осуждает Трампа за то, что тот «разрушает законы, которые обеспечивали нам мир», «покушается на все, во что мы верим», за то, что он «делает из союзников противников и врагов», за то, что «сделал мир более опасным»…
«В Овальном кабинете Белого дома разыгралась перед камерами всего мира ошеломляющая сцена, полная грубости и желания унизить, целью которой было угрозами заставить украинского президента Владимира Зеленского согнуться», — сказал премьер Франции с трибуны Нацсобрания в ходе дебатов об Украине в начале марта и продолжил: «В этой сцене есть две жертвы: первая — это, возможно, безопасность Украины, которая сражается за свое выживание , жертвуя жизнями десятков тысяч своих детей. Вторая — это определенное представление о союзе, которое мы, страны свободы, имели относительно Соединенных Штатов, — продолжил премьер, подчеркнув: — Заявления 47-го президента Соединенных Штатов о Панамском канале, Газе, Гренландии или даже Канаде дали нам возможность в реальном времени измерить пугающую реальность: больше нет закона, который был бы обязателен для всех, и мы, французы и европейцы, не вооружены для времени, когда закон считается никчемным». Клод Малюре. Кадр из видео.
Еще более жестким «тараном» поработал во время тех же парламентских дебатов сенатор Клод Малюре, доктор, бывший президент «Врачей без границ», неутомимый и верный попутчик Эмманюэля Макрона. Речь Малюре в Сенате 5 марта разошлась в ютубе миллионными «тиражами» — не только во Франции, но и в США: редкий случай для иностранца, говорящего об американской политике. Цитата: «Европа находится на критическом этапе своей истории. Американский щит исчезает, Украина рискует быть брошенной, Россия усиливается. Вашингтон превратился в двор Нерона. Император-поджигатель, покорные придворные и шут под кетамином, ответственный за чистку госаппарата. Это трагедия для свободного мира, но прежде всего, это трагедия для США».
Продолжил: «Послание Трампа заключается в том, что нет смысла быть его союзником, так как он не будет защищать вас, наложит на вас больше пошлин, чем на врагов, и будет угрожать захватить ваши территории, поддерживая диктатуры, которые на вас нападают».
«Что делать перед лицом этого предательства? Ответ прост: противостоять», — посоветовал доктор. Премьер Байру (признав, что «перед лицом , этого отказа от принципов и изменения мирового порядка многие из наших сограждан чувствуют себя в отчаянии») подкрепил успокаивающий призыв цифрами: «Послание и видение правительства заключаются в том, что мы не можем отчаиваться! Мы не слабы, а сильны, если сравнить возможности Европейского союза с возможностями России и даже США». Привел цифры: «ВВП Евросоюза, вместе с Норвегией и Великобританией, в десять раз превышает ВВП России».
Резюмировал: мы не только «должны», но и «можем» эффективно помочь Украине: «В этой ситуации мы не делаем достаточно: мы, европейцы, сильнее, чем думаем; мы сильны, и не осознаем этого. Хуже того, мы ведем себя так, будто слабы!» «Не пора ли подумать об изменении климата?»
Президент Франции в своем телеобращении приводил народу цифры, подтверждающие «агрессивность (Москвы), которая, похоже, не знает границ»: «Россия продолжает вооружаться, увеличивая свой бюджет на эти цели на 40%. К 2030 году она планирует увеличить свою армию, добавив 300?000 солдат, 3000 танков и 300 боевых самолетов. Кто может поверить, что Россия остановится на Украине?»
Макрон отмечал в то же время, что «нельзя поддаваться ни одной из крайностей: ни милитаристским настроениям, ни пораженческим».
Тем не менее именно в милитаристских настроениях обвинили его «проснувшиеся» — одновременно с извержением вулкана по имени Трамп — его традиционные оппоненты.
Лидер крайне левой партии «Непо-корная Франция» Меланшон написал: «Европейские правительства думали, что могут отвергать и высмеивать Россию без последствий. Вот итог. Они демонизировали Путина и в итоге поверили собственной пропаганде: они думали, что легко с ним справятся. Они продолжают жить в иллюзии, имея меньше средств, чем когда-либо. Убежденные, что Трамп тоже сумасшедший. То же отрицание реальности продолжается». Жан-Люк Меланшон. Фото: AP / TASS.
Критикуя тех, кто «демонизировал» Путина, Меланшон продвигает «стратегию неприсоединения», выступает за «мир с Россией», с одновременной остановкой «гонки вооружений». Уверяет: «Превращение военной экономики в новый фундамент Европы — катастрофа на расстоянии вытянутой руки. Этому нужно решительно противостоять».
И предлагает: «Не пора ли обсудить стратегии, альтернативные современным воинственным логикам? Альтермондиалистская дипломатия, предложенная «Непокоренной Францией», актуальна сегодня. То есть идея объединения неприсоединившихся в продвижении общих дел. Дел общечеловеческого интереса. Таких, как последствия изменения климата…»
Экс-премьер Франции Фийон в интервью ультраконсервативному журналу Valeurs actuelles хоть и заявил, что Россия «совершила ошибку», начав *** в Украине, но критику свою направил в первую очередь на Макрона, европейцев и президента Зеленского. Повторил и старый, используемый с 2015 года аргумент (возник на фоне пережитой Францией волны терактов и начатой Путиным военной операции в Сирии): главная угроза — не Россия, а терроризм.
«Огневую поддержку» выступлению экс-премьера вскоре обеспечила хозяйка крайне правой партии «Национальное объединение» Марин Ле Пен. Сказала, что «полностью разделяет мнение Франсуа Фийона: исламистский фундаментализм (а не Россия) остается главной угрозой» для Франции. Иронизировала насчет «российской угрозы»: «Мало шансов, что Россия стремится дойти до Парижа»; «Нет ни одного француза, который не понял, что Эмманюэль Макрон в очень воинственном тоне практически объясняет нам, что нужно переоборудовать заводы по производству салфеток в заводы по производству вооружений, потому что война (в Европе) это уже завтра». Марин Ле Пен. Фото: EPA.
Президент Регионального совета Нормандии Эрве Морен, выступив в газете Journal du Dimanche, а затем на Cnews/Europe 1, обвинил Макрона в том, что он «чрезмерно тревожит» французов и «драматизирует» ситуацию для сокрытия «неудобных тем» (внутри Франции).
Все СМИ, которым Морен — экс-министр обороны в правительстве Фийона — дал интервью, принадлежат французскому консервативному миллиардеру Боллоре. Его медиаполитику не принадлежащие ему СМИ называют «трампистской» и «путинистской» (не забывая напомнить, как он поддерживает французских крайне правых), но до самого последнего времени и сам президент, и его пресс-служба активно общались с этими медиа, не желая терять «консервативный» электорат. Теперь все изменится, потому что в последние недели медиаимперия Боллоре объявила президенту настоящую войну.
7 марта во время интервью премьер-министра Байру CNews и радиостанции Europe 1 одна из ведущих так сформулировала начало своего вопроса: «Украина никогда не казалась такой близкой к миру. Президент Зеленский хочет мира. Президент Трамп хочет мира. И тем не менее Европейский союз и особенно Франция, кажется, хотят начать войну, и войну с Россией». «Эта презентация нам известна по 1930-м годам. Это привело нас к худшему», — ответил Байру.
Через два дня газета Journal du Dimanche вышла с обложкой, на которой были размещены фото Макрона и заголовок: «*** в Украине: НАГНЕТАНИЕ СТРАХА». Ниже — ссылка на материал «ДРАМАТИЗАЦИЯ» (с упомянутым выступлением Эрве Морена), еще ниже — анонс статьи «ИНВЕРСИЯ ЦЕННОСТЕЙ. Лагерь добра и его зловещее притяжение к войне». Эрве Морен. Фото: EPA.
Газета также заявила, что Елисейский дворец якобы признал намерение «нагнать страху». Красочно описала первые «последствия»: «В своей гостиной в пригороде Парижа отец семейства успокаивает испуганного 9-летнего сына после президентского выступления».
В редакционной статье тот же Паскаль Про заявил, что Макрон «торопится бросить Францию в войну, как тот немецкий пилот, Андреас Лубиц, который в 2015 году направил свой самолет в Альпы и убил 149 пассажиров».
Елисейский дворец решил ответить. Написал в соцсети X (заблокирована на территории России по требованию Генпрокуратуры): «Администрация президента Республики опровергает использование термина «нагнать страху», приписываемого ей в сегодняшнем номере JDD. Это не наше выражение и не наше намерение. В этот серьезный период, когда почти все европейские лидеры принимают беспрецедентные меры для обеспечения своей обороны в ответ на российскую угрозу, каждый должен следить за соблюдением абсолютной достоверности фактов. Время требует ясности, патриотизма и чувства национального единства».
Еще один нарратив, используемый во Франции «пророссийской» прессой и такими же «ботами»: «Макрон может остаться в Елисейском дворце после 2027 года в случае войны». (Вариант: «хочет лишить Францию суверенитета», «отдав полномочия» по ее защите Евросоюзу, чтобы затем «возглавить ЕС».) Ну и, конечно, идет запугивание французов тем, что они «дорого заплатят» за «гонку вооружений», став жертвами «фискального террора», который приведет к заметному падению уровня жизни.
Макрон, помимо констатации угрозы, немало времени посвящает успокоению сограждан. Говорит: «мы обладаем возможностями ядерного сдерживания» и «это защищает нас гораздо лучше, чем многих наших соседей», с которыми мы «готовы поделиться» ядерным зонтиком, мы уже «удвоили бюджет нашей армии за время моего президентства», «у нас самая сильная армия в Европе». И подчеркивая, что «Европа обладает экономической силой, мощью и талантами, чтобы быть на высоте этого времени, и в сравнении с Соединенными Штатами, а тем более с Россией, у нас есть средства». Констатировал («запугал»?): «Наше поколение больше не увидит дивидендов мира. Зависит только от нас, чтобы наши дети завтра собрали дивиденды наших усилий».
А что говорит народ?
«За исключением части сторонников «Национального объединения» пророссийский дискурс, распространяемый этими медиа (миллиардера Боллоре. — Ред.)», имеет минимальную поддержку и «сталкивается с острым чувством тревоги и возмущения французского общества по поводу выравнивания американской позиции с позицией Кремля», — пишет Le Monde, цитируя гендиректора респектабельной соцслужбы Ipsos Бриса Тентюрье: «На данный момент большинство французов согласны с диагнозом Эмманюэля Макрона».
Глава Ipsos уверен, что «диагноз» будет в силе как минимум в ближайшие годы. «Те, кто претендует на то, чтобы возглавить страну завтра, рискуют очень сильно, если приуменьшат российскую угрозу», — предупреждает социолог, имея в виду обычную политическую необходимость кандидата находить отклик у максимального числа избирателей. „

Через неделю после обращения к французам по поводу Украины и предупреждений о российской угрозе рейтинг доверия Эмманюэлю Макрону вырос на 6 пунктов
в опросе соцслужбы Elabe для экономического издания Les Echos (и на 4–5% в других опросах). Скачок значительный — как с учетом реалий французской политики (где просто не бывает известной России цифры «80%»), так и с учетом того, что в результате роста рейтинг вырос на четверть — до 27%.
Продолжение или усиление помощи Украине активно поддерживается избирателями макроновской центристской коалиции «Вместе» (91%), левого «Нового народного фронта» (79%) и правыми (77%). В то же время большинство избирателей лепеновской партии (59%) хотят сократить (27%) или полностью прекратить (32%) военную помощь Украине.
Согласно опросу соцслужб Odoxa — Backbone Consulting, 58% французов считают, что Макрон «правильно оценивает угрозу, исходящую от России». Меньшинство (11%) считают, что он ее «недооценивает», тогда как 30% думают, что «преувеличивает». Эмманюэль Макрон и Владимир Зеленский. Фото: EPA.
Большинство французов все еще считают *** в Украине серьезной угрозой: 72% — для мира, 75% — для Франции, 83% — для Европы и 59% «для собственной безопасности» (и «это в два раза больше, чем три года назад, в начале конфликта», отмечают соцслужбы).
При этом «исламистскую угрозу» считают серьезной для Франции 82% — то есть не очень-то поиграешь на сравнении двух угроз, как делают Ле Пен и Фийон.
Кроме того, после возвращения Трампа французы больше не полагаются на Штаты: 66% считают, что «США больше не являются нашим союзником» («плюс 6 пунктов после эпизода в Овальном кабине», подчеркивают социологи, отмечая, что «73% французов шокированы этой ссорой»).
58% французов поддерживают усиление военной помощи Украине, 67% — увеличение оборонного бюджета Франции, 62% — «европейский план совместного заимствования на оборону». 64% поддерживают расширение французского ядерного зонтика на другие страны.
65% — за размещение французских миротворцев на украинской территории для обеспечения соблюдения возможного мирного соглашения между Россией и Украиной. При этом 74% французов не хотят слышать об участии французской армии в «борьбе с Россией». Согласно опросу Elabe, большинство французов (68%) против отправки французских войск во время военных действий, но за (67%) отправку их для обеспечения мира.
Сограждан успокаивает президент. Он говорил на одной из пресс-конференций: в рамках франко-британского предложения мы планируем разместить европейских солдат «не на линии фронта, не в оккупированной зоне, а после наступления мира в спокойных зонах, чтобы полностью их обезопасить, продемонстрировать стратегическое присутствие и фактически создать солидарность стран — членов НАТО с Украиной.
Не Макроном единым…
Важно подчеркнуть, что, несмотря на рост рейтинга Макрона — которого «разворот Трампа над Атлантикой» вернул «на передовую» после нескольких месяцев нахождения в политическом тылу (из-за неудач на внутреннем фронте), — для большинства французов мнение президента вряд ли было определяющим.
И высокие показатели ответов на другие вопросы — насчет уверенности в «российской угрозе»; в том, что «США больше не союзник»; в том, что нужно «усилить помощь Украине» и увеличить расходы на французскую армию, — явно не плод одних лишь речей главы Французской республики, даже если его телеобращение посмотрели 15 миллионов зрителей.
Не забудем, что, согласно этому же опросу, лишь 29% французов считают Макрона «хорошим президентом»*. 43% полагают, что президент «хорошо представляет Францию за границей».
То есть и политсилы, и медиа, которые обвиняют Макрона в «запугивании» французов, сильно преувеличивают его возможности. Как и недовольство граждан тем, что он «преувеличивает угрозу».
Во всяком случае, с мнением соцопросов согласна улица. Заметных «антивоенных» митингов пока не было. Точнее, были — но только не те, которые «против гонки вооружений», а те, которые за усиление помощи Украине.
Хотя, конечно, большинство французов выбрало бы мир до 24.02.2022 — без заметного роста инфляции, без скачка цен на электричество, без ежедневного ужаса новостей с фронта.
Французы «устали». В случае «если бы Франции и Европе пришлось помогать Украине при условии, что это имело бы негативные последствия для нашей экономики, мнения бы сильно разделились: 51% французов были бы «за», а 48% — «против», — отмечает глава соцслужбы Оdoxa Гаэль Слиман: «В то время как президент предположил, что международный контекст, вероятно, потребует от французов жертв, они менее готовы к ним, чем несколько лет назад. Наша экономическая ситуация ухудшилась, помощь Украине оказывается уже три года, а внутренние приоритеты по-прежнему очень важны (особенно покупательская способность). Требовать от французов усилий в отношении пенсий, государственных услуг или социальной защиты, вероятно, будет сложно». Три четверти французов не готовы платить больше налогов ради помощи Украине.
Макрон все это знает. Поэтому и заверил в своем телеобращении: «Это будут новые инвестиции, которые потребуют мобилизации частных и государственных финансов», но мы справимся «без повышения налогов». Правительство обещает обойтись и без «урезания» социальных расходов. Как это сделать с учетом того, что главной задачей кабмина было сокращение госдолга, который уже превысил 6%?
Ответ находится в процессе поиска.
Одновременно президент и его министры регулярно напоминают о том, что перевооружение Европы должно предусматривать принцип «европейского предпочтения» — а значит, загрузку предприятий на континенте, со всеми положительными последствиями для экономики.
О том, насколько это удастся, идут ожесточенные споры между экспертами. * Отметим, что и у Макрона все восемь лет его правления, и у его недавних предшественников Олланда и Саркози (работавших в гораздо более вегетарианские времена) рейтинг держался примерно на этом уровне или ниже.]]> Tue, 06 May 2025 13:22:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/06/kak-nas-lishaiut-vyborov https://gorby.media/articles/2025/05/06/kak-nas-lishaiut-vyborov Иллюстрация: Петр Саруханов.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ВИШНЕВСКИМ БОРИСОМ ЛАЗАРЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ВИШНЕВСКОГО БОРИСА ЛАЗАРЕВИЧА.
Альтернативные выборы в нашей стране после более чем 70-летнего перерыва были возобновлены тридцать шесть лет назад — в марте 1989 года, когда был избран Съезд народных депутатов СССР.
И пусть эти выборы были еще полусвободными, но принципиальный разворот от монопольной системы к политической конкуренции, многопартийности и политическому плюрализму — произошел.
Законодательно этот разворот был закреплен законами о выборах народных депутатов СССР, допускающих самовыдвижение кандидатов и альтернативные выборы. А потом — в марте 1990 года — отменой 6-й статьи советской Конституции о «руководящей и направляющей роли КПСС», устанавливающей принудительную политическую монополию.
Выборы перестали быть, как в советские времена, имитационной процедурой и начали становиться тем, чем они должны быть в демократической системе: способом для граждан повлиять на свою жизнь.
В первые 15 лет после этого выборы были разными, в том числе и вопиюще нечестными, но все же общий вектор перемен сохранялся.
Однако в последующее 20-летие началось движение вспять. Которое когда-то мой покойный учитель и друг, один из основателей «Яблока» и один из авторов российской Конституции Виктор Шейнис, назвал «избирательной контрреформой».
От имитации к реальным выборам
Выборы народных депутатов СССР в 1989 году были, как сказано выше, лишь «полусвободными».
Несмотря на то что кандидаты в депутаты должны были выдвигаться на собраниях трудовых коллективов или на собраниях избирателей по месту жительства, где предписывалось «создавать условия для выдвижения неограниченного числа кандидатур», дальше стоял барьер из пресловутых «окружных собраний», участники которых решали, кто из кандидатов будет включен в избирательный бюллетень.
На эти собрания делегировались представители от трудовых коллективов, общественных организаций и собраний избирателей от территории округа, что должно было обеспечить такой состав кандидатов, чтобы выиграли те, кто заранее был отобран в структурах КПСС. Однако в больших городах — Москве, Ленинграде, Горьком, Ростове, Свердловске и других «фильтр» или вообще не сработал, или сработал совершенно не так, как было задумано. Выяснилось, что на «окружных собраниях» их участники далеко не так управляемы со стороны властей, как властям казалось, и что на настроение и на голосование участников собраний существенно влияют выступления кандидатов в депутаты. Где во многих случаях было наглядно продемонстрировано, что провластные кандидаты, которые заранее были определены партийными органами как будущие победители выборов, в дискуссиях катастрофически уступают своим незапланированным соперникам.
В результате из 1500 одномандатных избирательных округов (еще 750 депутатов делегировались от общественных организаций) только в 399 выборы оказались безальтернативными, а в остальных было как минимум по два кандидата в бюллетене. „

Дебаты кандидатов показывали в прямом эфире, и это оказало очень серьезное воздействие на результаты.
И главное — на результаты влияло настроение общества, которое отчаянно хотело перемен, с которыми ассоциировалось поражение власти.
Итогом этих выборов стало появление на Съезде народных депутатов СССР оппозиционной фракции — Межрегиональной депутатской группы из 400 депутатов. И хотя на съезде МДГ была в серьезном меньшинстве, именно ее позиция и выступления существенно повлияли на ситуацию в стране и, в том числе, на то, что была отменена 6-я статья Конституции и открыта дорога к легальной многопартийности. Иллюстрация: Петр Саруханов.
Через год, в 1990 году, проходили выборы на более низких уровнях — в республиках СССР, краях, областях, городах, районах и поселках.
На этих выборах в РСФСР были отменены «окружные собрания», и процедура регистрации кандидатов стала предельно простой: достаточно было выдвижения от трудового коллектива или его подразделения определенной численности (в частности, в Ленсовет можно было выдвинуться от отдела или лаборатории НИИ, кооператива или театра с числом работающих не менее 30 человек).
Это сформировало конкурентную среду (так, на выборах народных депутатов РСФСР на 1068 мандатов баллотировались 6705 кандидатов, а «безальтернативных» округов было всего 33), аналогов которой не было ни до того, ни после.
И опыт этих выборов показал, что нужны лишь несколько условий для того, чтобы политическая воля избирателей была адекватно преобразована в персональный состав выборных органов: максимально простые условия выдвижения и регистрации кандидатов, возможность кандидатов свободно вести предвыборную агитацию, «прозрачное» голосование, беспрепятственное наблюдение и честный подсчет голосов.
Практически все эти условия были выполнены на выборах-90 — и в результате на Съезде народных депутатов РСФСР около 400 мест из 1068 получили кандидаты, которых поддерживал блок «Демократическая Россия».
В Моссовете 62% депутатских мандатов получили представители «Демократической России», а в Ленсовете 65% мандатов получили те, кого поддерживал блок «Демократические выборы-90». Похожая картина была в городских советах Рязани, Свердловска, Петропавловска-Камчатского и других городов.
Это был безусловный успех оппозиции, выражавшей волю той части общества, которая хотела перемен и сменяемости власти как их необходимого условия. „

(Никто тогда не мог предположить, что часть победителей 1990-го, получив реальную власть, через несколько лет возьмет курс на то, чтобы ее сменяемости больше не было, а перемены были только такими, которые они хотят провести.)
Выборы в 1991 году президента РСФСР, мэров Москвы и Ленинграда проходили по отдельным решениям органов власти: соответственно, закону РСФСР о выборах президента и решениям Моссовета и Ленсовета о правилах выборов мэра. В течение 1991–1993 годов прошел еще ряд региональных выборов (избирались некоторые главы республик и областей), и они тоже были достаточно честными и свободными — их результаты никем не ставились под сомнение. Осенью 1993 года случился известный «конституционный кризис», после которого в декабре того же года были одновременно проведены голосование по принятию Конституции и выборы депутатов Государственной думы и Совета Федерации (верхняя палата парламента тогда на «переходный период» в два года была выборной, а не делегируемой).
Проводились они не по закону (его тогда просто некому было принимать), а по «временным положениям», утвержденным указом президента России Бориса Ельцина. При этом предусматривался целый ряд новаций, впоследствии закрепленных уже в избирательном законодательстве. Выборы народных депутатов СССР, 26 марта 1989 г. Михаил Горбачев с супругой Раисой Максимовной на избирательном участке. Фото: Юрий Лизунов, Александр Чумичев / Фотохроника ТАСС.
Так, на выборах в Госдуму были предусмотрены партийные списки: половина из 450 депутатов избиралась по спискам (при этом для прохождения в парламент надо было пройти 5-процентный барьер), половина — по одномандатным округам. Право выдвигать кандидатов получили избирательные объединения (в том числе избирательные блоки, созданные сразу несколькими партиями или общественными организациями) и группы избирателей, а для регистрации впервые было введено требование собрать определенное число подписей в поддержку выдвижения кандидата (1% от числа избирателей округа) или списка (100 тысяч подписей). Наконец, был гарантирован равный доступ всех кандидатов к государственным СМИ.
После того как выборы состоялись (надо сказать, без существенных нарушений), были избраны обе палаты парламента, и была принята Конституция, началась системная разработка избирательного законодательства.
Осенью 1994 года был принят «рамочный» Федеральный закон «Об основных гарантиях избирательных прав граждан РФ», на много лет определивший параметры избирательной системы.
В нем, с одной стороны, фиксировались многие особенности, которые были установлены «временными положениями» 1993 года (регистрация по подписям, выдвижение избирательными объединениями, равный доступ к СМИ), а с другой стороны, на первый план были выведены именно вопросы обеспечения избирательных прав граждан — что многократно впоследствии использовалось в судах, где оспаривались решения избирательных комиссий или итоги выборов. При этом все иные избирательные законы — как федеральные, так и региональные — должны были соответствовать ФЗ «Об основных гарантиях…».
За этим последовало принятие локальных законов — о выборах Госдумы (с сохранением пропорционально-мажоритарной системы, с соотношением «225 на 225», и 5-процентного проходного барьера) и президента России, и именно по ним прошли выборы 1995–1996 годов.
Фатальный поворот
Но если выборы в Госдуму 1995 года прошли без существенных нарушений и отличились лишь рекордным числом зарегистрированных избирательных объ-единений (в бюллетене было 43 строчки, при этом провластный блок «Наш дом — Россия» набрал лишь 10% голосов, а большинство в парламенте получили коммунисты и аграрии), то президентские выборы 1996 года стали во многом поворотной точкой (и не только в избирательном процессе, но и вообще в российской политике).
Тогда, в вопиющем противоречии с нормами избирательного законодательства, ссылаясь на необходимость «не допустить победы коммунистов» (и их кандидата в президенты Геннадия Зюганова), была организована пропагандистская кампания в пользу переизбрания президента Бориса Ельцина.
За полгода до выборов шансы Ельцина на переизбрание оценивались как минимальные: социологи давали ему около двух процентов поддержки. И тогда команда президента, стремясь во что бы то ни стало сохранить его власть, решила проводить кампанию, безнаказанно пренебрегая нормами избирательного законодательства. „

Невзирая на закон, президент использовал свое служебное положение в целях переизбрания, публично раздавая бюджетные средства на различные благие цели.
Чиновники, которым закон запрещал участвовать в предвыборной агитации, не стесняясь, занимались этим (включая премьера Черномырдина и членов его кабинета). В строго обязательном порядке в каждом регионе были созданы «штабы по поддержке Ельцина» во главе с губернаторами, которые открыто заявляли, что их задача — обеспечить переизбрание Ельцина. Несмотря на установленное законом «информационное равенство» кандидатов в президенты, с февраля по июнь 1996 года большинство федеральных СМИ превратились в отделы избирательного штаба Ельцина и открыто агитировали за него и «мочили» его конкурентов. Борис Ельцин во время президенсткой кампании 1996-го года. Фото: Александр Чумичев / ИТАР-ТАСС.
В итоге Ельцин вышел во второй тур (и даже, по официальным данным, набрав 35%, на 3 процентных пункта опередил Зюганова), а перед вторым туром при помощи контролируемых президентской командой телеканалов и печатных СМИ практически непрерывно транслировалось «Зюганов — это голод, гражданская война, крах экономики и бегство инвесторов. Ельцин — это демократия, свобода и процветание». Кроме того, главам регионов поставили задачу обеспечить нужный исход выборов любой ценой. Тем, кто допустит на своей территории поражение Ельцина, обещали немедленное снятие с должности. Соответственно, губернаторами ставились такие же задачи на более низких уровнях — городов и районов.
Общий итог выборов известен: Ельцин получил 54% голосов, Зюганов — 41%. «Против всех» голосовало около 5% избирателей. „

Значение этих выборов выходит далеко за рамки конкретной избирательной кампании: если бы власть тогда сменилась — независимо от того, кто бы стал президентом, — появился бы шанс на «антиавторитарную» политическую трансформацию. Но он был упущен.
Часть работы по уничтожению этого шанса выполнили СМИ, и в первую очередь — телевидение, пугавшие «коммунистическим реваншем». Часть — те, кого принято было относить к демократам и кто твердил «каждый голос, отданный за Явлинского, работает на Зюганова». Часть — те, кто раскручивал генерала Александра Лебедя, оказавшегося запасным полком президентского войска. А часть — политики и общественные деятели, одобрившие проведение нечестных выборов, лишь бы не пропустить к власти коммунистическую оппозицию. Когда же они увидели, что избирательная система, основанная на «административном ресурсе», не пропускает к власти вообще никакую оппозицию, — было поздно метаться.
Но так или иначе, ясный сигнал гражданам был дан: сменить власть в стране им не позволят, как бы она ни была непопулярна.
После этой кампании применение сходных методов стало все чаще встречаться на выборах разных уровней. Кроме того, участились случаи подкупа избирателей или прямых подтасовок при подсчете голосов (что было совершенно не характерно для периода конца 80-х — начала 90-х годов).
Тем не менее выборы, особенно региональные и местные, до начала нулевых годов оставались высококонкурентными и в немалой степени свободными. И на этих выборах противостояние между властью и оппозицией далеко не всегда, несмотря на «административный ресурс», заканчивалось в пользу власти.
Так, в сентябре 1996 — марте 1997 года на губернаторских выборах только в 24 случаях из 52 победили действующие главы регионов, которых, как правило, поддерживал федеральный центр, а в остальных случаях они уступили своим оппозиционным конкурентам. Это убедительно показывало, что запрос на сменяемость власти, не справляющейся со своими обязанностями, достаточно велик — и сохранился с конца 80-х годов.
Корректировка — пока не опасная
В конце 90-х годов была проведена корректировка избирательного законодательства, с учетом опыта всех прошедших кампаний.
В 1997–1999 годах были внесены существенные изменения в «рамочный» Федеральный закон «Об основных гарантиях избирательных прав граждан РФ», который, в том числе, стал регулировать (что отразилось и на названии) также и проведение референдумов. Но изменилось не только название — появилось немало существенных изменений, которые, впрочем, в целом сохраняли прежний вектор.
Для начала закон стал вдвое длиннее — и не только за счет добавления темы референдумов.
В нем начали (впоследствии эта практика продолжится), до мелких деталей, регулировать почти все избирательные процедуры — от выдвижения и представления документов до голосования и подсчета. Соответственно, это усложняло работу кандидатов и партий, от которых требовалось выполнять множество бюрократических формальностей, причем нарушение грозило отстранением от участия в выборах.
Если же говорить о содержании, то было установлено, что в случае победы кандидата «против всех» выборы признаются несостоявшимися. Это был очень важный механизм, который позволял гражданам, видящим неприемлемое для себя «избирательное меню», где никто из кандидатов их не устраивал (в том числе потому, что тех, кого они хотели бы видеть в бюллетене, к выборам не допустили), голосовать «против всех» и добиться новых выборов. Фото: Геннадий Хамельянин / Фотохроника ТАСС.
От кандидатов на выборные должности стали требовать предоставлять сведения о доходах и имуществе — недостоверность которых вела к отказу в регистрации или ее отмене. Также кандидаты были теперь обязаны сообщать о своей судимости или иностранном гражданстве (эти сведения размещались на избирательных участках).
Впрочем, как показали последующие выборы, избиратели не очень обращали внимание на имущественное положение кандидатов — этот фактор не работал как определяющий для выбора.
Наконец, как альтернатива сбору подписей был введен избирательный залог, позволявший противодействовать отказам неугодному кандидату в регистрации по подписям (потом это станет ключевым способом отсева таких кандидатов).
По этим правилам (перенесенным в законы о выборах Госдумы, президента и региональное законодательство) проходили выборы в следующие несколько лет, начиная с выборов Госдумы в 1999 году и выборов президента в 2000 году, ставших знаковыми в российской истории.
Атмосфера этих выборов была определена взрывами домов осенью 1999 года, началом второй чеченской войны, страхом перед опасностью терроризма, поразившей общество, и надеждой определенной его части на то, что «сильная рука» в лице премьер-министра (а затем и.о. президента) Владимира Путина сможет эту опасность устранить.
И если перед началом выборов безусловным фаворитом считался «губернаторский» блок «Отечество — Вся Россия» (ОВР), под руководством экс-премьера Евгения Примакова и мэра Москвы Юрия Лужкова, оппонировавший политике президента Ельцина, то в ходе кампании (на указанном фоне массового страха) в фавориты выдвинулся созданный буквально в последний момент блок «Межрегиональное движение «Единство» («Медведь»), который опирался на Путина и президентскую администрацию.
Лучший результат на выборах (где не было зафиксировано существенных нарушений) показали коммунисты, но «Медведь» отстал всего на процент, а ОВР получил лишь третий результат и оказался серьезно деморализован.
После того как Ельцин ушел в отставку и и.о. президента стал Путин, лидеры ОВР отказались от претензий на власть (Примаков рассматривался как кандидат в президенты, а Лужков — в премьеры), блок фактически слился с «Медведем», и образовалось движение, а затем и партия «Единая Россия». Выборы в Госдуму РФ, 1999 год. Фото: Александр Яковлев / ИТАР-ТАСС.
Президентские выборы 2000 года тоже прошли без особых нарушений, и были последними, где результат был не очевиден с самого начала. Путин в первом туре получил лишь чуть больше 50%, а при ином исходе мог состояться второй тур — и тогда возникли бы (особенно при формировании правительства) совсем другие расклады. Впрочем, во время своего первого срока Путин (особенно в первый год) многим казался умеренным реформатором и в чем-то даже либералом.
Но вернемся к законодательству о выборах: в целом его развитие в 90-е годы шло в нужном направлении.
Относительно честные выборы приводили к тому, что Госдума была оппозиционной, а это, в свою очередь, приводило к положительным изменениям в избирательном законодательстве, в котором (усилиями, в первую очередь, депутатов от «Яблока» и КПРФ) ограничивались возможности административного влияния на выборы, вводились гарантии реализации избирательных прав граждан.
Правда, как отмечают эксперты, в другом направлении (особенно к концу 90-х) шла правоприменительная практика: все большую роль начал играть «административный ресурс», причем не только во время агитации, но и при регистрации кандидатов (участились отказы неугодным в праве участвовать в выборах).
Избирательная контрреформа
Что же касается нулевых годов, то они ознаменовались одновременно и ударным строительством «вертикали власти», с все увеличивающимся подчинением нижестоящих уровней вышестоящим, и «избирательной контрреформой», о которой сказано в начале статьи.
«Контрреформой» ее следует называть потому, что каждый ее этап заключался в очередной «перестройке» избирательного законодательства в интересах действующей власти и подгонке правил выборов под желаемый результат.
Первым шагом в этом направлении — хотя явно и не связанным с выборами — стала постановка под контроль власти федеральных телеканалов, ранее сохранявших относительную независимость.
Телекомпания НТВ была фактически разгромлена (то, во что она затем превратилась, к «старому» НТВ уже не имело никакого отношения), ее владелец Владимир Гусинский арестован, лишен этого актива, а затем выдавлен из страны, как и фактический владелец канала ОРТ (будущий Первый канал) Борис Березовский.
Результатом этого стало то, что на всех последующих выборах, как парламентских, так и президентских, телевидение и наиболее «тиражные» газеты (владевшие ими олигархи быстро поняли, как им надо себя вести, чтобы не разделить участь перечисленных) дружно поддерживали Путина и «Единую Россию», а нормы закона о равном доступе к СМИ превратились в фикцию.
За установлением информационной монополии последовала корректировка избирательного законодательства, последовательно снижавшая уровень политической конкуренции и способствовавшая установлению политической монополии, то есть — обеспечению несменяемости власти. При этом необходимо отметить, что „

обществу через подконтрольные власти СМИ стали активно внушать представление о пагубности сменяемости власти в сложные времена — в целях сохранения «стабильности» и недопущения «хаоса».
Более того, несменяемость власти, особенно центральной, представлялась как большое достижение. На выборах Госдумы 2003 года процесс оформления политической монополии был в первом приближении завершен: «Единая Россия» получила 38% голосов по партийным спискам и 103 мандата по округам, но за счет стремительного «перетекания» в нее кандидатов-одномандатников, избранных от других партий, вскоре получила конституционное большинство: в ее фракции оказалось более 300 депутатов. Три других прошедших в Госдуму партии остались в подавляющем меньшинстве: КПРФ получила 1,6%, ЛДПР — 11,5% и партия «Родина» — 9%. Демократическая оппозиция в Госдуму не попала вообще: «Яблоко» получило 4,5%, Союз правых сил — 4%. Выборы Президента РФ, 1996 год. Фото: Борис Кавашкин / ИТАР-ТАСС.
Все условия для проведения «избирательной контрреформы» были созданы, и она не заставила себя ждать. Перечислим лишь основные этапы этого «большого пути».
После теракта в Беслане в сентябре 2004 года были отменены выборы губернаторов: отныне они «наделялись полномочиями» соответствующими региональными парламентами по представлению президента.
Это происходило под разговоры о том, что необходима жесткая «вертикаль», отсечение «криминала» и «денежных мешков», выигрывающих выборы. Истинная мотивация, впрочем, была понятна: полная подконтрольность губернаторов Кремлю, отсечение даже теоретической неопределенности результата. При этом региональный парламент, отказавший президенту в утверждении его кандидата, мог быть распущен. Что превращало «наделение полномочиями» де-факто в назначение.
В мае 2005 года были запрещены избирательные блоки на выборах Госдумы, позволявшие небольшим партиям объединять усилия для прохождения барьера. Затем блоки были запрещены на выборах всех уровней. Тогда же общественным организациям запретили направлять наблюдателей — это право сохранили только политические партии и кандидаты. Это серьезно сократило возможности для независимого контроля выборов.
С 25 до 10% был снижен процент недостоверных подписей избирателей, при превышении которого партиям или кандидатам можно отказать в регистрации на выборах — при этом, как показывает практика, 10% «брака» — это, что называется, системная ошибка при любом честном сборе подписей, за счет человеческого фактора. В условиях, когда проверку подписей ведут встроенные в «вертикаль» избирательные комиссии и правоохранительные органы, это давало возможность отсечь от выборов любую неугодную партию.
А еще кандидатам, занимавшим высшие государственные должности (президенту, министрам, губернаторам и другим), разрешили не уходить в отпуск после регистрации — им запретили только «использовать преимущества своего служебного положения». Но на практике они совершенно беззастенчиво использовали это преимущество — принимая решения, которые объявлялись благодеяниями для избирателей, притом что конкуренты были лишены этой возможности.
В июле 2006 года политическим партиям запретили выдвигать на выборах членов других партий. Это лишило мелкие партии возможности объединять усилия, формально не создавая избирательные блоки (уже запрещенные) и выдвигая своих кандидатов по какому-то одному «базовому» списку, как это происходило, например, на выборах Московской городской думы в декабре 2005 года (тогда кандидаты от СПС пошли по списку «Яблока», который успешно преодолел высокий, 10-процентный барьер). По сути, таким путем партийность гражданина стала основанием для ограничения его пассивного избирательного права.
Тогда же отменили графу «против всех» на выборах всех уровней — лишив граждан возможности, голосуя «против всех», выразить недоверие всем допущенным к выборам кандидатам или партиям и добиться новых выборов. 9 декабря 1999 г. Владимир Путин и председатель Центризбиркома Александр Вешняков во время селекторного совещания по подготовке к выборам. Фото: Людмила Пахомова / Фотохроника ТАСС.
В декабре 2006 года запретили участвовать в выборах кандидатам, обвиненным в «экстремистской деятельности», в том числе — имеющим непогашенную судимость за указанные деяния или административное наказание за изготовление и пропаганду нацистской символики. Впоследствии (о чем ниже) список этих запретов был очень серьезно расширен. Это еще больше увеличило возможности властей — при помощи правоохранительных органов избавляться от неугодных кандидатов.
Также запретили агитацию в телеэфире одних кандидатов и партий против других кандидатов и партий. Лишив оппозицию возможности информировать граждан об ошибках власти, а граждан — права об этом узнать.
В феврале 2009 года был отменен избирательный залог — который, как сказано выше, помогал оппозиции зарегистрироваться на выборах, не рискуя быть обвиненной в якобы «бракованных» подписях избирателей.
В мае 2012 года, практически одновременно с президентскими выборами, на которых Владимир Путин вернулся на пост главы государства после «рокировочки», были возвращены выборы губернаторов — но одновременно был введен «муниципальный фильтр»: кандидатам (даже выдвинутым парламентскими партиями) необходимо было собрать для своего выдвижения от 5 до 10% подписей муниципальных депутатов
В ситуации, когда подавляющее большинство муниципалитетов контролировала «Единая Россия», этот «фильтр» — как показала практика последующих лет — не дал выдвинуться в губернаторы ни одному кандидату без согласия властей.
Выдвижение кандидатов за минувшее десятилетие было обставлено огромным количеством (причем явно избыточных) бюрократических процедур и связано с заполнением безумного числа документов. В расчете на то, что нежелательные кандидаты где-нибудь да наступят на хитро заложенную «юридическую мину», не выполнят какой-нибудь формальности, не заметят хитро расставленной ловушки — и будут не допущены до выборов. Что много раз и происходило.
Ну а затем власти начали создавать и расширять список «лишенцев», которые не могут баллотироваться на выборах. Тем, кто имеет снятую или погашенную судимость (что де-юре означает, что человек полностью восстановлен в правах) за совершение тяжких преступлений, запрещено избираться еще десять лет после снятия или погашения, а за особо тяжкие — еще пятнадцать лет. Тем, кто осужден за преступления экстремистской направленности, запрещено избираться еще пять лет после снятия или погашения судимости. Такой же запрет введен для осужденных еще по нескольким десяткам статей УК, начиная от мошенничества и заканчивая «реабилитацией нацизма». В течение года нельзя избираться тем, кто получил административный штраф по статье КоАП о демонстрации нацистской символики или «символики экстремистских организаций». Ограничения введены и для граждан, «причастных к деятельности» организаций, признанных экстремистскими и запрещенных. При этом закону об этих ограничениях придана никак не укладывающаяся в Конституцию обратная сила.
Так, в течение пяти лет после решения суда о ликвидации или запрете деятельности такой организации не могут никуда избираться те, кто был учредителем или входил в руководство такой организации за три года до вступления в законную силу решения суда. Когда они заведомо не могли знать, что организацию в будущем запретят.
И в течение трех лет после решения суда не смогут никуда избираться те, кто был участником, членом или работником этой организации либо иным способом был «причастен» к ее деятельности за год до соответствующего судебного решения.
На основании этих норм в 2021 году были не допущены на выборы не только запрещенные «навальнисты», но и те, кого совершенно произвольно объявили к ним «причастными», в том числе «яблочник» Лев Шлосберг*.
Кроме того, учитывая опыт многодневного голосования за поправки в Конституцию летом 2020 года, в избирательное законодательство были введены нормы, допускающие на выборах «трехдневное голосование», по усмотрению Центризбиркома или региональных избирательных комиссий. Его ключевая особенность между тем в том, что по окончании первого и второго дня голосования бюллетени проголосовавших граждан остаются на ночь в полном распоряжении избиркомов (а значит, и администраций) и без всякой возможности независимого контроля. И с ними может произойти все что угодно, вплоть до полной подмены… Иллюстрация: Петр Саруханов.
С учетом всех перечисленных особенностей и проходили как президентские, так и парламентские выборы 2007–2021 годов, на которых неизменно воспроизводилась действующая власть — с малыми флуктуациями на парламентском уровне (так, в 2007 году вместо «Родины» появилась «Справедливая Россия», а в 2021 году к четверке прежних парламентских партий — «Единой России», КПРФ, ЛДПР и «эсерам» — с благословения президентской администрации добавились «Новые люди». Президентские же выборы заканчивались одинаково — как до (в 2018 году), так и после известного «обнуления» в 2024 году.
В регионах в эти годы происходили практически те же процессы.
После выборов в Думу 2021 года, а особенно после начала СВО «избирательная контрреформа» получила новое дыхание.
Был снижен почти до минимума контроль за выборами: упразднили институт членов избирательных комиссий с правом совещательного голоса (они остаются только в ЦИК и региональных избиркомах, но их теперь нет на избирательных участках), запретили присутствовать при подсчете голосов и получать копии протоколов журналистам, не состоящим в штате редакций, и доверенным лицам кандидатов.
Пассивного избирательного права — возможности избираться — были лишены все «иностранные агенты». Каковыми, как известно, при почти неограниченном усмотрении и почти безгранично широкой трактовке закона, без всякого суда признает Министерство юстиции, а доказать в суде незаконность включения в этот дискриминационный «реестр» не удавалось еще никому.
И наконец, в Госдуму уже внесен (и, конечно, будет принят) проект изменений в избирательное законодательство, главным из которых является переход на электронное голосование.
Если раньше по умолчанию на выборах использовались бумажные бюллетени, но по решению ЦИК или местного избиркома могло быть проведено электронное голосование, то теперь логика меняется на противоположную. По умолчанию будут голосовать электронно, и лишь по специальному решению избирательной комиссии — бумажными бюллетенями.
Учитывая, как сейчас в России формируются избиркомы, о независимом контроле за выборами можно будет окончательно забыть. Никакого подсчета голосов на участках на глазах у членов комиссии и наблюдателей и выдачи им протоколов об итогах голосования больше не будет. И еще одно обстоятельство, критически важное для оценки «надежности» электронного голосования: даже если поверить, что оно обеспечивает тайну голосования, у избирателя в принципе нет возможности проверить, как учтен его голос при определении результатов.
*
К сегодняшнему дню избирательная система и избирательные кампании стали очень похожи на те, от которых когда-то, как нам казалось, ушли навсегда.
Демократия, как известно, это когда (по меткому выражению известного политолога Адама Пшеворского) правящая партия проигрывает выборы. Чего в принципе не могло быть в советские времена. А еще демократия — это когда правила выборов заранее известны, а результат — нет. „

Мы сейчас почти пришли к ситуации, когда правила выборов часто меняются, а результат становится все более предсказуемым.
И правящая партия просто воспроизводит свое руководящее положение во время процедуры, формально имеющей признаки выборов, но фактически не имеющей к ним никакого отношения. Как и раньше.
Впрочем, ничего удивительного: именно советскую систему архитекторы нынешнего режима взяли за образец. И это касается не только выборов.
* Признаны Минюстом РФ «иноагентом».]]> Mon, 05 May 2025 13:26:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/05/05/papa-ne-dlia-trampa https://gorby.media/articles/2025/05/05/papa-ne-dlia-trampa 12 лет назад, 13 марта 2013-го, на папский престол взошел первый папа-латиноамериканец и первый папа-иезуит Франциск (Хорхе Марио Бергольо). Взошел с мечтой о преображении церкви и гуманизации мира, стремительно сползающего в «новое Средневековье». События последних лет и даже месяцев говорят о том, что мечта Франциска пока недостижима. На наших глазах разворачивается экзистенциальный конфликт двух христианств — Бергольо и Трампа, — между которыми как будто нет точек соприкосновения. Конфликт этот выглядит тем более удивительно, что в ближайшем окружении нового-старого президента США немало католиков — правда, каждый из них «святее папы». Похороны Папы Римского Франциска. Фото: AP / TASS.
Несовместимые версии христианства
В католической традиции только римский понтифик — «наместник Христа» и преемник верховного апостола Петра (хотя Франциск пытался «либерализовать» этот взгляд). А в традиции мессианского харизматического протестантизма, к которому принадлежит Дональд Трамп, «пророк и учитель» — это любой верующий, которого «Бог благословил» земным успехом. Нынешний президент США, очевидно, верит в свое мессианское призвание. Доктрину, которую он исповедует, религиоведы называют «Евангелием процветания». Отдаленно она напоминает кальвинизм и этику Макса Вебера, воспринимавших успехи в бизнесе как благословение свыше. Но «Евангелие процветания» идет дальше, рассматривая отношения человека с Богом как цепочку «сделок» (ключевое понятие трампизма!), в которых Бог — кредитор, а человек — инвестор, призванный максимально выгодно вложить полученный кредит, чтобы вернуть Богу «с процентом». Доктрина «Евангелия процветания» — не про аскетизм и высокое богословие, а про «американскую мечту». Поэтому она ближе американской «гражданской религии», чем православию, католицизму или «высокому» протестантизму Старой Европы. „

Одним из первых шагов Трампа в роли 47-го президента США было создание 20 января «Офиса веры» Белого дома во главе с лидером «христианских националистов» и популярной телепроповедницей Полой Уайт-Кэйт.
Она умеет заводить публику на молитвенных собраниях, хором скандируя нехитрые лозунги: «Я богат!», «Бог одарил меня всем!», «Я все могу!»… Свернув деятельность Международной комиссии по религиозной свободе, Трамп обратился к «внутренней религиозной повестке», заявив о намерении сделать Америку не только «великой», но и «христианской снова». В начале февраля он пообещал «защищать христиан в наших школах, армии, правительстве, на рабочих местах и в больницах», но не в Азии, тем более — не в России. Продвижение «традиционных ценностей», созвучное нынешней риторике Кремля?
Но официальный спикер РПЦ, заместитель патриарха во Всемирном русском народном соборе Александр Щипков, напрягся и назвал Трампа «протестантским Гитлером», который «стремится разрушить православие». Внутривидовая борьба — самая жестокая, не правда ли?
Франциск вошел в клинч с «ценностями» нарождавшейся тогда религии трампизма еще во время предвыборной кампании в США 2016 года. Нынешний понтифик — бывший архиепископ Буэнос-Айресский и глава Конференции епископов Аргентины — носитель латиноамериканской идентичности, которая особенно неприятна Трампу как «левацкая» и генерирующая «нелегальную иммиграцию». Папа демонстративно посетил северные приграничные районы Мексики, открытым текстом противопоставив Трампа христианству: «Человек, думающий только о том, чтобы воздвигать стены, и не заботящийся о том, чтобы строить мосты, не христианин». (Титул «понтифик» по древнеримской традиции означает «строитель мостов».) Трамп тогда ответил в своей обычной манере: «Если ИГИЛ атакует Ватикан… папа будет просить только об одном — чтобы Трамп был президентом». Спустя еще пару лет Франциск предсказал Трампу судьбу авторитарного диктатора — «узника в построенных им стенах».
Начиная с выбора папского имени — в честь св. Франциска Ассизского, основателя ордена нищенствующих монахов, — вплоть до основных энциклик Laudato si’ и Fratelli tutti, папа продвигает повестку, противоположную трамповской конспирологии. Он признает остроту экологических проблем, глобальное изменение климата, выдвигая концепцию «интегральной экологии», когда защита природы — не частная задача, а общечеловеческая аскеза, добровольный отказ от потребительства и погони за комфортом. Для Трампа бедность и страдания — Божье проклятие, а для Франциска «единственный путь уподобления Христу» — сострадание бедным и мигрантам, соучастие в их беде. В одном из посланий 2019 года понтифик писал, что именно через таких людей (в первую очередь, ненавистных Трампу мигрантов) «Господь призывает нас к обращению, к свободе от нетерпимости».
Парадокс, но факт: „

американские либералы чувствуют в лидере довольно консервативной католической церкви более близкого себе человека, чем в американском протестанте-харизматике Трампе.
В середине января уходящий с поста президента демократ Джозеф Байден (кстати, практикующий католик) удостоил папу высшей награды США, а влиятельный либеральный теолог Корнелл Уэст, критиковавший католицизм за косность, назвал Франциска «даром с небес»:
«Его слова влияют на прогрессивные силы во всем мире». В том же духе высказывался оппонент Уэста, правоконсервативный публицист Джон Ноймейр: «Франциск снискал симпатии левых во всем мире». Дональд Трамп и Папа Римский Франциск во время частной аудиенции в Апостольском дворце, 2017 год. Фото: AP / ТАСС.
Различие философско-психологических основ предопределяет различие методов. Пока Трамп борется за мир кулаками, Франциск не устает напоминать, что военная победа не разрешит ключевых проблем человечества. При его активном участии ватиканский фонд Fratelli tutti («Все братья») провел в 2023 и 2024 годах встречи в Риме с участием лауреатов Нобелевской премии мира. Их участники согласились, что чисто военная победа одной из сторон не устраняет глубинных причин конфликта, который может вспыхнуть снова в любой момент. «Мирный план папы Франциска», который так и не был полностью обнародован, по мнению экспертов, в основных контурах напоминает китайский. Источники в Ватикане утверждают, что понтифику удалось добиться снятия санкций с некоторых родственников российских олигархов — в обмен на возвращение в Украину вывезенных в Россию детей. Но главная проблема в том, что папу перестали воспринимать как посредника в Киеве — после его заявлений о величии русской культуры, неспособности русского солдата творить то, что происходило в Буче или Мариуполе, но особенно — после призыва к Украине «проявить мужество белого флага», что было истолковано как призыв к капитуляции. Неслучайно посол РФ в Ватикане Иван Солтановский заявил: «Россия приветствует инициативы папы римского, направленные на достижение мира».
…И Тиль — пророк его
Ценности Франциска ближе программе Демпартии США, но и в ближайшем окружении Трампа немало искренних католиков. Правда, они в основном не приемлют политики нынешнего понтифика, с ностальгией вспоминая консервативного немца Бенедикта XVI. Характерный пример — вице-президент Джей Ди Вэнс, принявший католицизм примерно пять лет назад под влиянием другого немца, своего друга и бизнес-партнера Питера Тиля. Католиками являются новый министр здравоохранения и социальных служб Роберт Кеннеди-младший и официальный представитель Белого дома Кэролайн Ливитт. Питер Тиль. Фото: Stephanie Keith / Getty Images.
Взгляды миллиардера из Силиконовой долины Питера Тиля, скрестившего трампизм, католицизм и либертарианство, настолько причудливы и характерны для трампистского дискурса, что к ним стоит присмотреться внимательнее. Накануне первого срока Трампа Вэнс работал в венчурном фонде Тиля Mithril Capital — дальнем родственнике созданной четверть века назад тем же Тилем совместно с киевлянином Максом Левчиным платежной системы PayPal. Тиль сыграл ключевую роль в становлении Facebook*, став его первым внешним инвестором. Будучи студентом Стэнфорда, в 90-е он основал газету The Stanford Review, продвигающую радикально либертарианскую повестку. Термин «радикализм» адекватнее описывает трамповскую идеологию, чем термин «консерватизм»: традиционные консерваторы не склонны, например, к ломке государственных институтов и передаче их функций искусственному интеллекту, о чем заявляет команда Трампа. Между прочим, „

часть своих миллиардов Тиль заработал на СВО, став соучредителем компании Palantir Technologies, которая помогала Пентагону и ЦРУ «превратить Украину в военную лабораторию искусственного интеллекта».
Названия своих компаний Тиль заимствует из мифологической вселенной Толкина: Валар (богоподобное существо), Мифрил (вымышленный благородный металл), Палантир (камень всеведения) и т.п.
Оставаясь либертарианцем и даже вступив в однополый брак, Питер Тиль начал в 2017 году спонсировать движение National Conservatism, поддерживая его кандидатов (в том числе Вэнса) в Конгресс. Если во время первого срока Трампа спонсорство движения не принесло Тилю ощутимых дивидендов, то сегодня, по сведениям Bloomberg, более десятка его друзей и сотрудников вошли в администрацию Трампа. А поскольку PayPal был интегрирован с бизнесом Илона Маска, партнеры Тиля наполнили и департамент эффективности правительства США, возглавляемый Маском. Госсекретарь США Марко Рубио. Фото: Armenian Apostolic Patriarchate of Jerusalem.
Для описания «интегрального» мировоззрения Тиля–Вэнса американские СМИ стали использовать особый термин «тилизм». Сторонники называют его возвращением к рейгановскому «союзу миллионера, генерала и священника», противники — конспирологическим ультралибертарианством. Это когда вера в мировой заговор элит ведет к болезненному страху перед любыми госинститутами и навязчивому желанию их разрушить. Тиль не разделяет политику и религию, о чем пространно рассказывает в прошлогоднем интервью консервативному каналу. Как отмечает издание «Политико», Тиль смог «докрутить» либертарианство до такого градуса, что оно превратилось в авторитаризм — учение о спасении нации от институтов с помощью волевого усилия диктатора.
Новый трамповский госсекретарь Марко Рубио — также новообращенный католик; в молодости он посещал баптистскую церковь. Он редко говорит о своей вере, но в первый день Великого поста этого года — Пепельную среду (пришлась на 5 марта) — вышел в телеэфир с пепельным крестом на лбу. Столь откровенная демонстрация религиозной принадлежности чиновниками такого уровня раньше считалась в США дурным тоном.
Скоро конклав?
Но вернемся в Рим, где больше месяца папа Франциск управлял церковью из палаты госпиталя Джемелли, куда был госпитализирован с двусторонней пневмонией 14 февраля. Несколько дней спустя в европейский прокат вышел британско-американский триллер «Конклав», смакующий политические страсти в Ватикане вокруг избрания нового папы. Букмекеры действительно начали принимать ставки на имя преемника Франциска, как бы цинично это ни звучало. Нынешнему понтифику 88 лет, и у него действительно серьезные проблемы с легкими, часть которых была удалена еще в юности. На тотализаторе лидируют кардиналы Пьетро Паролин, Маттео Дзуппи, Луис Антонио Гоким Тагле, Жан-Клод Холлерих, Виллем Эйк, Робер Сар, Фридолин Амбонго Бесунгу и Петер Эрдё. Всем им больше 65, а многим и за 70. Но если проводить параллели с конклавом 2013 года, то победителем может оказаться «кандидат не из списка» — плод компромисса противоборствующих партий кардиналов. Маттео Дзуппи. Фото: Михаил Терещенко / ТАСС.
Против Паролина, который уже много лет занимает ключевой пост госсекретаря Святого престола, работает отсутствие пастырского опыта, а против Дзуппи, возглавляющего Конференцию епископов Италии, — неуспех в миссии по примирению России и Украины и организации папского визита в обе страны. Больше шансов у кандидатов, не связанных с Италией, например, у «азиатского Франциска» (как его окрестили СМИ) Луиса Антонио Гокима Тагле с Филиппин. Несмотря на то что в кардинальское достоинство он был возведен консервативным Бенедиктом XVI, Тагле имеет репутацию ученого-либерала. Схожая репутация у другого вероятного кандидата — люксембургского кардинала Жана-Клода Холлериха, «попечителя мигрантов» и сторонника инклюзии ЛГБТ*-людей в церковную жизнь. Центристскую позицию занимает нидерландский кардинал Виллем Эйк, отказывающий в таинствах второбрачным и гомосексуалам.
По идее, тенденции, обозначенные понтификатом Франциска, должны были бы рано или поздно привести к появлению на папском престоле темнокожего понтифика — и в этом плане кандидатом № 1 считается конголезский кардинал Амбонго Бесунгу, оппонент президента своей страны Чиломбо. Будучи консерватором, он добился официальной отмены ватиканского документа Fiducia supplicans (о порядке благословения неженатых и однополых пар) в пределах африканского континента. Пьетро Паролин. Фото: Михаил Метцель / ТАСС.
Если ориентироваться на рейтинги «папабилей», опубликованных Independent, Daily Tribune и The Week, то стоит еще присмотреться к 59-летнему португальскому кардиналу Жозе Толентину де Мендонсе, талантливому поэту, возглавляющему ватиканскую дикастерию культуры и образования. Его ровесник, итальянец Пьербаттиста Пиццабалла, получил влияние благодаря своей посреднической роли в палестино-израильском конфликте и жертвенной готовности обменять себя на заложников. Кандидат франкофонного мира — 66-летний архиепископ Марсельский Жан-Марк Авелин, в центре пастырского служения которого — забота о мигрантах и беженцах, число которых на юге Франции кратно возросло после начала военных действий в Украине. В утешение украинцам папа возвел в кардинальское достоинство в конце прошлого года 44-летнего греко-католического епископа Миколу Бычка — уроженца Тернопольской области, служащего в Австралии. Хотя его тоже называют «папабилем», но это, скорее, «экзотика». Фридолин Амбонго Бесунгу. Фото: TIZIANA FABI / AFP.
В контексте новых ценностей и приоритетов американской геополитики усилились позиции венгерского кардинала Петера Эрдё, последовательно критикующего западный либерализм и «заигрывание с мигрантами». Ему 72 года и, подобно Иоанну Павлу II, он сформировался и сделал церковную карьеру в условиях антирелигиозного режима, пусть и не такого жесткого, как в СССР. Но «прямым кандидатом трампистов» принято называть бывшего патрона Суверенного Мальтийского ордена, а ныне куриального кардинала от США 76-летнего Рэймонда Берка — ставленника папы Бенедикта XVI. Берк открыто обличает Франциска за либерализм, критикует «обновленческие» реформы Второго Ватиканского собора и любой церковный модернизм вообще, призывает отлучать от церкви сторонников абортов и ЛГБТ. В позапрошлом году папа лишил Берка содержания, страховки и попытался выселить из квартиры в Ватикане. Выбор такого кардинала понравится администрации Трампа, но будет выглядеть странно с точки зрения внутренней логики католической церкви, которая избегает «лобовых столкновений» между «соседними» папами. Такое столкновение означало бы радикальную ломку церковных институтов, чего не может себе позволить Святой престол хотя бы по причине охватившего его финансового кризиса. „

После столь ярких фигур с противоположными повестками, как Бенедикт XVI и Франциск, католикам нужен, хотя бы на время, «технический папа» типа умеренного мальтийского кардинала Марио Греча
— человека, открытого в общении, понимающего «немощь человеческого естества», в меру терпимого к женатому священству и гомосексуалам. При таком папе возможна «конфидерализация» Католической церкви, когда — в зависимости от местных условий — каждая национальная конференция епископов станет сама решать, какой практики придерживаться по «спорным» вопросам типа инклюзии ЛГБТ-людей, женатого священства, служения женщин или стиля богослужений. Марио Греча. Фото: Википедия.
Деканом коллегии кардиналов, который должен будет созвать конклав, сегодня является 91-летний Джованни Баттиста Ре, чьи полномочия, несмотря на возраст, недавно продлил папа. Он сам не может быть ни кандидатом, ни выборщиком, поскольку такое право современное каноническое право Католической церкви предоставляет кардиналам, не достигшим 80 лет. Таковых из 252 кардиналов всего 138, причем абсолютное большинство последних — 111 — были возведены в кардинальское достоинство Франциском. Голосование на конклаве обычно длится до тех пор, пока один из кандидатов не наберет 2/3 голосов. Бюллетени после каждого тура сжигаются в печке Сикстинской капеллы, из которой появляется черный дымок, если папа не избран, и белый — если 2/3 голосов набраны. В Средние века процедура могла затянуться на месяцы, но сейчас обычно занимает несколько часов или пару дней. „

Первой задачей следующего папы станет финансовая стабилизация Святого престола, который, по утверждению Daily Express, стремительно движется к банкротству.
В городе-государстве Ватикане в последние годы сокращается количество рабочих мест и урезаются зарплаты, а дефицит одного лишь пенсионного фонда достиг 631 млн евро. Аналитики считают, что по доходам церкви ударили серия педофильских скандалов в странах с наиболее обеспеченными католиками — США, Испании, Франции, Германии, а также многомиллионные компенсации, которые церковь выплачивает жертвам священников-педофилов. Кого-то отпугнула слишком либеральная риторика Франциска (например, во Франции заметен приток консервативных католиков в православную церковь), ну и в целом институциональная религиозность в мире падает, уступая место «персональным духовным конструкторам», которые люди собирают сами для себя из элементов разных религий и духовных практик. В Ватикане случаются и свои коррупционные скандалы типа процесса над кардиналом Джованни Анджело Беччу и его подельниками в 2023 году, допустившими растрату более 200 млн долларов, то есть трети всех ресурсов Госсекретариата Святого престола.
*
Иисус трампистского христианства, сложившегося в рамках изоляционистского и вместе с тем мессианского движения MAGA (Make America great again!), — это белый успешный американец среднего класса. Образ, абсолютно несовместимый с нищим гонимым проповедником из страны третьего мира (возможно, даже темнокожим), каким представляет Христа условная «школа папы Франциска». По данным исследования, проведенного американским «Pew-центром» в конце прошлого года, около 20% взрослых американцев считают себя католиками, причем среди них растет доля латиноамериканцев и темнокожих. 43% католиков США являются иммигрантами или родились в семьях иммигрантов. Пока еще чуть больше половины американских католиков хранят верность Республиканской партии как консервативной силе, но слишком активное «мессианство» Трампа вытолкнет их в межпартийное пространство либо в стан демократов, где есть свое католическое лобби.
Латиноамериканский папа-иезуит Франциск оказался на переднем крае католического сопротивления «искушению трампизмом». Хватит ли Католической церкви сил идейно и политически противостоять этому искушению, когда нынешний понтификат завершится, — большой вопрос.
Входит в компанию META, запрещенную в РФ. «Движение» признано экстремистским и запрещено в РФ.]]> Wed, 30 Apr 2025 14:52:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/30/poteria-pamiati https://gorby.media/articles/2025/04/30/poteria-pamiati Интернет, оказавшийся удобнейшей средой для распространения информации, совершенно не приспособлен для ее долгосрочного хранения. Как сохранить культурное и историческое наследие в эпоху информационного изобилия? Иллюстрация: Петр Саруханов.
В основе человеческой цивилизации всегда лежала способность фиксировать и передавать информацию. Исторические периоды или отдельные территории, не оставившие достаточного количества письменных источников, до сих пор остаются для нас загадкой — от них остались лишь смутные силуэты событий, воспроизведенные по археологическим находкам и косвенным свидетельствам, сильно чувствительным к интерпретациям. Сегодня, казалось бы, человечество застраховано от таких провалов: информация фиксируется повсеместно — от постов в соцсетях до видеоархивов политических выступлений. В цифровую эпоху ничего не забывается, не так ли? Однако это вовсе не означает, что разнообразные материалы останутся доступными для будущих поколений. Напротив, цифровая эпоха делает нашу историю еще более хрупкой.
Забывчивая цифра и эффект Стрейзанд
Именно сейчас, когда контента становится больше, чем когда-либо, обнаруживается парадокс: значимые цифровые артефакты исчезают быстрее, чем мы успеваем осознать их ценность. Исчезают сайты, тексты, данные, которые составляли основу нашего времени. Интернет, оказавшийся удобнейшей средой для распространения информации, совершенно не приспособлен для ее долгосрочного хранения. „

Цифровые архивы, которые должны были стать надежным хранилищем знаний, оказались уязвимыми и недолговечными.
Вопрос сохранения цифровых ресурсов становится все более актуальным, особенно в свете последних событий, связанных с закрытием крупных медиапроектов и сокращением финансирования научных и культурных инициатив.
Специалисты сейчас ведут много разговоров о важном техническом аспекте долговечности самих носителей информации: они, эволюционировав в объеме и удобстве использования, сильно проиграли по долговечности обыкновенной бумаге. Но это вопрос дальнейшей эволюции, а пока можно переписывать с носителя на носитель. Было бы что и кому — существенная часть окружающей нас информации просто не доживает до момента, когда разговор про долгосрочное активное хранение становится актуальным.
В отличие от бумажных архивов, где документы физически хранятся десятилетиями и веками, цифровая среда полностью зависит от текущего финансирования. Серверы работают, пока за них платят. Государственное ведомство реорганизовалось — исчез его сайт. Грантовый проект закрылся — его данные удалены. Даже крупнейшие медиакорпорации не всегда сохраняют свою онлайн-историю: например, страницы новостей старых лет часто становятся недоступны, если их не успели заархивировать. Не говоря уж о совсем простом: редизайн, казалось бы, простое улучшение жизни пользователей, зачастую приводит к исчезновению всего, что было сделано до него. Потому что на культурном уровне мы пока не восприняли, что это имело ценность, — и цифровая реальность гораздо более чувствительна к любым нашим действиям, чем физическая.
Даже правительственные ресурсы подвержены забвению. В США, где интернет-архивирование обсуждается на протяжении последних двух десятилетий и приняты специальные институциональные решения, вынуждены снова и снова возвращаться к этой проблеме. Развитая сейчас новой администрацией бурная активность по перекраиванию всего бюджетного поля вызвала беспокойство за то, останутся ли от закрываемых и реорганизуемых департаментов и агентств цифровые следы. В том числе и позволяющие потом проверить, бессмысленной или нет была их деятельность. Это, конечно, во многом специфика развитого сектора гражданского общества, обладающего высокой цифровой культурой: «бензопила Милея» такого резонанса, как DOGE (Департамент правительственной эффективности) Маска, не вызывала. Но проблема-то общая для всего человечества.
То, что мы наблюдали в России в последние годы, работало еще жестче — часто сайты разных органов отключались только прямо в момент объявления информации об их реорганизации. А иногда и просто при банальной смене руководства. „

Парадоксально, но в то же время цифровая среда делает так, что неудобная информация, напротив, может преследовать человека десятилетиями.
Однажды попав в интернет, она может оказаться доступной гораздо дольше, чем предполагал автор, и не обязательно той аудитории, для которой предназначалась. Учителя теряют работу из-за старых фотографий из отпуска, политики оказываются в центре скандалов из-за резких высказываний многолетней давности, попытки удалить нежелательный контент часто приводят к обратному. Иллюстрация: Петр Саруханов. „

Эффект Стрейзанд работает безупречно: удаленный пост из соцсетей или неосторожное заявление могут быть скопированы и распространены в сотнях мест.
И так удивительным образом информационная насыщенность может привести и к провалам в исторической памяти. Переход от бумажной эры к цифровой формирует провалы в коллективной памяти человечества. И в том числе государственных органов.
Впрочем, в отношении государственных органов на самом деле все не так уж и плохо. В некоторых странах начали появляться решения этой задачи. Например, в тех же США цифровой архивацией занимаются Национальное управление архивов и документации (NARA) и Библиотека Конгресса. И сайты государственных органов и других признаваемых национально значимыми ресурсов находятся в их зоне внимания. По крайней мере, пока оптимизация не дотянулась и до них — в конце концов, их деятельность тоже можно счесть нецелевыми расходами, не дающими прибыли национальной экономике. Тем не менее риски провалов в государственной цифровой памяти существуют.
А в России… Пока здесь ничего похожего на заокеанские подходы нет. Были инициативы поручить такого рода работу Президентской библиотеке и Росархиву, создав там соответствующую инфраструктуру и подкрепив нормативной базой. Но дальше разговоров дело не пошло, страна отвлеклась на другие задачи.
Еще большее беспокойство, чем сайты госорганов и носители разной официальной информации, вызывает то, что можно отнести к сфере культуры. Возьмем как пример только один небольшой элемент культурной среды — афиши. Бумажные афиши концертов, старые рекламные буклеты и даже театральные билеты можно найти в музеях и коллекциях. И это помогает потом ученым изучать разные исторические периоды, осознавать происходившие когда-то культурные процессы. А что будет с афишами в интернете? Сегодня большая часть событий рекламируется через цифровые баннеры, которые исчезают вместе с переформатированием сайта. Социальные сети, заменившие самиздат, также не гарантируют долговечности — закрытие платформы может уничтожить целый пласт культурной памяти. И это мы специально взяли какую-то маленькую часть информации, кажущуюся ерундой. Но такого рода проблемы возникают практически везде и всюду. Не говоря уже о собственно цифровых продуктах — видео, художественных изображениях, книгах. Обязательный цифровой экземпляр электронной книги в Ленинку никто не посылает.
Особую остроту проблема цифрового архивирования приобретает в контексте деятельности средств массовой информации. Сегодня интернет стал основной медийной площадкой, и даже в России официальные показатели телесмотрения как источника информации постепенно уступают интернету. Однако если государственные органы еще имеют классически архивируемую документацию, то со сферой СМИ ситуация сложнее. Онлайн-медиа не имеют классических архивов, как бумажные газеты, не останется их экземпляра и в библиотеке. И старую подшивку никто на чердаке уже не найдет. Поэтому если отключился сайт, а никакого архива нет: все, конец — минус еще один ценнейший источник информации о времени и людях.
Угроза закрытия финансирования таких легендарных медиапроектов, как радиостанция «Голос Америки» и «Радио Свобода»*, вновь актуализировало вопрос сохранения цифровых архивов. Каким бы ни было отношение к их политической позиции, эти медиа являются важными источниками информации о жизни и политических реалиях на протяжении десятилетий. Их архивы, включая электронные публикации, представляют собой ценные культурные артефакты. Однако их судьба остается под вопросом. Хотя частные инициативы по сохранению цифровых ресурсов, вероятно, помогут сохранить их архивы. А вот менее известные проекты могут быть потеряны навсегда.
Взять все цифры бы, да сжечь!
В отсутствие государственных программ по сохранению цифрового наследия эту функцию берут на себя частные инициативы. Одной из самых известных является Internet Archive, основанная Брюстером Кейлом еще на заре интернета в 1996 году, и их проект Wayback Machine. Они поставили изначально цель, которую не так сложно было осуществлять, — архивировать всю Всемирную паутину. Архив ведется без запроса разрешений (хотя можно установить запрет на архивацию своего ресурса), но сегодня архивировать все подряд уже невозможно — интернет слишком велик. Ресурсы хранятся избирательно: более значимые сайты получают регулярные «слепки» страниц, менее популярные — редкие копии, а многие вообще оказываются за бортом.
Размер архива поражает: сегодня в базе Wayback Machine более 928 миллиардов веб-страниц, а общий объем данных Internet Archive превышает 212 петабайт. Это в 1500 раз больше, чем объем всех книг мира, и больше, чем все фильмы за всю историю человечества в 4K-качестве. Архив непрерывно пополняется — но интернет растет еще быстрее. Брюстер Кейл. Фото: Википедия.
Да и дальнейшее существование этого крупнейшего в мире архива отнюдь не гарантировано. Проект живет за счет пожертвований частных лиц, грантов различных фондов и целевых взносов от университетских библиотек (такой возможности самой по себе можно позавидовать). Технологические компании предоставляют специальные условия для облачных хранилищ и иногда выделяют денежные гранты. Но это финансирование нестабильно и зависит от экономической и политической конъюнктуры.
Кроме того, проект регулярно сталкивается с юридическими вызовами. Например, владельцы сайтов могут требовать удаления уже сохраненных страниц на основании Digital Millennium Copyright Act (DMCA) — то есть под флагом защиты авторского права. Это приводит к тому, что часть цифровой картины мира теряется, что может иметь серьезные последствия для будущих поколений.
В некотором смысле такие потери сродни сожжению книг в доцифровую эпоху. Выполнение подобных требований ведет к тому, что мы теряем часть цифровой картины мира. Хотя, как всегда, это поиск баланса, который пока еще не завершился. «Право на забвение» тоже важная вещь; главное, чтобы оно не приводило к искажению исторической памяти. В мире, где общественное мнение формируется под влиянием информационных волн и хайпа, существует опасность, что массовые требования удаления контента могут привести к значительным пробелам в цифровом архиве. А политическая нестабильность способна спровоцировать новые ограничения на сохранение информации. Internet Archive. Скриншот сайта.
Культура отстает от технологий
Проблема цифрового архивирования затрагивает не только культурные и медийные ресурсы, но и данные — те самые, которые необходимы для столь модного нынче «управления, основанного на данных», да и для научных целей. Например, множество данных, касающихся российской экономики, перешло из разряда открытых в закрытые. Но это, в конце концов, можно воспринимать через призму текущей ситуации и находить объяснения в «тяжелой геополитической обстановке» — вряд ли они оказались уничтоженными (хотя какая-то часть вполне может быть). Баланс открытости и закрытости — это качающийся маятник, хотя в России он чаще отклонен в одну сторону. Но вот когда ограничивается финансирование проектов, которые обеспечивают доступ к данным, ситуация становится еще хуже. Общественный ответ на это тут же нашелся. В мире уже возникли общественные инициативы по сохранению научных данных, такие как Safeguarding Research Culture или Data Rescues.
Однако в России подобные проекты пока не получили широкого распространения. Для попадания на радары мирового сообщества, занимающегося архивацией, сейчас и политическая ситуация не самая благоприятная, и техническая составляющая: многие ресурсы рунета стали недоступны из-за границы из-за ограничений, введенных на уровне самих сайтов. Соответственно, такие ресурсы не могут быть сохранены зарубежными архивами, даже если они будут этого хотеть. А российские институты, которые могли бы взять на себя функцию цифрового архивирования, еще не слишком развиты. „

Крупнейшие библиотеки и архивисты с цифровым миром пока не очень подружились. Нет и нормативной базы, которая позволила бы решать эту проблему на государственном уровне.
Существуют отдельные гражданские инициативы, но они охватывают лишь малую часть российских веб-ресурсов. Наиболее заметной среди них является Национальный цифровой архив (Ruarxive), обладающий ограниченными возможностями и лишь несколькими сотнями архивных веб-серверов. И в текущих условиях усиления контроля над общественной деятельностью перспективы развития таких проектов выглядят неопределенными.
Все эти примеры подчеркивают фундаментальное противоречие современной эпохи: технологическое развитие значительно опередило культурное. Причем — во всем мире. Описанные ситуации не уникальны и повторяются во всех странах. Институты, призванные сохранять наследие, оказались не готовы к информационной революции, несмотря на то, что именно они обладают наибольшим опытом в вопросах сохранения информации и были одними из пионеров в использовании информационных технологий. „

Парадокс современности заключается в том, что, создавая беспрецедентный объем информации, мы рискуем оставить после себя меньше следов, чем предыдущие поколения.
Мы достигли точки, когда необходим серьезный общественный диалог о сохранении цифрового наследия. Нужны государственные и международные решения. Но глобальная нестабильность отодвигает все эти вопросы на второй план. И опасность еще и в том, что, продвигаясь вперед технологически, человечество будет терять память, а значит, свою культурную и историческую основу.
Признана властями РФ «иноагентом». * Признано «иноагентом» и нежелательной организацией.]]> Tue, 29 Apr 2025 12:21:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/29/istoricheskoe-soznanie https://gorby.media/articles/2025/04/29/istoricheskoe-soznanie
(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМИ АГЕНТАМИ ГУДКОВЫМ ЛЬВОМ ДМИТРИЕВИЧЕМ И «Левада-центр» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ ГУДКОВА ЛЬВА ДМИТРИЕВИЧА И «Левада-центр». Иллюстрация: Петр Саруханов.
Отношение общества к своей истории — важнейший показатель степени его самосознания. Способность к самоанализу не дается людям от Бога, она — в своем роде показатель развитости, сложности общества, силы гражданского общества, озабоченного своим прошлым. История не самоценная вещь, а составная часть коллективной идентичности. Дело не в любопытстве, не в интересе к экзотике прошлого, а в возможностях понимания причин, которые привели к настоящему положению вещей. В зависимости от того, будет ли это единственно верная трактовка «Истории», или мы имеем место с различными взглядами и интерпретациями «событий», можно говорить о характере общества и власти, степени контроля над умственной жизнью его обывателей. Речь идет не о знании дат, перечислении царей, героев, всего того, что вдалбливается школьной программой, а о том, как люди объясняют себе происхождение тех условий жизни, в которых они оказываются. „

Неудача демократического транзита в России объясняется (и не в последнюю очередь) интеллектуальной ограниченностью самого общества конца 1980-х — начала 1990-х годов и его реформаторов.
Вера в то, что крах советской системы и переход к рынку непременно обернутся свободой, ответственностью и участием граждан в политических процессах, привела к недооценке устойчивости консервативных силовых и репрессивных институтов.
Ожесточенная, но поверхностная критика сталинизма в короткие годы перестройки не касалась рефлексии над российским прошлым и природой сформированного ею человека. Не потому, что это было неважным, а потому, что не было средств анализа, необходимых для понимания политической культуры, породившей тоталитаризм и инерцию институтов, его воспроизводящих. Это отсутствие нельзя было восполнить, заимствуя извне подходящие теории или образцы, как это было с рецептурой перехода к рынку или сочинением «хорошей» Конституции. „

Странам, сумевшим завершить переход от тоталитаризма к демократии, потребовалась масса усилий для осмысления своего прошлого,
без которого не было бы необходимых правовых и институциональных изменений государства, начиная от институтов национальной памяти и кончая средствами защиты слабой демократии от рецидивов возвращения к старому порядку (см. сноску 1). Одной памяти о терроре и репрессиях было явно недостаточно. Способность к самоанализу, включая рефлексию своего прошлого, предполагает длительную внутреннюю работу и значительные культурные ресурсы, чего не было в позднем советском обществе-государстве. «Центральный феномен, характеризующий конституирование человека, — рефлексия, приобретенная сознанием способность сосредоточиться на самом себе , способностью уже не просто познавать, а познавать самого себя; не просто знать, а знать, что ты знаешь. Разумеется, животное знает. Но, безусловно, оно не знает о своем знании» (см. сноску 2). Чтобы разобраться с этими ограничениями понимания, придется обратиться к институтам, ответственным за воспроизводство «истории».
Массовые представления о прошлом России — сравнительно недавнее явление (оставим в стороне качество этого знания). „

Школа как главный институт социализации населения долгое время просто не допускала такого предмета, как «история».
Для усвоения исторических представлений необходим хотя бы минимальный уровень грамотности, а цели массового образования в 1930–1940-е годы ограничивались достижением лишь общеобязательного четырехклассного обучения. В 1949 году было принято решение перейти к обязательному семилетнему обучению, в 1958 году — к восьмилетнему обучению, и лишь с 1965 года началось введение обязательного 10-, а потом и 11-летнего обучения. Слой людей с высшим образованием, в котором в какой-то степени имело место и преподавание истории (в виде самостоятельной дисциплины или сопутствующего предмета других дисциплин — истории КПСС, философии, литературы и т.п.), с 1930-х годов и вплоть до конца 1960-х составлял от 0,2 до 2% населения. Поэтому говорить о формировании в массовом сознании каких-то элементов исторического знания можно лишь с середины или со второй половины 1960-х годов.
Сегодня отношение основной массы населения к отечественному прошлому определяется не «познавательными интересами», а пассивным восприятием легитимности государства, версии которой меняются вместе со сменой политических режимов. Массовое сознание прошлого структурируется короткими рядами «исторических периодов» или правлений, слабо связанных между собой и именуемых в соответствии с персоной очередного генсека или «национального лидера» (Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева, Горбачева, Ельцина, Путина). Это — не линейное, то есть направленное время, как это представляет себе российская образованная публика. Других критериев организации и оценки исторического времени в массовом сознании россиян нет, поскольку нет независимых от власти символических событий, нет социальных институций, которые бы давали другие версии истории.
Данные социологических исследований не позволяют говорить о каком-то явном интересе к отечественной истории, и тем более — о знании ее.
Если не считать узкого круга профессиональных историков, работников музеев, краеведов или многочисленного корпуса учителей истории в средней школе, то объем людей, которые проявляют потребность в знании истории, можно оценивать в 2–3% взрослого населения страны. Читают популярные книги об отечественной истории или публикации в массовых журналах еще 10–11% взрослого населения. На полученные знания истории в школах накладываются тривиальные представления о прошлом, поступающие из каналов поп-культуры (ТВ, кино, иллюстрированных журналов, беллетристики, в лучшем случае — литературы, вроде романов Пикуля). Мотивы потребления такой «исторической продукции» можно свести к нескольким типам:
потребность в коллективном само­уважении, в основаниях гордости за достижения предыдущих поколений, возвышающих ныне живущих в их собственных глазах, позволяя присваивать себе воображаемые достоинства мертвых; авторитарная идентификация с внеповседневными персонажами — полководцами, царями, героями, вождями, политиками, являющимися олицетворением силы, самодостаточности, могущества; идеологическое обоснование мифов или легенды происхождения действующей власти и ее институтов; интерес к развлечению, авантюрно-приключенческим сюжетам или анекдотам из прошлого, экзотике, то есть фактически к эскапистскому уходу от реальности, от сложности жизни.
В отличие от перестроечной общественности и нынешней оппозиции, российские власти проявляют особое внимание к характеру представления отечественной истории. Эта озабоченность выражается, прежде всего, в суетливом подавлении разнообразия интерпретаций и оценок событий советского прошлого. Вряд ли власти сознательно руководствуются оруэлловским принципом: «кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее, кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое». Готовность условного Мединского заменять факты историческими мифами объясняется тем, что именно мифы нужны для идеологического воспитания и патриотической социализации общества, консолидации вокруг власти. Политический инстинкт бюрократии заставляет бороться с «фальсификациями истории», с «оправданием нацизма», запрещать какие-либо сравнения нацистского и сталинского режимов, навязывать школам единый учебник и стандарты преподавания истории в школах, устраивать помпезные выставки, финансировать пропагандистские телеканалы и продукцию Военно-исторического общества, грозить уголовным преследованием отступникам от единственно верной линии государства.
В этом плане можно (и следует) говорить о параллелях сегодняшнего времени с политикой Сталина в середине 1930-х годов, когда интересы сохранения власти потребовали разворота от идеологии «мировой революции», захвата власти и формирования институциональной системы тоталитаризма к ее консервации, легитимации через апелляцию к национальным символам и традициям предыдущей эпохи. Предполагалась смена идеологических акцентов — с идеи пролетарской солидарности и классовой борьбы на великое прошлое Российской империи и патриотическое воспитание масс. Некоторое ослабление марксистской схоластики восполнялось выдвижением на первый план достижений отечественной науки и культуры, отказом от эстетического авангардизма и модернизма, предпочтениями классицизма, юбилеями Пушкина, началом прославления русского оружия и побед над многочисленными врагами. (В полной мере эта идеологическая кампания получила свое выражение во время и после войны, в разгар борьбы с космополитами и низкопоклонниками перед Западом, что, в свою очередь, вызывает ассоциации с нынешней охотой на «иноагентов».)
таблица 1 .
В институциональном плане это означало, прежде всего, восстановление преподавания истории в школах. В 1920-е и первой половине 1930-х годов стараниями руководителей образования в стране (А. Луначарского, М. Покровского, В. Шульгина, Н. Крупской и других деятелей)«история» была вычеркнута из списка допущенных в школы дисциплин. Школа должна была быть «трудовой». Возвращение истории в школы можно отсчитывать с постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от мая 1934 года. Но до реализации принятых тогда решений прошло еще несколько лет — чтобы учить детей, надо было еще обучить самих учителей, написать новые учебники и т.п. Попытки создать приемлемый учебник школы начались только с 1930-х годов, но результат их был признан неудовлетворительным. Сталин требовал пересмотреть практику преподавания истории в школах; следовало отказаться от «абстрактных идеологических схем» изложения «исторического процесса как смены формаций» и вернуться к важнейшим принципам дореволюционного преподавания истории в гимназиях, когда упор делался на национально-патриотическом воспитании, живом, иллюстративном изложении событий. Историческая школа М. Покровского подверглась критике. Задача легитимации государства «социализма в отдельно взятой стране» требовала уделять особое внимание достижениям отечественной науки, культуры, героизации побед русского оружия. Центральный мотив преподавания истории в школах — закрепить в сознании учащихся логику становления централизованного русского государства в борьбе с внешними и внутренними врагами, феодальной раздробленностью, тезис о важности единства народа и власти в самоотверженной и героической борьбе государства за независимое существование. (В полной мере эта программа развернулась уже после войны, к концу 1940-х годов.) Уже подготовленные к 1936 году варианты учебников, представленных на конкурс, были отвергнуты как несоответствующие требованиям момента, из-за слабой проработки государственно-патриотической темы, ставшей особенно актуальной в свете подготовки к войне.
таблица 2 .
Первый одобренный свыше учебник отечественной истории для начальных классов под редакцией А.В. Шестакова появился в 1937 году и издавался вплоть до 1955 года. В 1940 году вышел учебник для 8–10-х классов средней школы, отражающий основные положения «Краткого курса истории ВКП(б)» Сталина, который потом неоднократно переиздавался (его социализационное влияние оказалось ограниченным из-за военных потерь поколения). Само преподавание было нацелено на изложение именно русской версии истории имперского государства, становления России как Великой державы. Военная экспансия и захват территорий других народов, их колонизация в этой концепции подавались (и усваивались учащимися) как приобщение к цивилизации отсталых окраинных народов, «добровольно присоединявшихся к России». «Истории» нерусских народов, включенных в состав империи — Кавказа, Прибалтики, Поволжья, Казахстана и Средней Азии, Польши, Финляндии, Дальнего Востока, оказались полностью вытесненными из преподавания, а значит — и сегодня не известны ни массам, ни «интеллигенции». „

Перестройка и резкая, хотя и поверхностная, критика советской системы, включая идеологию преподавания истории в школах, парализовали школьных учителей.
Возник полный раздрай, как и чему учить молодежь, и среди чиновников Министерства образования, и среди самих учителей. В гимназиях и лицеях (число которых было ничтожным, если сравнивать со всем объемом школьного обучения) открылась возможность альтернативного, проблемного преподавания, появились разные учебники и подходы при интерпретации отечественного прошлого. Но в большинстве школ, особенно в провинции, учителя пребывали в ступоре, не зная, как подавать тот или иной материал, как интерпретировать события середины и тем более второй половины ХХ века. В итоге поколение перестройки и последующее оказалось в состоянии не просто дезориентированности, а скорее прострации по отношению к прошлому. В результате молодежь, начинавшая взрослую жизнь в 2000-е годы, либо ничего не знает о советском прошлом, либо (позже) социализировалась уже в условиях возвращения к сталинской версии истории как истории государства. Передача идеологических установок шла от дедов к внукам, минуя опыт отцов. Шло, как писал К. Маннгейм (о ситуации в другой стране), «искусственное старение молодого поколения», а вместе с ним и сопротивление против рационализации темных периодов истории, в особенности — сталинского правления. Так, опросы молодых людей в возрасте 19–35 лет показывают, что примерно половина респондентов не считает нужным знать что-то о том времени (табл. 1), не слишком отличаясь в этом плане от населения в целом (табл. 2).
Российская история представлена в массовом сознании только как история государства, что не может сознаваться обычными людьми, не имеющими других средств анализа и ценностных позиций. Предмет размышлений образованной, или, как раньше говорили, «интеллигентной» публики (людей с условным «высшим образованием») — циклический характер российской истории, — несколько отличается от массовых представлений, но также связан с идеей государства и его истории: военные поражения и неудачи толкают власть для укрепления самодержавного государства к необходимости заимствования технологий, научных, промышленных достижений с Запада. Тем самым начинается период относительной открытости общества, после которого следует реакция, укрепление власти, ее бюрократическая склеротизация, маразм деспотического правления и умственного застоя. Воспринимая себя в качестве носителя идеологии национальной модернизации, просвещенная бюрократия видит себя либо советником при губернаторе по вопросам стратегии модернизации и воспитания масс, либо оппонентом проводимой губернатором политики. Ее интерес к истории носит сугубо прагматический и инструментальный характер.
В противоположность интеллигенции, обыватель совершенно индифферентен к истории, поскольку вопросы прошлого (включая самые тяжелые периоды страны — коллективизацию, войну, репрессии) никак не связаны с проблемами его повседневного существования и выживания.
Его отношение к истории подобно отношению пассажира автобуса, проезжающего мимо памятников военачальникам, князьям, революционерам, святым, архиереям, групповых композиций рабочих и солдат со знаменами и других бронзовых истуканов, выставленных на площадях или в скверах. Он, в отличие от туриста, их привычно не видит, они его не волнуют, раз с ними не связаны никакие практические интересы. Но равнодушие к идеологическим символам истории не означает, что в массовом сознании нет «исторических представлений», героев прошлого и их оценок.
Массовые представления об истории, фиксированные в ходе социологических исследований, можно описать как аморфные конгломерации значений символических событий (важнейших с точки зрения институтов — держателей прошлого). Это не линейное время из прошлого в будущее, а стянутые в частично пересекающиеся наборы нарративов, объясняющих происхождение власти и связанных с ней институтов. Можно с некоторой условностью выделить три главных комплекса таких смысловых конфигураций: а) возникновение «России» (мифология прогрессивной централизации власти, формирование империи, вхождение в мировое сообщество на правах Великой державы); б) драма «догоняющей» или «абортивной модернизации»; подавление импульсов эмансипации общества и культурной элиты архаической системой самодержавной власти; в) двойная травма: крах советской системы и неудачи реформирования тоталитарной системы господства, провал демократического транзита (очередной срыв в эпигонскую имитацию советского тоталитаризма).
Все три комплекса сохраняются в массовом сознании на протяжении всех 35 лет, прошедших с начала массовых социологических исследований, но удельный вес каждого из них меняется: уходит на второй план проблема национального государства и догоняющей модернизации, усиливается острота переживаний, вызванных блокировкой потенциала развития страны. „

В отличие от других обществ с давно сложившимися национальными государствами, в общественном мнении России нет конститутивного события, которое могло бы служить начальной точкой национальной истории.
Во Франции таким событием является взятие Бастилии, положившее конец старому режиму, и начало Французской революции, в США — День независимости, в других странах — праздники, фиксирующие момент основания национального сообщества (провозглашение независимости, объединения страны, как в Германии, и т.п.). В России с отменой при Путине празднования 7 ноября исчезла не просто точка начального события — Октябрьская революция, ушла связь и идентификация с советским государством. Трудно себе представить нечто иное, что могло бы разрушить традиционный порядок, чем эта отмена СССР. Никакое другое событие не стало его заменой: ни Крещение Руси, ни возвышение Московского княжества в борьбе с другими феодальными образованиями, ни провозглашение империи Петром Первым, ни тем более конец ГКЧП. Ни одно из них не стало тем кристаллом, который консолидирует нацию, придает ей структурность. Попытки Путина установить в качестве сакральной точки мифическую Корсунь или присвоить себе Киевскую Русь успеха не имели. В результате начало России ушло в темное безвременье. Этой неопределенности времени образования страны в массовом сознании соответствует неопределенность территориальной истории — процесса колониальной экспансии и захвата чужих земель и государств. Просто «Россия — большая», и это мыслится как вневременная характеристика, так было всегда.
таблица 3 .
Для империй в принципе характерно отсутствие значимости временных и территориальных границ. Миф о тысячелетней России (или «Русском мире» как особой цивилизации) вполне корреспондирует со словами Путина, произнесенными 5 октября 2023 года на «Валдайском клубе»: «границы России не заканчиваются нигде». Аморфность истории обусловлена проекциями ценностей империи, когда целое задано значимостью и славой военной мощи государства, а не значениями общества и его институтов, форм самоорганизации населения (партийной политики, парламента, права, промышленности, культуры и т.п.).
В итоге мы получаем туманные представления, что было до советского времени. На вопросы, которые регулярно задаются в исследованиях массового исторического сознания или «исторической памяти», на события, выходящие за рамки ХХ века, приходится всего несколько процентов ответов. Но и в ответах об ушедшем веке все события стягиваются к недавнему прошлому или настоящему времени, поскольку иных средств удержания событий, кроме государственных институтов, у массы нет.
Но если нет исходной точки начала национальной истории, то нет и идеи направленности времени, идеи эволюции или развития. Абсолютное большинство опрошенных россиян (82% в среднем за 2004–2022 гг.) признавались в том, что у них нет ясного или вообще какого-либо представления о том, куда движется страна, какие цели ставит ее руководство (что не мешает одобрять действия президента). Можно считать это характерной чертой любого неполитического «общества-государства». Постепенный уход веры в социализм, на которой держалась легитимность советской власти, сопровождался эрозией, а затем и исчезновением линейного времени, веры в прогресс, в закономерную смену исторических формаций и представлений о будущем. Вместе с ними ушли и все символы, события и фигуры, составляющие пантеон революции и основателей советской власти. От них осталась лишь смутная вера в силу государства, главным достоинством которого стала уже не справедливость и отеческая забота о «простых людях», а идея защиты населения страны от внешней угрозы и нападения врагов, увенчанная гордостью победы над гитлеровской Германией (табл. 3).
таблица 4 .
Необходимость централизованной и неделимой власти оказывается условием защиты и освобождения от «татаро-монгольского ига», от поляков, от шведов, французов и т.д. вплоть до НАТО. Школьные учебники истории воспроизводят эту концепцию суверенной власти, или «симфонии власти и народа», самоотверженности народа, его верности государству, родившуюся примерно в то же время, что и карамзинская «История государства Российского». Борьба с врагами становится условием оправдания присвоения средств господства теми, кто у власти. Для массового сознания достаточно верить, что государство защищает население от врагов, противостоит враждебному Западу, США, НАТО, ИГИЛ (запрещенному в РФ), чеченским террористам, украинским нацистам и проч., и проч., обретая в этой борьбе свое величие и славу. Этой идеологеме и нынешняя власть обязана своей поддержкой и легитимностью.
Остановке или отсутствию сознания времени (веры в грядущий коммунизм, уход образа будущего, вхождения в мировое сообщество и т.п.) соответствует широкое распространение конспирологии, самых разнообразных фобий и убеждений в наличии скрытых от нас сил зла. Их функция — не просто объяснение неудач национальной истории, но и сохранение комплекса «народа-жертвы» или «народа неудачника», завистливо смотрящего на процветание «нормальных стран». Остатки славянофильского тезиса о «русофобии» Запада здесь могут смешиваться с остатками идеологемы «ненависть буржуазии к рабочему классу», антиамериканизм с антисионизмом, заговор ЦРУ с планами реформаторов и множеством других мифов, характерных для культуры закрытого общества. Важна именно простейшая бинарная структура массового сознания: «мы–они» и «они» как средство объяснения провалов и поражений, хронической отсталости страны. А в том, что страна никак не может дотянуться до стандартов развитых стран, которые мы не любим поэтому, сомневаться не приходится. От социализма, идей модернизации и надежд на изобилие после демократических и рыночных реформ осталось лишь разочарование. В 1989 году 69% опрошенных были согласны с тем, что страна надолго, если не навсегда, отстала от ведущих стран мира. К 2008 году эта цифра снизилась до 55%. Но затем (после некоторого роста благосостояния) возник очень характерный скачок психологического перевертывания: сознание отсталости страны стало замещаться, и чем дальше, тем сильнее, убежденностью в том, что не «мы отстали», «а просто у нас — особый путь», и не надо нас сравнивать с другими странами.
таблица 5 .
К 2013 году такие мнения, высказанные 65% опрошенных, вытеснили сознание отсталости. В чем состоит этот «особый путь», никто не мог внятно сказать. Но так именно и работают механизмы психологической защиты от угнетающего сознания «аборта модернизации» (А. Тойнби). Полностью освободиться от этой травмы не получается. Бинарная структура сознания (мы–они) воспроизводится уже в другой плоскости: Великая держава и бедный, зависимый и недовольный народ (знаменитое: «Земля наша богата, порядка ж вовсе нет») (табл. 4).
Антиномическая структура коллективной идентичности россиян весьма устойчива и не меняется на протяжении последних 25 лет, хотя интенсивность выражения почти всех ее компонентов заметно падает. Она, начиная с брежневского застоя (напомню еще раз, что именно в эти годы по­шло массовое обучение истории), выстроена вокруг центрального национального символа — Победы в Великой Отечественной войне, ставшей основанием коллективной гордости ядерной «супердержавы». Смещение Хрущева означало конец идеологии государства «строителей светлого будущего». Не хрущевское «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», а именно брежневская эпоха «развитого социализма» и психологической демобилизации признается россиянами лучшим периодом в жизни страны в ХХ веке (с этими представлениями соперничают лишь мнения более молодых когорт, считающих «лучшим периодом» в жизни России годы путинского правления).
Снижаются не только основания для «гордости», точно так же ослабла интенсивность переживания «стыда», отражающие комплексы национальной или коллективной неполноценности основной массы населения. В динамике эти изменения выглядят так (табл. 5 и 6). .
Ранжировано по 1999 году; приводятся только те сквозные варианты ответов, которые были повторены в 2023 году. Из данной таблицы исключены те варианты ответов о «гордости», которые к настоящему времени утратили свое значение. Такие как, например: «Борьба с татаро-монгольским игом, защита Европы от нашествия с Востока» (снижение частоты ответов с 25 до 7% и менее), «Передовой строй, советское бесклассовое общество» (с 14 до 7% и менее), «Подвижничество русских святых» (с 14 до 6%), «Нравственный авторитет русской интеллигенции» (с 12 до 4% и менее).
Другие концепции отечественной истории, которые могли стать условиями для общественного развития, не проникли в массовое сознание — или их нет, или они оказались не значимыми для массы населения. То, что в предвоенные годы начинало закладываться в школах, стало основой сегодняшнего массового «исторического сознания», поддерживаемого государственными ритуалами «исторической памяти». Сталинская эпоха реакции, закрытости и самовосхваления (конец 1940-х годов: «Россия — родина слонов») закончилась оттепелью, брежневский застой — перестройкой. Неизбежно закончится и нынешняя фаза «осажденной крепости». Это не прогноз, а функциональный вывод. Появится ли новое понимание истории? Вопрос…
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Sun, 27 Apr 2025 09:00:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/27/parol-perestroiki-arbatstvo https://gorby.media/articles/2025/04/27/parol-perestroiki-arbatstvo Кадр из фильма «Покаяние».

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА.
Однажды Горбачев (который не был трезвенником, однако пьянство все-таки не жаловал) побывал у Олега Ефремова, который пил — и при этом не ел. Начал его уговаривать: «Олег Николаевич, надо закусывать». Не помогло. Тогда Горбачев предложил: «Давай закусывать на брудершафт».
В этой истории всё удивительно. И генсек, способный вольно пошутить, и режиссер, которому плевать на мнение начальства, и узнаваемая поколенческая интонация; не хватает словечек «старик» и «заметка». Шестидесятники совместно выживали в роковой истории и умели с ходу опознавать своих. Тех, кто читал те же книги, смотрел те же фильмы. Причем не обязательно великие; главное, шифрующие время. .
Только специалисты перечитывают сегодня «Оттепель» Ильи Эренбурга; трилогия Виктора Розова о декабристах, народовольцах, большевиках ушла в прошлое; стихотворение «Танки в Праге» Евтушенко уступает «Памяти Жукова» Бродского и «Пестелю, Поэту и Анне» Самойлова. Но великое хрущевское освобождение навсегда будет связано с «Оттепелью», шестидесятые с вялой трилогией Розова в постановке того же Ефремова, а начало застоя — со строчками «Русский писатель. Раздавлен русскими танками в Праге».
Перестройке в этом смысле повезло гораздо больше. Позднесоветское искусство обеспечило ей не одну, а целых две символических точки отсчета, и обе отличного качества. «Покаяние» Тенгиза Абуладзе (1984/1986) и «Дети Арбата» (1965/1987) Анатолия Рыбакова. Очень разные по стилю, они срифмовались по смыслу: как надеяться на завтрашнюю жизнь, не избавившись от мертвого наследия? При этом «Покаяние» воспринималось как пророчество о переменах, а «Дети Арбата» как сиюминутный, только что произведенный текст. Хотя на самом деле все наоборот: Абуладзе написал сценарий в 1981-м, в 1984-м завершил монтаж, в 1986-м выпустил кино в прокат, то есть это замысел кануна перестройки. А роман Рыбакова написан в 1965-м, всего через четыре года после ареста рукописи Гроссмана «Жизнь и судьба». .
В 1966-м «Дети Арбата» были анонсированы в «Новом мире», в 1978-м в журнале «Октябрь»: публикация дважды срывалась, но упрямый автор продолжал работу; к началу эры Михаила Горбачева была завершена трилогия. Насколько это в целом хорошо, не важно; главное, что первая часть, собственно «Дети Арбата», — отличная проза. В отличие от «Оттепели» Эренбурга. Кстати сказать, фильм Абуладзе тоже был частью трилогии, но не открывал ее, а завершал: «Мольба» (1966), «Древо желания» (1977), «Покаяние» (1984).
Понятно, что кино, как правило, снимается на родине — Андрей Тарковский или Андрон Михалков-Кончаловский скорее исключение из правил; равно как номенклатурный монстр Сергей Бондарчук и хитрый гений Эльдар Рязанов. А романы можно сочинять везде. И то, что «Дети Арбата» написаны в Москве, а не в Париже или Нью-Йорке, было почему-то важно для читателя. „

Когда случается разлом эпох и нужно вместе вылезать из-под обвала, люди скорее пойдут за «своими», за теми, кто разделил с ними общую участь.
Поэтому Андропов и доказывал товарищам по партии, что нужно выпускать интеллигенцию, более того, ее выдавливать. Чем меньше здесь останется представителей «пятой колонны», тем надежней будет положение системы; да, самой культуре это безразлично, но в случае большого политического кризиса уехавшие не так опасны, как разделившие судьбу со своей несчастливой страной.
Так «Покаяние» и «Дети Арбата», авторы которых были там же, где их читатель и зритель, стали точками отсчета новой жизни, фабриками по переработке прошлого — в будущее. Потому что отсюда. Оттуда, где мы. Кадр из фильма «Покаяние».
Это что касается пространства. Но ровно то же самое со временем. Авторы «заглавных текстов», каковы «Покаяние» и «Дети Арбата», должны сохранять «родовые черты» уходящей эпохи, немного обгонять аудиторию, но не убегать за горизонт. В этом смысле Солженицын был слишком далек на момент перестройки; читателям нужно было дозреть до полноценного антисталинизма и пережить разрушение советского мифа, а он десятилетия назад распрощался и с Лениным, и с коммунизмом и неуклонно продвигался дальше. А «Дети Арбата» запрягали медленно, зато быстро мчали.
Еще одно важное свойство. Роман написан автором, который пропустил советское через себя, через личный опыт, жизненный и литературный. У Рыбакова есть романы для подростков во вполне коммунистическом духе. В «Бронзовой птице» разоблачается граф Карагаев; в «Кортике» герои-пионеры помогают раскрыть контрреволюционную организацию, и рассказчик ими восхищен. «Каникулы Кроша» рифмовались с подростковым прогрессизмом технарей. Это те ухабы, бугорки, на которых спотыкался и его читатель; Рыбаков явился не из космоса, а прошел такой же неудобный путь. Идейный и стилистический. Это не словесные прорывы Саши Соколова и тематические эксперименты Евгения Харитонова, не интеллигентский «Синтаксис» и высоколобый Аксенов. А нечто узнаваемое и вызывающее встречное доверие. Только так и бывает на сломе.
Н о имелась как минимум еще одна причина, по которой «Дети Арбата» вырвались вперед и оркестровали перестройку. „

Рыбаков был не только талантливым писателем, но и опытным бойцом, политиком.
Он считал ходы, устраивал засады, возводил понтоны, огибал препятствия и незаметно пробирался в тыл врага. В 1975-м (то есть через 10 лет после «Детей Арбата») был начат роман «Тяжелый песок», заведомо непроходной, поскольку впервые с 30-х годов возвращал еврейскую семью в сюжетную орбиту. Как следовало ожидать, текст был отклонен ключевыми журналами, включая «Новый мир» и «Дружбу народов». Но Рыбаков умел и долго ждать, и мгновенно решаться. Потому что знал: окно возможностей открывается внезапно и ненадолго. .
Стоило журналу «Октябрь», где когда-то напечатали антиинтеллигентский роман Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь», изменить редакционную политику, как Рыбаков перешел в наступление. «Детей Арбата» даже изменившийся «Октябрь» не переварил, но «Тяжелый песок» проскочил сквозь цензуру. Такое бывало в 1970-е; невинные тексты снимались из номера, а бронебойный роман «Дом на набережной» без катастрофических потерь появлялся на страницах той же «Дружбы народов».
И в случае с «Детьми Арбата» Рыбаков готовил сани летом, а телегу зимой; на протяжении лет, давая почитать машинопись, он просил читателей оставить отзыв. Так серьезные писатели не поступают; так ведут себя новички и дилетанты. Чтобы на досуге перечитывать пустые похвалы и утешаться в бесконечных неудачах. Но литератор, над столом которого висел самодельный лозунг «Чтобы написать, нужно писать», утешать себя не собирался, потому что неудача — это не про нас. Про нас — подготовка к атаке.
И когда переменилась ситуация, Рыбаков перегруппировался и перешел в наступление. В тонком перестроечном журнале «Огонек», в популярной рубрике «Письма читателя», появилась большая подборка из статусных отзывов. Тех, которые он собирал, пока другие литераторы плакались на кухне. Информационная брешь была пробита, интерес пробудился огромный; теперь стоял вопрос о том, как проскочить на красный свет — и получить отмашку на журнальную публикацию. Анатолий Рыбаков, 1987 год. Фото: Анатолий Морковкин /Фотохроника ТАСС.
Я уже писал о том, как действовал Сергей Баруздин, главный редактор «Дружбы народов», когда приходилось подписывать стремные тексты. Он выпивал бутылку коньяка за стойкой в ресторане ЦДЛ, чтобы каждый проходящий видел, и можно было в случае чего сослаться на измененное сознание. Однако в этот раз он ничего не пил, потому что все равно не помогло бы. Решение было слишком серьезным; от того, появится роман в журнале или нет, зависело не только реноме редактора и тиражная судьба «Дружбы народов», но и дальнейшие пути страны.
Рыбаков добился своего: он синхронизировал историю России, историю своего частного замысла, историю литературы и историю идей, и власти ничего уже не оставалось, кроме как принять его игру, — и либо двинуться вперед, либо смахнуть фигуры со стола и развернуться вспять.
Власть вела себя двусмысленно; с одной стороны, Лигачев, боровшийся с Яковлевым за статус идеолога, устраивал разнос Баруздину на встрече с журналистами, с другой (и тут я был свидетелем) звонил ему и благодарил «за проделанную работу». Рассказывал, что и его семья пострадала от «культа личности», и нужно честно, объективно освещать проблемы прошлого, но хорошо, что нет обиды, злобы и «антисоветчины». Во всяком случае, Баруздин так рассказывал редакции, которую собрал специально после этого звонка. „

А потом с рыбаковским романом произошло то, что обычно случается с символически значимыми текстами. Он начал «делать пением лодку». Производить реальность, в том числе политическую.
Вокруг «Детей Арбата» группировались прогрессивные писатели; враги перемен связывали с ним надвигающуюся катастрофу; литература обретала роль, далеко выходящую за рамки изящной словесности, а писательские организации занимались проблемами, никак не связанными с домами творчества, Литфондом, дачами в Переделкине и книжным магазином «Лавка писателя» на Кузнецком Мосту. И власть от них ждала того же.
Работало вечное правило — писателя хлебом не корми, дай перестроить вселенную. Нельзя вселенную, тогда хотя бы державу. И как только партия ослабила жим, появились самодеятельные литературные организации, общественные объединения, импульс которым задал Рыбаков. В 1989-м в России появилась «ассоциация в поддержку перестройки» «Апрель», в Украине национально-демократический «Рух», тоже названный народным движением в поддержку перестройки, в балтийских республиках и тогдашней Белоруссии, в Молдавии и Казахстане писательские съезды перерастали в политические движения.
Иногда это вело к благому результату. Иногда к неочевидному. Народный фронт Азербайджана добился, по сути, одного: подготовил почву для триумфального возвращения Гейдара Алиева. Потребовав посадки знаменитого погромщика Смирнова-Осташвили, «Апрель» не просто заступился за избитого товарища, прекрасного прозаика Анатолия Курчаткина, но и перевел проблему из общественной в государственную плоскость.
Литературные сообщества поставляли «городу и миру» новых лидеров: первым президентом Грузии стал переводчик и сын классика Звиад Гамсахурдиа, и его непримиримый враг, абхазский лидер Владислав Ардзинба, тоже был известным переводчиком. И первый президент Армении Левон Тер-Петросян, в недавнем прошлом ученый секретарь хранилища древних рукописей Матенадаран… И первый президент Эстонии Леннарт Мери. Даже будущий вождь чеченского военизированного сопротивления Яндарбиев был автором поэтической книжки «Сажайте, люди, деревца», которая вышла в издательстве ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».
А начиналось все с романа Рыбакова и фильма Абуладзе. С предъявления старых замыслов, ставших паролями новой эпохи. С обобщения писательского и режиссерского опыта — и демонстрации готовности делить с читателем и зрителем его судьбу. Не только в словесности.
И не столько в ней. фрагмент книги
«Оценку произведений должны давать сами художники, а не КГБ или ЦК»
Политбюро, 27 октября 1986 года
Лигачев. Хочу поделиться некоторыми соображениями по идеологическим вопросам. Каждый из нас сейчас ощущает, что политика партии вызвала большой подъем среди интеллигенции. Мы получили серьезную поддержку со стороны деятелей культуры, писателей, художников, журналистов. Но нельзя не видеть того, что некоторые творческие работники пытаются затянуть нас в решение таких вопросов, возврат к которым не давал бы нам серьезно работать над перестройкой. Скажем, Евтушенко заявляет, что мы должны пересмотреть не только сегодняшний и завтрашний наш день, но и прошлый. К этому же нас тянет и Вознесенский. Я прочитал недавно неопубликованный роман Рыбакова «Дети Арбата». Смысл этой огромной рукописи в 1500 страниц сводится к обличению Сталина и всей нашей предвоенной политики. Сталин изображается здесь обличающим Ленина в ошибках, непозволительно отзывающимся о русском, грузинском, еврейском народах, в искаженном свете подается версия об убийстве Кирова, смакуется жизнь «золотой» молодежи довоенного периода и, наконец, всемерно нагнетаются все проблемы, связанные с репрессиями периода культа личности. Ясно, что такой роман публиковать нельзя, хотя Рыбаков и грозит передать его за рубеж. Но я хочу разобраться, кто дал разрешение журналу «Дружба народов» печатать сообщение о том, что роман «Дети Арбата» будет публиковаться в этом журнале. Что стоит за таким разрешением?
Много шума сейчас поднято вокруг имени поэта Гумилева. По всей видимости, он был неправильно осужден и расстрелян. Но надо ли первому секретарю Союза писателей СССР посвящать Гумилеву огромную развернутую статью, воскрешать все вопросы, которые давно нагнетает антисоветская пресса?
Нельзя не обратить также внимание и на то, что, когда мы стали браться за нравственное обновление общества, некоторые наши крупные писатели, такие как Айтматов, Астафьев, Быков, ударились в другую крайность — ?в религиозность, богоискательство, доказывают, что зло всегда преобладало над добром, а добро, как Христос, было беззащитным.
Громыко. Просто ударились в мистику.
Лигачев. Айтматов зовет к Христу, Бондарев зовет к протопопу Аввакуму. Конечно, мы не можем проходить мимо такого рода явлений. Надо работать с писателями. А это народ особый, я бы сказал, народ штучный. И с каждым надо работать по-своему.
Горбачев. Нам надо делать так, чтобы большинству вопросов литературного творчества оценку произведений давали сами художники, их творческие союзы, а не Комитет государственной безопасности или Центральный комитет.
…Запад сейчас обвиняет нас в том, что мы не заняли четкой позиции в художественной литературе, что у нас, мол, нет таких решений, какими были решения ЦК по журналам «Звезда» и «Ленинград». В общем, нас провоцируют на то, чтобы мы влезли в спор с художественной интеллигенцией, чтобы ЦК диктовал, какое произведение удачно, а какое нет. Мы на эту провокацию не пойдем. Надо, чтобы оценка художественного творчества шла от самих художников, делалась через них под руководством партии, под ее контролем. Из книги: В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). М.: 2008. С. 94
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Thu, 24 Apr 2025 15:24:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/24/kto-khotel-komissarskogo-tela https://gorby.media/articles/2025/04/24/kto-khotel-komissarskogo-tela Кадр из фильма «Комиссар».
С начала о том, что видел собственными глазами.
Это было летом 1987 года в Белом зале Дома кино. В том самом Доме, с которым мы совсем недавно навсегда попрощались. И на том самом легендарном перестроечном Московском кинофестивале, куда приехали, кажется, все звезды мирового кино.
В Белом зале работал Профессиональный клуб кинематографистов — ПРОКК. И вот во время дискуссии, когда речь шла о фильмах, снятых с кинематографической «полки» за год, прошедший после V съезда Союза кинематографистов, на сцену поднялся немолодой человек в красной клетчатой рубашке. В президиуме сидел Элем Климов, в зале — Ванесса Редгрейв, Роберт Де Ниро, Джузеппе Де Сантис, цвет мирового кино. Незнакомый человек попросил у Климова микрофон и представился: Александр Аскольдов.
Он сказал, что много лет назад снял фильм, который тогда был запрещен. Фильм называется «Комиссар».
Поскольку выступление Аскольдова записано, процитирую его: цитата

«Я сделал фильм о раковой опухоли человечества, о шовинизме. Шовинизм — главный враг нашей революции и нашего общества, но есть силы… в нашем обществе, которые мешают этот фильм увидеть даже в этом дискуссионном клубе. Я считаю, что это глубоко неверно. Я считаю, что это подрывает основы гласности и подрывает замечательные усилия… по реализации той великой программы, которую наметила партия и в меру своих сил пытается осуществить Союз кинематографистов. Я прошу, руководствуясь уставом дискуссионного клуба, дать мне возможность показать этот фильм на этом экране».
По тем временам это было совершенно необычно. Аскольдова окружили люди.
Он потом вспоминал, что председатель Союза кинематографистов Элем Климов шепнул ему: «А вы знаете, что Горбачев против вашего фильма?»
На следующий день сам Михаил Сергеевич встречался с гостями фестиваля, и писатель Габриэль Гарсиа Маркес спросил о «Комиссаре».
Что ответил Горбачев, не знаю, но спустя еще пару дней, 11 июля 1987 года, в том же Белом зале Дома кино при немыслимом стечении народа состоялся первый показ фильма. Могу засвидетельствовать: в креслах нас сидело по двое (сам так смотрел!), многие сидели на полу, кто-то — по краям сцены.
Тут же сообщили: только что принято решение о выходе «Комиссара» во всесоюзный прокат. Правда, потом выяснилось, что тираж определили «ограниченный» — 7 копий. То, что случилось дальше, хорошо известно, хотя поверить в это трудно. „

«Арестованный» на два десятилетия «Комиссар» полетел по миру, завоевал десятки призов международных фестивалей на всех континентах,
получил «Серебряного медведя» в Берлине, удостоился специального торжественного показа в американском Конгрессе. В Западной Германии его признали «самым успешным русским фильмом на экранах ФРГ после Второй мировой войны». Британская энциклопедия включила Нонну Мордюкову в десятку лучших актрис ХХ века. Фильм до сих пор изучают в лучших киношколах мира.
Трагический парадокс истории в том, что «Комиссар» снят за 21 год до всех этих прекрасных событий.
И в том еще, что вместе с романом Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» «Комиссар» стал символом непреложной истины: рукописи не горят. Ничто не исчезает бесследно, надо только иметь терпение и мужество пережить времена, когда рукописи и фильмы сжигают.
И еще одно поразительное совпадение: фильм «Комиссар» снят по рассказу «В городе Бердичеве», автор которого — тоже писатель Василий Гроссман.
Но обо всем по порядку.
Фигура Александра Аскольдова в советском кино — выдающаяся и трагическая. Он остался в истории как создатель одного-единственного фильма. Великого фильма, без всяких оговорок. Александр Аскольдов. Фото: Сеанс.
Его биография, наверно, типична для шестидесятника. Сын репрессированных родителей. Закончил филфак МГУ и аспирантуру Литинститута. Его диссертация посвящена драматургии Михаила Булгакова, что в те времена было совершенно уникально. Он нашел в телефонном справочнике телефон Елены Сергеевны Булгаковой, пришел к ней в дом, на долгие годы стал ее другом, получил доступ ко всем рукописям писателя.
В годы оттепели Аскольдов сделал блестящую чиновничью карьеру. Работал в Министерстве культуры, потом в Комитете по кинематографии. Был помощником министра культуры Фурцевой. От его решений зависели судьбы спектаклей, фильмов, и, например, будущий исполнитель главной роли в «Комиссаре» Ролан Быков познакомился с Аскольдовым при довольно драматических обстоятельствах. Аскольдов приезжал в Ленинград по заданию Минкульта «закрывать» поставленный Быковым спектакль «Якорная площадь» в театре Ленинского комсомола. Спектакль ему очень понравился, и решение городских властей о закрытии было отменено.
Аскольдов считал себя настоящим коммунистом. Хотя, конечно, он был идеалистом. После ХХ съезда партии искренне поверил в светлые идеалы. В то, что они могут воплотиться в жизнь. Тем больнее била его судьба. После того как хрущевская оттепель закончилась, он понял, что, оставаясь чиновником, уже не сможет сделать ничего полезного. И поступил на высшие режиссерские, на курс к Сергею Аполлинарьевичу Герасимову.
Фильм «Комиссар» должен был стать дипломной работой Аскольдова.
Поначалу он собирался делать совсем другое кино. Вместе с писательницей Александрой Бруштейн написал сценарий. Аскольдов дружил с великим актером Черкасовым, и тот должен был сыграть главную роль. Но Черкасов заболел. Кадр из фильма «Комиссар».
Как-то к маме Аскольдова пришли в гости подруги. И одна из них рассказала, что прочитала рассказ писателя Гроссмана «В городе Бердичеве», написанный давным-давно. В 1934 году.
Здесь история делает поворот. Потому что жизнь и судьба Василия Семеновича Гроссмана удивительным образом зарифмовалась с жизнью и судьбой фильма «Комиссар», снятого по старому, почти забытому его рассказу.
Самого Гроссмана уже не было на свете. Писатель-фронтовик, военный корреспондент, он прошел войну и писал о ней. В моем детстве у нас на полке стояла книжка Гроссмана «За правое дело».
Тогда, в середине шестидесятых, никто не знал, что уже несколько лет рукопись последнего романа писателя — «Жизнь и судьба» — спрятана глубоко-глубоко, в секретных архивах КГБ. .
Трагическая история одного из главных романов ХХ века широко известна. Нам важно сейчас, как история неразрывно соединила арестованную книгу и будущий фильм. Прошила их общей судьбой.
Аскольдов перечитал рассказ «В городе Бердичеве» и быстро написал по нему сценарий. Это не было дословной экранизацией. В одном из интервью он говорил: «Я не вижу чужую прозу на экране. Мне нужно обязательно увидеть сон, и тогда я знаю, что я это сочиню. Я увидел… сон о комиссаре». „

Сценарий «Комиссара» — это действительно сон.
В довоенном рассказе Гроссмана, разумеется, не было, да и не могло быть провидческой сцены «Проход обреченных», когда герои фильма, жители Бердичева и, кажется, все евреи мира с нашитыми на одежде желтыми звездами идут в гетто. Не было страшной игры маленьких детей в погром. Не было и многого другого, что превращало будущий фильм из бытовой истории в монументальное, эпическое сновидение. Да и сами фигуры главных героев, жестянщика Ефима Магазаника и его жены Марии, красного комиссара Клавдии Вавиловой вырастали до библейских высот. Кадр из фильма «Комиссар».
Текст Гроссмана был бытовым. Сценарий Аскольдова далеко-далеко выводил историю из пространства социалистического реализма. Он превращал в грандиозную фреску эту странную, но все-таки житейскую историю о том, как красный комиссар Вавилова в разгар Гражданской войны родила сына в еврейской семье, а потом, бросив его, снова отправилась в бой. Историю о том, зачем человек приходит на белый свет. О том, что мир самого обыкновенного человека, его быт, уют или неуют для мироздания важнее высоких идеалов, важнее боя, даже если бой последний и решительный.
О том, что жизнь человека важнее самого интернационального интернационала.
И еще: в отличие от рассказа «В городе Бердичеве», сценарий и будущий фильм не оставляли никакой надежды. Понятно было, что все его герои, включая всю огромную семью Магазаников, обречены погибнуть в разгоревшихся на земле пожарах ХХ века.
Аскольдов был убежденным коммунистом, и вряд ли он закладывал в свой текст такие крамольные, по сути, «контрреволюционные» мысли.
Но он был честным, порядочным человеком, верившим в светлое будущее. И будущий фильм «приснился» ему, как верующим людям снятся святые сны. „

«Мне казалось, что я сниму этот фильм, и на следующий день люди станут жить по-другому — нравственнее, честнее, благороднее, — признавался много лет спустя Аскольдов. — Иначе не взялся бы за этот материал».
Совершенно удивительно, что сценарий удалось запустить на студии имени М. Горького. Но приближалось 50-летие Октябрьской революции. К тому же великий режиссер Сергей Герасимов, чей авторитет в кинематографе был непререкаем, взял своего ученика под опеку. Всю жизнь до последнего часа Аскольдов говорил: если бы не помощь Герасимова, не его красноречивое заступничество, эту картину никогда бы не запустили.
Хотя крамолу почувствовали с самого начала. Причем все инстанции — от студийных до самых вышестоящих.
Вот, например, отзыв на сценарий Виктора Сытина, заместителя главного редактора Главного управления художественной кинематографии:

«Получили мрачный сценарий: во всяком случае, дающий основания думать, что фильм получится трагедийный, дегероический!
Образ Вавиловой огрублен репликами ее («несет жеребятину» — выражение, характерное для нее, — у Гроссмана этого нет).
В качестве «злой» стороны действуют «поляки». Нужно ли? Сомневаюсь очень.
Роды показываются натуралистически…
Действие развивается слабо.
Думаю, запускать в таком виде не следует. В. Сытин».
Переписка выше- и нижестоящих инстанций по поводу переделок и правок сценария фильма «Комиссар» — чтение увлекательное. Она продолжалась в течение всего времени съемок.
Аскольдов тем временем работал. Увлеченно и трудно. Тяжелейшая киноэкспедиция в Южную Украину, в те места, где реально происходило действие рассказа Гроссмана. Съемочную группу на «непроходной» сценарий собирали по остаточному принципу, и часть кинематографической команды по своей пестроте и анархичному поведению временами напоминала проходившие когда-то этими местами отряды Махно.
К счастью, рядом с Аскольдовым был один из лучших операторов студии Горького Валерий Гинзбург, брат Александра Галича. Был замечательный художник Сергей Серебреников. Созданный ими черно-белый мир «Комиссара» каждым эпизодом, каждым кадром выводит картину в бесконечность, в космос.
Божественную трагическую музыку написал Альфред Шнитке.
И конечно, актеры. Аскольдов рассказывал: когда писал сценарий, понимал, что Клавдию может сыграть только Мордюкова. Вот такая женщина-памятник, большая, ни в чем не сомневающаяся, уверенная в грядущем согласии трудовых людей, и вдруг — растерянная, с ответственностью не за «весь трудовой народ», а за одного-единственного плачущего, но своего ребенка. Почувствовавшая обреченность. Ведь это именно ей, комиссару Клавдии Вавиловой, приснится страшный сон-предчувствие. Это именно она увидит, как идут на смерть и приютившие ее Магазаники, и ее собственный ребенок. Кадр из фильма «Комиссар».
Работалось с Нонной Викторовной трудно, и «режиссерской крови» она, по словам Александра Яковлевича, попила достаточно. Но оно того стоило.
С Шукшиным у Аскольдова были дружеские отношения. Режиссер встретил его в коридоре киностудии: «Вася, сыграй у меня». Шукшин попросил запереть его в соседней комнате, чтобы спокойно прочитать сценарий. И согласился сразу. По словам Аскольдова, не было у картины сторонника и защитника вернее, надежнее Василия Макаровича.
Труднее всего оказалось найти жену Магазаника. Пробовались многие известные актрисы, и в конце концов режиссер остановил свой выбор на совсем юной киевлянке Раисе Недашковской. Она, правда, не очень нравилась партнерам, режиссера уговаривали отказаться от нее или хотя бы передать часть ее реплик персонажу Быкова. Она, конечно, не была опытной актрисой, но Аскольдов разглядел очарование, пластику, обаяние и что-то еще, что не дает отвести глаз от экрана.
Кстати, спустя десятилетия и Аскольдов, и Быков самой любимой своей сценой в фильме «Комиссар» называли ту, где Ефим моет ноги своей Марии. В отечественном кино это одна из самых прон­зительных сцен, где все сказано о любви. Почти без слов.
Ролан Быков сначала наотрез отказался сниматься. Потом, по его словам, вдруг вспомнил, как когда-то оказался на юбилее поэта Михаила Светлова и какое впечатление произвел на него Светлов. И решил, что вот такого еврея он мог бы, даже хотел бы сыграть. Позвонил Аскольдову. К тому времени актер на главную роль уже был утвержден, но Быков понимал: он «выиграет» любую кинопробу. Так и случилось. „

То, что делает в фильме Быков, выходит далеко за рамки актерской профессии. Это именно сон. И в этом сне жестянщик Ефим, а никакой не артист Быков, живет в совершеннейшей гармонии со своей негармоничной, почти нищей жизнью.
Есть в фильме эпизод, который занимает 2 минуты и 40 секунд — почти 3 процента всего экранного времени. Два длинных плана — всего одна склейка. Ранним утром грязный оборванный Ефим Магазаник выходит во двор, зевает, справляет нужду, что-то сам себе загадочно пританцовывает, смачивает лицо парой капель из умывальника, вытирается рубахой, жует, складывает свой нехитрый рабочий инвентарь, целует ребенка, натягивает фуражку, открывает калитку, оборачивается и, прищурясь, смотрит прямо в камеру.
В картине есть несколько таких эпизодов, которые выводят повествование из бытового в космическое. Вне времени и пространства. При этом сама реальность жизни сгущается, уплотняется, становится осязаемой.
Съемки продолжались, но параллельно в московских кабинетах нарастало раздражение. Потом возмущение. Первый донос поступил от раввина московской синагоги. Дальше начальники разных уровней, худсоветы разных инстанций смотрели отснятый материал и требовали бесконечных изменений, сокращений. Художественный руководитель фильма Сергей Герасимов как мог сдерживал этот поток, давая режиссеру возможность хотя бы закончить съемки.
Но дальше начался ад. Докладная записка Черняева о деле Аскольдова. Скан.
Когда сегодня читаешь письма, заключения, стенограммы и описания всех этих бесконечных худсоветов, очевидно, что и чиновники, и даже коллеги-кинематографисты так и не смогли сформулировать, почему им кажется вредным и неправильным фильм «Комиссар». Все соглашаются, что имеют дело с крупным, незаурядным явлением, с тем, что в советский кинематограф пришел очень талантливый человек. Но дальше… Говорят о «концепционной неясности авторской мысли, связанной с темой интернационализма и революции». Но, кажется, просто боятся произнести какие-то вещи вслух. Само словосочетание «еврейская тема» для них табу. И понятно, почему последний пункт в заключении по черновой сборке фильма, подписанной директором студии Г. Бритиковым, такой: «Вызывает возражения правомерность авторского художественного «выхода» в будущее (эпизод прохода обреченных и гетто. Поэтому их следует также исключить из фильма)».
«Это такая сложная нравственно-этическая политическая конструкция, — вспоминал потом Аскольдов. — Я не подозревал, что она существует. Если бы вы знали, как против этой картины выступала вся еврейская часть студии Горького! С какой яростью! Какие доносы они на меня писали!»
Уже на коллегии Госкино режиссер Леонид Трауберг говорил о том, что он еврей, и именно поэтому не хочет видеть фильм о тяжелой судьбе еврейского народа. А кто-то говорил, что в лице комиссара Вавиловой оклеветан русский народ.
«Мне трудно поддерживать эту картину, потому что группа товарищей-евреев со студии Горького считает ее антисемитской», — писал председатель Комитета по кинематографии А. Романов.
«То есть, с одной стороны, я антисемит, — недоумевал Аскольдов, — с другой стороны, сионист, что в те времена было равнозначно понятию израильский фашист». Заметки к беседе с писателями и учеными в ЦК КПСС.
Но дело было, конечно, не только в «еврейской теме».
Режиссер Алексей Герман, друживший с Аскольдовым, называл его «верующим коммунистом» — коммунистом, верившим с коммунизм с человеческим лицом. „

Александр Аскольдов снял фильм о том, что человеческое выше классового. Что жизнь новорожденного ребенка выше всех гражданских войн на свете.
Что крошечный мир обывателя может быть правильнее, «природнее», полезнее для мироздания, чем пафосный мир революционных борцов за диктатуру пролетариата.
Все посыпалось горным обвалом. С каждым следующим просмотром во все более вышестоящих инстанциях становилось очевидно, что судьба «Комиссара» решена.
Чиновники посчитали, что фильм опасен, он порочит революционные идеалы. Комиссар-женщина не может рожать, тем более если при этом ей помогают не коммунисты, а евреи.
Аскольдова били с особой жестокостью. Как бывшего «своего», ставшего «чужим». Как бывшего советского аппаратчика, «предавшего» свой чиновничий клан.
Василий Шукшин, самоотверженно защищавший картину на студийном худсовете, в какой-то момент не сдержался: «Мы думали, что о совести человеческой делаем картину, а вы…»
Грохнул дверью и ушел.
Шукшин, Мордюкова, Быков, Герасимов как могли защищали картину. Писал куда-то письма потрясенный «Комиссаром» Георгий Товстоногов. Заявление А. Аскольдова на имя Б.Н. Ельцина. Источник: Архив Фонда Горбачева. Заявление А. Аскольдова на имя Б.Н. Ельцина. Источник: Архив Фонда Горбачева.
Но фильм был обречен. Окончательное решение уходило куда-то все выше и выше. И в конце концов, согласно приказу председателя Комитета по кинематографии А. Романова от 28 июля 1968 года, картина была закрыта, а все материалы (негатив, позитив, фонограммы, срезки негатива и позитива и др.) следовало передать на хранение в Госфильмофонд.
Судя по всему, решение, как и с романом Гроссмана «Жизнь и судьба», принималось на самом высоком уровне. Вслед за запретом фильма «Комиссар» Александра Аскольдова уволили со студии с формулировкой «Профессионально непригоден».
Потом его исключили из партии. Происходило это в том самом Белом зале Дома кино, куда он еще вернется.
Если бы этот текст был фильмом, то дальше следовал бы титр «Прошел 21 год».
Не знаю, как Аскольдов прожил эти годы, как пронес свой «комиссарский» крест и не сломался. Не сразу, но восстановился в партии. Уехал в Набережные Челны на строительство КамАЗа. Снимал там документальное кино. Вернулся в Москву, работал главным режиссером в киноконцертном зале «Россия». Поставил десятки эстрадных спектаклей. Самый известный, кстати, — «Святая к музыке любовь», творческий вечер Раймонда Паулса, который телевидение транслировало на всю страну. „

Аскольдов был честным человеком. И он был конфликтным человеком, донкихотом, выходившим на бой не с ветряными мельницами, а со всем, что казалось ему несправедливым.
Случился конфликт с начальством, и его снова исключили из партии. Во второй раз!
Дальше история переносит нас сразу в май 1986 года. В Кремле открылся V съезд Союза кинематографистов. Многие считают, что именно с него началась перестройка.
Эти три дня в Большом Кремлевском дворце называли «праздником непослушания». Это, конечно, было бунтарство, в чем-то мальчишеское, когда былым обидчикам высказывали в лицо прежние обиды. Кинематографическим генералам и начальникам припомнили все — запреты, жесткое и даже жестокое вмешательство в процесс творчества, диктат цензуры, бездарное руководство, тематические планы, двоедушие и вранье.
Помимо прочего съезд сломал установленную, как казалось, навечно, систему отношений художника и власти. И шире — общества и власти. Оказалось, что можно говорить вслух о том, о чем прежде страшно было даже подумать. О свободе и несвободе. О догмах, казавшихся когда-то святыми, а ныне устаревшими, отжившими. Зачастую — ложными.
Конечно, все это было во многом наивно. Казалось, сейчас отменят административно-командную систему, снимут запреты, законодательно, на уровне решений съезда проголосуют за полную свободу творчества, и кинематограф заживет счастливо и свободно — на радость зрителю.
Зрителю, впрочем, в радость было совершенно другое. Но это стало очевидно позже.
Так или иначе, V съезд стал началом нового времени. И не только кинематографического.
На съезде приняли решение о создании конфликтной комиссии. Предстояло рассмотреть фильмы, в разные годы по разным причинам не вышедшие на экран. Начали с «Покаяния» Тенгиза Абуладзе. Председатель комиссии кинокритик Андрей Плахов рассказывал: «Поначалу думалось, что речь пойдет всего о двух-трех десятках «полочных» фильмов, однако оказалось, что эти фильмы, названия которых были на слуху, лишь видимая часть айсберга. Под «водой» таились целые пласты запрещенного кино, включая документальное, телевизионное и даже анимационное». „

Было реабилитировано более 250 картин. Но «Комиссара» среди них не было.
И дело совсем не в конфликтной комиссии.
Перестройка обострила множество скрытых противоречий в советском обществе. Прежде всего, межнациональных.
Все, кто прожил те бурные годы, помнят, как бурно и неожиданно обрушивались на нас невероятные информационные потоки. «Толстые» журналы печатали литературу, прежде невозможную. Запрещенную, закрытую, казалось, навечно. Вошли в моду публичные, практически эстрадные выступления видных экономистов, депутатов, политиков.
И мы вдруг узнали, что в нашей стране возможны национальные конфликты.
И что антисемитизм, который, как мы знали, существовал всегда, вдруг оказался востребованным. Настолько, что появились антисемитские общественные организации. Самая известная из них — общество «Память».
Погромщики приходили в публичные места, устраивали шествия и митинги.
Их поддержала консервативная часть общества, в том числе значительная часть Союза писателей.
Все это к тому, что даже в стремительно меняющейся стране у ее руководства не хватало решимости выпустить на экраны один-единственный фильм, копия которого чудом нашлась в Госфильмофонде.
Есть, кстати, версия, что еще одну копию сохранил у себя в сейфе учитель Аскольдова Сергей Герасимов. Письмо председателя госкомитета СССР по кинематографии Александра Камшалова. 7 сентября 1989 года. Источник: Архив Фонда Горбачева. Письмо председателя госкомитета СССР по кинематографии Александра Камшалова. 7 сентября 1989 года. Источник: Архив Фонда Горбачева. Письмо председателя госкомитета СССР по кинематографии Александра Камшалова. 7 сентября 1989 года. Источник: Архив Фонда Горбачева. Письмо председателя госкомитета СССР по кинематографии Александра Камшалова. 7 сентября 1989 года. Источник: Архив Фонда Горбачева.
Аскольдов рассказывал: после заседания конфликтной комиссии ему предложили компромисс. Он вносит в картину правки, и «Комиссар» выходит на экран. «Поймите, если бы я согласился на эти переделки, то картина вышла бы 21 год назад», — ответил режиссер.
Читая сегодня документы тех лет, расшифровки тезисов и выступлений высшего руководства страны, понимаешь, как болезненно, непросто давался каждый шаг. Как тяжела, неповоротлива государственная машина. И как по-человечески трудно решиться на что-то, что очевидно обостряло ситуацию. Но было правдой. И художественной, и человеческой.
И так случилось, что один-единственный поступок одного-единственного человека сдвинул с места, перевернул ситуацию и поменял все. Таким поступком стал выход Аскольдова на сцену Белого зала во время Московского кинофестиваля.
Уже после мирового триумфа «Комиссара» встал вопрос о восстановлении честного имени его создателя. Полтора года прошло, прежде чем Аскольдова восстановили в партии. Для этого тоже потребовалось решение высшего партийного руководства страны. Помощник Горбачева Анатолий Черняев пишет специальную записку председателю Комитета партийного контроля Борису Пуго:
«Аскольдов многократно в эти два года был за границей и вел себя достойно, несмотря на провокационное внимание к нему на Западе.
Человек он неуживчивый, острый, с амбициями, но, по-моему, честный и убежденно, яростно советский и, безусловно, талантливый».
В партии Аскольдова восстановили. В 1988 году вышел из небытия и был впервые опубликован роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», который, по прогнозам руководителей этой партии, не должен был быть опубликован никогда. Ну или лет через 200–300, как гласит легенда о разговоре Гроссмана с главным партийным идеологом Сусловым. „

Сама партия не прожила и десятой части этого срока. Светлые идеалы комиссара Вавиловой растаяли где-то за тем горизонтом, куда уходил революционный отряд.
А один из величайших фильмов прошлого века и один из величайших русских романов прошлого века соединились, зарифмовавшись общей судьбой.
Александр Аскольдов остался в истории режиссером одного-единственного фильма. Он написал роман «Возвращение в Иерусалим», собирался снять по нему фильм с Роланом Быковым в главной роли. Не случилось.
Но аскольдовский «Комиссар» остался не памятником — совершенно живым черно-белым шедевром о человечности и доброте, жертвенности и милосердии.]]> Wed, 23 Apr 2025 11:59:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/23/s-polok-na-svobodu https://gorby.media/articles/2025/04/23/s-polok-na-svobodu Фильм Аскольдова, запретные романы Гроссмана и Рыбакова томились на полке, находились под прямым арестом и домашним арестом двадцать лет и более. А потом стали достоянием поколения перестройки, наследников по прямой «Детей Арбата». Кадр из фильма «Комиссар». .
Известна история — отнюдь не легенда, — согласно которой, главный партийный идеолог Михаил Андреевич Суслов действительно сказал Василию Гроссману при личной встрече, что роман «Жизнь и судьба» может быть опубликован только через 200–300 лет. Но тот же Суслов, по рассказу режиссера Александра Яковлевича Аскольдова, спас от сожжения (в буквальном смысле) пленку его легендарного фильма «Комиссар» по рассказу Гроссмана «В городе Бердичеве». Однажды Аскольдову позвонил помощник Суслова и сообщил мнение верховного жреца по поводу одного из эпизодов картины. И добавил: «Только учтите, что Михаил Андреевич ваш фильм не смотрел». Разумеется, «не смотревший» фильм секретарь ЦК не разрешил выпускать «Комиссара» на экран. Аскольдов исступленно годами боролся за свой арестованный фильм и пробивался в самые высокие кабинеты. Как рассказывал сам режиссер, грубоватый завотделом пропаганды ЦК Владимир Степаков дико наорал на него, а потом, по-мужски обняв, сказал: «Неужели ты не понимаешь, что при нашей жизни фильм не выйдет?» Система была сильнее ее все на самом деле понимавших верных солдат. .
Триста лет спустя
Итак, 200–300 лет для гроссмановской «Жизни и судьбы»; «никогда» для «Комиссара» по рассказу того же Гроссмана; нескончаемая история с романом «Дети Арбата» начиная с 1965 года, когда с Анатолием Рыбаковым «Новый мир» заключил договор и в двенадцатом номере за 1966-й на последней обложке анонсировал публикацию на 1967-й. (Альберт Беляев, завсектором литературы ЦК, — Рыбакову: «О Сталине мы будем публиковать художественные произведения тогда, когда из жизни уйдет все наше поколение».)
Роман Рыбакова, о котором в восторженной тональности, что бывало редко, отзывался Александр Твардовский («Дети Арбата»… с ними уже ничего не сделают, они свое возьмут»), увидел свет в 1987-м.
«Комиссар», снятый в 1967-м и почти сразу арестованный, впервые был показан двадцать лет спустя. Роман «Жизнь и судьба», изъятый то ли из сейфа «Знамени», то ли «Нового мира» и арестованный КГБ в 1961-м, был опубликован в 1988-м.
Чтобы дамбу запретов, рассчитанных в буквальном смысле на столетия, прорвало, потребовалось более двадцати лет. Именно так срифмовались жизнь и судьба знаковых романов и фильма перестройки. Ленты, которая наряду с «Покаянием» Тенгиза Абуладзе стала символом интеллектуального и морального раскрепощения страны. Кадр из фильма «Комиссар».
Пали все сурово насупленные запреты и подло стеснительные недоговоренности советской власти — от бережно хранимого сталинизма, основы основ режима, до самого упоминания трагедии еврейского народа. „

Фильм Аскольдова всем своим пафосом и смыслом утверждал: евреев уничтожали именно за то, что они евреи,
— тот самый тезис, против которого насмерть стояла советская власть, как в мемориальной политике (вспомнить хотя бы уклончивые формулы памятных знаков Бабьего Яра и иных мест массового уничтожения), так и в литературе и искусстве («Тяжелый песок» того же Рыбакова был жестко цензурирован — хотя евреев из этой «песни» не выкинешь).
Раскрепощение ума и освобождение душ происходило, прежде всего, через литературу, искусство, кино, театр, историю, философию, СМИ. Да, перестройка — это политика и экономика. Бытие определяло сознание. Но потом сознание вопреки марксовым законам стало определять бытие. Подлинная свобода и пробуждение совести пришли не со стороны марксистского базиса, а со стороны надстройки, области духа и мысли.
Возвращение запрещенного, раскрытие тайного, возрождение непрочитанного и скрывавшегося. Оттепель Хрущева сподвигла талантливых людей на создание и попытки обнародования свободных — конечно, в рамках социалистического выбора, но невольно отменявших его — произведений. А система выпустить их в свет не только не могла, но и заточила в архивах, чудом не уничтожив. Рукопись «Детей Арбата» Рыбаков тоже хранил у надежных знакомых, особенно после того, как экземпляр был случайным образом изъят на границе у иностранца, который взял ее по глупости с собой дочитать. Текст не передавался для публикации на Западе — Рыбаков категорически стоял за то, чтобы роман был опубликован на родине, но кто же в это в те годы мог поверить…
И вот потребовалось двадцать лет и более, чтобы знаковые тексты и ленты были выпущены из-под ареста и реабилитированы.
«Мы — народ»
Перестройка разворачивалась по законам единства времени и места. При этом ее жанровое своеобразие проявлялось именно в смешении жанров и видов искусств. Они все шли единой массой, единым строем. Так что жадному до новой жизни потребителю приходилось получать, переживать и понимать все сразу: кино, публицистика, запретные истории и романы, поэзия шли нерасчленимым строем. Толстые и тонкие журналы, газеты, топорщившиеся из почтовых ящиков, сборники, киноэкраны, транзисторы с разворачивавшимися в режиме реального времени драмами судьбоносных дискуссий. Анатолий Рыбаков в своем кабинете. Фото: Валентина Соболева /Фотохроника ТАСС.
Все это было неразделимо — «дети Арбата», те самые шестидесятники, были одновременно на подмостках и в партере, на экране и в зрительном зале, с «Новым миром», «Московскими новостями», «Огоньком» в руках. И снова самым причудливым образом рифмовались жизнь и судьба — например, «Новый мир» оттепели возвращался бумерангом «Новым миром» перестройки. Спустя почти те же самые двадцать лет, чуть меньше двадцати. .
В 1989-м был образован комитет «Писатели в поддержку перестройки», он же «Апрель», в программном Обращении которого было сказано: «Советский человек распрямляется. Гласность и демократизация возвращают ему потерянное достоинство… Он верит свободному печатному слову, языку сцены, музыки, живописи… Деятели искусства и науки — законные претенденты на высокое звание русского интеллигента. Мы не должны быть ни с народом, ни для народа. Мы — народ». Такие слова, вполне справедливые, могли быть сказаны только в перестройку. И, что характерно, от лица московских писателей, констатировавших падение авторитета бюрократического Союза писателей.
Объединение «Апрель» выпустило двухсоттысячным тиражом альманах «Апрель» — этакий журнал журналов. Он открывался, обозначая четкую связь времен, ту самую двадцатилетку, стихотворением Евгения Евтушенко «Танки идут по Праге». И другим, значительно менее известным, 1972 года, «Возрождением»:
Есть русскость выше, чем по крови: как перед нравственным судом, родившись русским, при погроме себя почувствовать жидом.
И дальше — вот она симптоматика времени: стихи и проза перемежались политическими манифестами и заявлениями. Вот предвыборная платформа Андрея Сахарова, следом — рассказ Фазиля Искандера, стихи Андрея Вознесенского. Здесь же и Бабель, и Солженицын, и Юнна Мориц, и Евгений Попов. Дальше — изложение речи Бориса Ельцина под заголовком «Полумерами не обойтись», публицистика Анатолия Стреляного, рассказы молодых авторов…
Все, в сущности, родом из двадцатилетки молчания и запретов. Потому и чрезмерный иной раз пафос — оправдан. Кадр из фильма «Комиссар».
Шестидесятые словно бы повторялись в новом изводе, столь же вдохновенно, иной раз с иллюзиями, но без свойственного эпохе двадцатилетней давности революционного романтизма. Хуциевские мальчики из «Мне двадцать лет» выросли, и их уже невозможно было обольстить по второму разу романтикой «комиссаров в пыльных шлемах», хорошим Лениным в противовес плохому Сталину и горбачевской формулой «революция продолжается». Поначалу и это приняли, но очень быстро перешли в следующую стадию осознания реальности и истории — без социалистического романтизма.
Весь этот вал обновления, осмысления, волна возвращения памяти, преодоления массовой амнезии не могли не привести к изменению массового сознания. А уже сознание стало отказываться, а затем и выпрастываться из бытия, присутствовавшего в жизни и судьбе не двадцать, а все семьдесят лет. „

Перестройка социализма через перекройку сознания разрушила социалистическую и имперскую рамку. Империя стала разваливаться, пользуясь сусловскими терминами, на 200–300 лет раньше срока, запланированного Старой площадью.
Потому что «Дети Арбата», «Комиссар», «Покаяние» и многое другое вынудили нацию — не всю, но ее значимую часть — думать, чувствовать, испытывать изумление, горечь и стыд.
Империя держалась на скорбном бесчувствии. А именно его и не стало.
Стихотворение Евтушенко было опубликовано, наряду с документами «Апреля» и платформой Сахарова, под рубрикой Credo:
А новый Рим — необратимо Пускай развалится в грязи. Где на Руси паденье Рима — Там возрождение Руси.
Не двадцать, но более чем тридцать лет спустя мы можем подтвердить правоту этих слов и строф. Потому что на наших глазах все пошло наоборот.]]> Tue, 22 Apr 2025 14:57:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/22/esli-by-sovetskii-soiuz-sokhranilsia https://gorby.media/articles/2025/04/22/esli-by-sovetskii-soiuz-sokhranilsia Представим себе, что в силу некоторых исторических обстоятельств Советский Союз все-таки сохранился и его существование, уже, скорее, без первого президента СССР, растянулось бы на последующие десятилетия. Что было бы со страной и с мировой политикой? Это сценарное упражнение полезно в том числе для понимания мировых политических процессов последних лет. Фото: URA.RU / TASS.
СССР мог бы быть сохранен только железом и кровью
Есть мнение, что сохранить власть и не допустить распада СССР было в принципе не так уж и трудно — достаточно было отдать приоритет собственно экономической перестройке, а не медийной гласности и политическому плюрализму, сохранить Коммунистическую партию как ядро политической системы советского общества, не спешить с уступками Западу, а главное — решиться на неприятное, но совершенно необходимое жесткое силовое подавление радикальной оппозиции по образцу действий китайских властей на пекинской площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года. Однако буквально повторить опыт китайских реформ в советских условиях было едва ли возможно — как минимум по двум причинам. Во-первых, Советский Союз был гораздо более многонациональным государством, чем Китай. Если к концу 1980-х в населении КНР ханьцы составляли подавляющее большинство, то в населении СССР доля русских едва превышала половину и имела тенденцию к сокращению. Это означает, что объективных предпосылок для воинствующего национализма и сепаратизма в Советском Союзе было гораздо больше, чем в Китае. И если Пекин до сих пор продолжает упорно бороться с сепаратистами в Синцзяне и в Тибете, то трудно даже представить себе, какой размах и ожесточенность к нашему времени могла бы приобрести аналогичная борьба Москвы в Закавказье, Прибалтике, да и в Центральной Азии. Во-вторых, СССР и КНР к концу 80-х годов прошлого столетия находились на принципиально различных уровнях социального развития. В Китае, который еще переходил от патриархального аграрного общества к индустриальному, общий уровень урбанизации едва достиг 50% всего населения; в СССР, где первичная индустриализация давно завершилась, урбанизация превышала 70%. Число людей с высшим образованием в Китае составляло 2% населения (долгое эхо культурной революции!), в СССР — примерно 24%. Это значит, что в позднем СССР уже не работали те механизмы социальной и политической мобилизации населения, которые с успехом были использованы в Китае, а в более ранний исторический период — и в самом Советском Союзе. Поэтому, в частности, и диссидентское движение в позднем СССР было относительно многочисленнее и активнее, чем в это же время в Китае.
Если это так, то для сохранения политических основ и территориальной целостности советского государства потребовались бы гораздо более масштабные и системные репрессии, чем те, которые Дэн Сяопин позволил себе на площади Тяньаньмэнь в 1989 году. Если бы Советский Союз и выжил в конце ХХ века, то, скорее всего, лишь становясь все более авторитарным и технократическим государством корпоративного типа (модель меритократического «большого Сингапура»). Технократическая утопия с течением времени должна была окончательно заменить собой в общественном сознании социальную утопию раннего советского периода. Далеко не очевидно, что ставка на технический прогресс и ускорение экономического роста позволила бы воссоздать рассыпающуюся политическую базу советского государства. Пекинская площадь Тяньаньмэнь, 1989 год. Фото: Getty Images.
Разрядка с Америкой была бы очень ограниченной
Мог ли реформированный и вернувший уверенность в себе СССР рассчитывать на долгосрочное стратегическое партнерство с Соединенными Штатами? Иногда приходится слышать точку зрения, что обновленный Советский Союз был в состоянии разделить ответственность с США за будущее международной системы, добиться полного и всеобщего ядерного разоружения, приступить к совместному урегулированию региональных конфликтов, запустить долгожданную реформу ООН и т.п. Более того, утверждается, что Москва и Вашингтон имели бы уникальную возможность создать двусторонний кондоминиум по ключевым вопросам глобального управления, тем самым гарантированно сделав наш мир более безопасным, стабильным и процветающим. Таким образом, биполярность времен холодной войны сохранилась бы, но она приобрела бы уже не старое, негативное, а новое, позитивное, наполнение.
К сожалению, такие предположения выглядят не слишком убедительными. Удалось бы Горбачеву — триумфатору перестройки — добиться от высокомерной Америки признания за СССР равного ей статуса в международных делах? Едва ли. Не будем забывать, что в США советского лидера полюбили лишь после того, как стало окончательно ясно, что он терпит неудачу в реализации своей программы обновления социализма. А до этого любые примирительные заявления и даже односторонние шаги СССР навстречу США воспринимались как тактические уловки или пропагандистские ухищрения, призванные усыпить бдительность Запада и в конечном счете ослабить его позиции. Да и опыт Китая последних лет показывает, что Соединенные Штаты даже и сегодня не в состоянии на равных взаимодействовать с кем бы то ни было на международной арене, независимо от того, какой уровень эмпатии и гибкости демонстрирует другая сторона. Обновленному Советскому Союзу было бы еще труднее договариваться с Вашингтоном, чем Китаю сегодня, — в силу того, что за советско-американскими отношениями неизбежно тянулся бы длинный шлейф стереотипов, обид и подозрений многих десятилетий эпохи холодной войны.
А потому вполне вероятно, что даже при наилучших обстоятельствах высокая риторика «нового мышления» так и осталась бы риторикой. А все мы жили бы в условиях «мирного сосуществования» СССР и США образца первой половины 70-х годов прошлого века, когда ограниченный контроль над ядерными вооружениями (но не их радикальное сокращение) и регулярные встречи на высшем уровне сопровождались бы ожесточенной идеологической борьбой и соперничеством за влияние на обширных пространствах Глобального Юга. Американские президенты без труда находили бы множество поводов для введения новых антисоветских санкций и для давления на Москву в точках ее наибольшей уязвимости, особенно в условиях почти неизбежных всплесков активности радикальной политической оппозиции внутри СССР и предсказуемой реакции советских властей на эти всплески. Ни о каком реальном советско-американском «кондоминиуме» речи, скорее всего, не возникло бы.
Советскому слону было бы тесно в европейской посудной лавке
Реформированный и получивший второе дыхание Советский Союз едва ли органично вписался бы в тот идеальный «общеевропейский дом», о котором долго мечтал Горбачев. И не только из-за вероятной авторитарной природы обновленной советской модели. Но и просто в силу своих размеров и мощи, которые не могли быть уравновешенными ни одной потенциальной коалицией других европейских государств. При этом сохранение СССР, пусть даже и в измененном виде, позволило бы избежать того катастрофического обвала европейского коммунистического движения, который состоялся в 1990-е годы. Да и левые социал-демократы смогли бы сохранить многие утраченные ими в эти годы позиции. Вообще говоря, «европейский проект» в таком варианте альтернативной реальности был бы значительно более скромным, включая масштабы расширения Евросоюза (равно как и расширения НАТО) и размах претензий Брюсселя на универсализм европейских норм и ценностей. Россия. Москва. 26 декабря 1991 г. Фото: Валентин Кузьмин / Фотохроника ТАСС.
Соблазнительно предположить, что, удержав от развала Советский Союз, удалось бы также сохранить и всю систему социалистических государств в Центральной Европе, включая и Совет экономической взаимопомощи и даже Организацию Варшавского договора. Планов модернизации обеих многосторонних структур в конце 1980-х годов было предостаточно.
Обновленный СССР теоретически мог бы предложить своим партнерам более выгодные и комфортные для них условия экономического и военно-политического сотрудничества, тем самым «перекупив» Центральную Европу у наступавшего Запада. Но, скорее, в случае многих стран центральноевропейского региона эта стратегия не сработала бы: прагматические интересы в этих государствах рано или поздно были бы оттеснены на задний план интересами идентичности. „

Историческая память нередко оказывается важнее соображений непосредственной экономической целесообразности.
Вспомним хотя бы, что польские восстания XIX столетия происходили на фоне бурного экономического развития Польши в составе Российской империи.
Сохранение советского контроля над Центральной Европой, как, впрочем, и над Прибалтикой, оставалось бы постоянной головной болью советского руководства при любых вариантах развития событий на европейском континенте. Можно даже предположить, что в итоге Центральная Европа оказалась бы в положении, сходном с нынешней ситуацией в странах АСЕАН: они сегодня имеют наиболее значительные торгово-инвестиционные связи с Китаем, но все-таки в своем большинстве политически ориентируются на США и нередко апеллируют к Вашингтону, а не к Пекину по ключевым вопросам безопасности в регионе Юго-Восточной Азии. Был бы готов обновленный СССР в случае крайней необходимости повторить опыт военного вмешательства в Венгрии 1956 году, в Чехословакии в 1968-м для сохранения своих позиций в Центральной Европе, и если да, то какой была бы реакция на эти действия со стороны Запада? Оба этих вопроса остаются открытыми.
Советско-китайские отношения оставались бы сложными
В альтернативной реальности взаимодействие между Москвой и Пекином, скорее всего, было бы более сложным и противоречивым, чем в реальности существующей. Как наглядно продемонстрировал опыт советско-китайских отношений 60–80-х годов прошлого века, близость социально-экономических и политических систем двух государств отнюдь не гарантирует взаимопонимания и не всегда обещает долговременное беспроблемное сотрудничество. Как известно из биологии, внутривидовая конкуренция может быть острее и жестче межвидовой. По всей видимости, параллельное существование двух социалистических сверхдержав предполагало бы не только сотрудничество, но и глобальное соревнование двух расходящихся моделей «развитого социализма», причем китайская модель как относительно более мягкая могла бы получить в этой конкуренции определенное преимущество перед более жесткой советской моделью.
Разумеется, США и Запад в целом постарались бы в максимальной мере использовать советско-китайские противоречия к своей выгоде, как это уже не без успеха делалось на заключительном этапе холодной войны. Идеальной позицией для Вашингтона стало бы положение балансира или даже верховного арбитра между Москвой и Пекином, которое могло бы частично компенсировать неизбежное общее ослабление позиций Соединенных Штатов в мировой политике и экономике. Разумеется, на ту же роль арбитра между двумя другими центрами силы претендовали бы также Москва и Пекин, а потому взаимодействие углов этого геополитического треугольника неизбежно носило бы сложный и непредсказуемый характер. „

Развивающиеся страны Азии, Африки и Латинской Америки, скорее всего, существенно выиграли бы от сохранения Советского Союза: у них оставалось бы поле для геополитического маневра между Востоком и Западом,
которое они в нашей реальности утратили к концу 1980-х. Конкуренция между СССР, Западом и Китаем за влияние в различных регионах Глобального Юга продолжалась бы многие десятилетия, что открывало бы дополнительные возможности для реализации развивающимися странами амбициозных проектов национальной модернизации. В этих условиях США едва ли пошли бы на риск прямых военных интервенций, как это было в нашей реальности в Ираке в 2003-м, или на активное содействие смене режима, как в Ливии в 2011 году. Тем не менее борьба за политическое и экономическое преобладание в ключевых точках бывшего третьего мира, по всей видимости, оставалось бы существенным осложняющим фактором как в советско-американских, так и потенциально в советско-китайских отношениях.
ХХ век оказался бы длиннее
С легкой руки британского историка Эрика Хобсбаума распад СССР в конце 1991 года часто обозначается как финишная черта «короткого XX века», старт которого относят к началу Первой мировой войны летом 1914-го. Этот «короткий ХХ век», среди прочего, отличался устойчивой верой в технический прогресс и в социальную справедливость, повсеместным чувством исторического оптимизма и наличием всеобъемлющих метанарративов (или «больших нарративов»), претендующих на выстраивание единой и непротиворечивой картины мира и придававших смысл индивидуальному человеческому существованию. Советский метанарратив стал во многом центральным для всей исторической эпохи, другие метанарративы так или иначе выстраивались в явной или скрытой полемике с ортодоксальным марксистско-ленинским пониманием законов, управляющих развитием человеческой цивилизации. „

Закат СССР означал завершение эпохи метанарративов и, более того, эпохи модерна в целом. Фото: Замир Усманов / ТАСС.
Попытки создать новый универсальный метанарратив на базе процессов глобализации и либеральной демократизации оказались в целом неудачными; сегодня как глобализация, так и политический либерализм находятся в состоянии кризиса. Если бы Советский Союз в каком-то обновленном виде сохранился на протяжении еще нескольких десятилетий, возобновилась бы с новой силой и выдохшаяся к концу прошлого столетия борьба метанарративов. «Короткий?ХХ век» превратился бы в «долгий век», подобный «долгому XIX веку» (по Хобсбауму — с 1789 по 1914 год).
Присутствие на исторической сцене СССР держало бы остальной мир в тонусе, не позволяя расслабляться и впадать в ересь «конца истории». И США, и Китай, и Евросоюз имели бы в лице Советского Союза того символического «другого», присутствие которого заставляет напрягаться, генерировать новые нестандартные идеи и ставить перед собой захватывающие дух сверхзадачи. Вероятно, в мире было бы больше смелых социальных и экономических экспериментов, больше головокружительных научно-технических проектов (полет на Марс вместо селфи-палки для смартфона, управляемый термоядерный синтез вместо вездесущих покемонов). Больше ресурсов уходило бы на фундаментальную науку и на образование, было бы больше ограничений на избыточное потребление, традиционные социальные и административные иерархии были бы жестче, а терпимость к инакомыслию была бы в целом ниже.
При сохранении Советского Союза наш мир был бы, возможно, более героическим и пафосным. Рыхлый, аморфный, многоцветный постмодерн гораздо более благосклонен к маленькому человеку со всеми его слабостями, недостатками и несовершенствами, чем ригидный, монолитный и черно-белый модерн.
Однако в мире советского модерна существовали, пусть и несовершенные и далеко не всегда справедливые, но по крайней мере относительно определенные и в целом понятные для всех правила и нормы международной жизни. Несовершенством и несправедливостью мироустройства эпохи СССР можно и нужно было возмущаться, но наличие устойчивых норм позволяло рассчитывать на какую-то его стабильность. И если советский человек испытывал неизменную уверенность в завтрашнем дне, то его постсоветский наследник постоянно пребывает в тревожных сомнениях: а каким оно будет, завтрашнее дно мировой политики?]]> Mon, 21 Apr 2025 12:27:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/21/geopolitika-kak-ushcherbnyi-tip-politicheskogo-soznaniia https://gorby.media/articles/2025/04/21/geopolitika-kak-ushcherbnyi-tip-politicheskogo-soznaniia Иллюстрация: Петр Саруханов.
Настоящий патриот всегда должен быть готов защитить свою страну от своего правительства. Эд. Эбби Государство расположилось в России как оккупационная армия. А. Герцен Кто живет без страданий и боли, тот не любит отчизны своей. Н. Некрасов
Во избежание кривотолков сразу оговорю, что последующие рассуждения не предполагают непосредственной проекции на вопросы текущей политики, а представляют субъективный взгляд автора на различные аспекты проблематики в историко-культурном и социальном планах.
К теме геополитики я впервые обратился лет 15 назад.
Тогда она казалась не то чтобы совсем уж архаикой, но все же не слишком актуальной. К сожалению, клубок событий последних лет продемонстрировал обратное. Фантом геополитики возродился в слегка подновленном обличье, принеся и продолжая приносить множество несчастий и смертей в разных регионах мира. А из-за ядерного оружия он создает угрозы и общецивилизационного характера. Ведь геополитика (иногда ее называют мировой политикой) — это идеология, в основе которой лежит социал-дарвинистский взгляд на мир исключительно как на арену «внутривидовой» борьбы государств, борьбы, в которой меняются задачи, методы, промежуточные цели, но не сама суть: „

народы — враги, мир — ринг, государства — бойцы на нем, а конфликт — основа основ существования и взаимоотношений. Все союзы, альянсы, блоки — лишь тактические уловки, не меняющие имманентной враждебной общей сути.
Взгляд на соседей «через оружейный прицел» стал влиятельным во многих европейских странах на рубеже ХIХ–ХХ веков, но как основа государственной политики расцвел несколько позднее — в нацистской Германии и ряде других стран. Да и политика СССР в послевоенный период тоже не избежала влияния этого «вируса». Человечество заплатило за свое отравление геополитическим интеллектуальным ядом десятками миллионов жертв двух мировых и множества «малых» войн, а также неизбежно сопутствовавших им войн с «внутренними врагами». Словом, геополитика — это насквозь пропитанный кровью вид ложного сознания. Он должен изучаться очень тщательно — но как история тяжелой болезни человечества либо как своего рода политическая криминология. Иное, то есть взгляд на мир как на шахматную доску, как модель анализа шахматной партии, где целые народы — лишь фигуры на доске, а люди, в лучшем, случае пешки, а то и просто пылинки, не просто антигуманно, а глубоко аморально в своей основе.
Казалось бы, страшные уроки двадцатого столетия должны были отправить саму геополитическую логику на свалку истории. Идеологически подход к международной политике как к «игре с нулевой суммой», в которой выигрыш одного обязательно связан с проигрышем другого, полностью дискредитирован. Но это, увы, не уничтожило его практическую живучесть. Слишком уж удобна эта политическая алхимия тем, кто благодаря ей вдруг может ощутить себя вершителями судеб мира да еще и получать от этого разного рода дивиденды. Выгодно это и обслуживающему их персоналу в лице дипломатов, прикормленных «научных» экспертов и подконтрольных СМИ. В угоду своим интересам эти «элиты» готовы поставить под угрозу будущее страны. Режиссеры и исполнители такого рода кампаний тем самым вычеркивают себя из научной и журналистской профессий. Ибо любая из «высоких» профессий предполагает не только владение практическими профессиональными навыками и умениями, но и моральный, ценностный компонент, чувство социальной ответственности за последствия своих слов и дел.
Возрождаются и «обосновываются» неоимперские химеры. Вторую жизнь получают, в лучшем случае, полунаучные, а то и просто мифологические, поэтизированные представления о некоей «исторической родине» этносов и их правах на якобы «исконные» земли. Старинные границы государств, которые либо давно канули в Лету, либо полностью трансформировались, становятся предметом эмоциональных спекуляций, заклинаний, призывов к «восстановлению исторической справедливости». Потом эти фантомы начинают обрастать плотью. „

Новые «справедливые» границы рисуются на картах, фигурируют в политических декларациях, воплощаясь в массовом сознании как некая мечта о некогда трагически утраченном и потому ныне требующем возврата.
Это становится потенциальным горючим материалом, ждущим политической «искры». И рано или поздно такая искра возникает. Так было, например, в начале 90-х в Югославии, в конце 90-х в Косово, время от времени вспыхивает на африканском континенте, причем в чрезвычайно жестоких формах с неисчислимым числом жертв, в других регионах нашей многострадальной планеты. Последние годы добавили Украину, Арцах (Карабах), Израиль.
Политизация фактора историко-географического расселения того или иного этноса — не важно, в далеком ли, недавнем прошлом или ныне — не просто абсурдна, но и крайне опасна. А попытки ее практического воплощения в жизнь, как мы видим, приводят к массовым человеческим трагедиям. Само совпадение политических государственных границ с этническими — довольно редкое исключение. Чисто моноэтнических государств в мире почти не существует. Даже в миниатюрном Люксембурге есть регион с компактным проживанием немецкого населения. В современном мире преобладает совместное проживание разных этносов на одной территории и даже в одном городе. Это порождает ряд проблем, иногда довольно серьезных. Порой и кровавых. Но попытки решить их перекройкой государственных границ тяжелей и опасней самих этих проблем.
В современной России жажда перекройки границ, к несчастью, нашла благодатную почву, трагически соединившись с ностальгией по утраченной «великой стране». Простая мысль, что внешняя политика должна лишь обслуживать главную — внутреннюю, а не отражать некие химеры, рожденные в мозгу рассуждающих у крупномасштабных карт и глобусов политиканов и их присных, пока, к сожалению, не очень доходит до широких слоев массового политического сознания. И это вопреки тому, что отнюдь не сами политики и не их идеологическая «челядь», а обычные люди расплачиваются своими жизнями и лишениями за политические амбиции и мании придворных геополитиков.
Немного об истории вопроса Демонстрация в Амстердаме против войны во Вьетнаме. Фото: Википедия.
Проблему соотношения политики и морали можно было бы отнести к числу «вечнозеленых», если бы временами она не приобретала очень уж кровавый цвет. Теоретическое обоснование имманентности политического имморализма принято связывать с именем Макиавелли, что справедливо лишь отчасти. Сама логика, лежащая в основе геополитического мировоззрения, стара как мир. Но первым идеологом геополитики как концепции был Фридрих Ратцель. Сам же термин ввел швед Юхан Челлен в 1916 г., в разгар Первой мировой войны. Идеи на базе смеси географии, биологии, мальтузианской демографии были тогда весьма популярны.
Вплоть до второй половины XX в. конфронтационная идеология была господствующей нормой политического поведения и практики. Однако трагический опыт тоталитаризма и двух мировых войн все-таки кое-чему научил человечество. Основанная на нем политика в значительной мере исчерпала свой идеологический потенциал и «оправдание». Да, собственно, едва ли не в каждой исторической эпохе можно найти подтверждение существования морального взгляда на политику. Еще Аристотель видел в политике продолжение этики, этику in concrete. А блаженный Августин писал в своем труде «О граде Божием»: «При отсутствии справедливости (вариант — «правосудия», то есть другого перевода слова justicia), что такое государства, как не большие разбойничьи шайки, так как и сами разбойничьи шайки, что такое, как не государства в миниатюре?» С XV в. гуманистическая моральная философия стала элементом системы образования. Но начало подлинного возрождения антимакиавеллизма в политической сфере можно условно датировать рубежом 60–70-х гг. уже XX в.
Первым толчком послужила прокатившаяся по Европе и Америке так называемая студенческая революция. Потом она аукнулась уотергейтским скандалом, движением, получившим название «разгребание грязи», и т.д. Моральные ценности стали играть все более заметную роль в оценке происходящего на политических подмостках. И политический класс вынужден был отреагировать на это. Было признано, что жизнеспособность и легитимность политической системы страны во многом зависит от того, насколько государственные институты и поведение высших должностных лиц соответствуют нормам общественной морали. Конечно, процесс этот не мог быть простым. Происходили и происходят весьма драматические откаты назад, в традиционную логику и парадигму политического цинизма. Последние годы мы наблюдаем в мире ряд из них. Но все же в целом политика стала предметом морали. К несчастью, пока чаще на уровне риторики, чем конкретных политических и военных решений.
В России в силу трагических особенностей ее истории процесс морализации политики и начался с запозданием, да и вообще долгое время был малозаметен. Гораздо заметнее был политический имморализм, открыто провозглашавший старый лозунг о якобы несовместимости политики и морали, при котором происходит подмена понятий политики в подлинном смысле слова и политиканства как технологического манипулирования. Этому сопутствовало разрастание в системе управления военно-бюрократических черт, что неизбежно приводит к ущемлению личных и групповых интересов людей, их конституционных прав.
По существу, мы столкнулись с попыткой вновь захлопнуть еще недавно довольно широко распахнувшуюся дверь открытого общества. „

Произошло то, о чем предостерегал Карл Поппер, считавший глубочайшей и далеко не завершенной революцией в истории переход от общества закрытого, где индивид растворен в коллективности, взамен получая иллюзию защищенности, к обществу открытому, где он свободен и должен сам принимать личные решения.
Такой переход неизбежно сопряжен со страхом свободы, с желанием вновь захлопнуть уже отворенную дверь. И, как показывает история, процесс действительно можно задержать. Но это приносит лишь новые беды, ибо вернуться в мнимый «утраченный рай» невозможно. «Чем старательнее мы пытаемся вернуться к героическому веку племенного духа, тем вернее мы в действительности придем к инквизиции, секретной полиции и романтизированному гангстеризму… нам следует найти опору в ясном понимании того простого выбора, перед которым мы стоим. Мы можем вернуться в животное состояние. Однако если мы хотим остаться людьми, то перед нами только один путь — путь в открытое общество». Антивоенная демонстрация в Чикаго, 1968 год. Фото: David Wilson.
И нам, думаю, в этом плане есть не только чего стыдиться, но и чем гордиться. Вопреки всем трагедиям и бедам нашей «печальной и многотерпеливой», по выражению Александра Герцена, истории, вопреки ламентациям о нашей якобы неизбывно рабской ментальности мы все же смогли сделать несколько важных шагов на этом пути. Мы можем, глядя в совсем недалекое прошлое, с определенной гордостью вспоминать и горбачевскую идею приоритета общечеловеческих ценностей, и полную драматизма глубоко нравственную жизнь и судьбу Андрея Сахарова, и отдельные поступки «раннего» Бориса Ельцина, а главное, то охватившее миллионы людей в конце 1980-х — начале 1990-х гг. чувство нравственного освобождения от пресса тоталитарного государства, когда общество действительно начало подниматься с колен. Поэтому именно тот период, несмотря на все его издержки и ошибки, представляется мне самым достойным и нравственно высоким в нашей истории XX в. Оказалось, что у стольких людей сохранились мужество и силы, чтобы распрямиться и заявить о себе не как о бесправных холопах, а как о Гражданах. Да, одновременно поднялось много пены и грязи. Но после всех измывательств над человеческой личностью, на которые был столь горазд «реальный социализм», удивительно не это, а противоположное: что чувство человеческого достоинства не умерло, а проявилось во вполне цивилизованных формах. Участники событий помнят ту особую атмосферу взаимоуважения и предупредительности, царившую на тогдашних митингах.
Почему тот морально-этический всплеск массового сознания оказался столь кратковременным — один из самых тяжелых и больных вопросов истории наших последних десятилетий. Но в любом случае представляется, что столь популярное в последние годы отрицание наличия в нашей культуре и ментальности значимого потенциала свободы неадекватно. Иное выглядело бы «комплексом национальной неполноценности», для чего хотя и есть некие симптомы, но нет оснований для столь фатального приговора. Академик Андрей Сахаров в зале заседаний съезда среди других депутатов. Фото: Владимир Завьялов / Фотохроника ТАСС.
О патологиях геополитического сознания
Одна из наших хронических болезней — почти мистическое одушевление государства. Ему сопутствует нагнетание имперской идеологии с рассуждениями о «российской исключительности», «всемирной миссии» и т.п. При этом расчетливо и цинично эксплуатируются естественные патриотические чувства людей, шулерски подменяемые идеями «государственного величия», «естественных» внешнеполитических интересов и целей, «славянского единства» и т.п., а также фантомные боли так называемого «постимперского синдрома». Мы, впрочем, в этом не уникальны, подобное пережили и Великобритания после распада Британской империи, и Австрия после краха империи Габсбургов, и Франция после безуспешных колониальных войн в Алжире и Вьетнаме. Но у нас он вдобавок отягощен еще и синдромом посттоталитаризма.
Эта аморальная в своей основе логика во многих отношениях находится в явном противоречии с главными векторами мирового развития, с современными представлениями о роли и назначении государства. Так называемые простые люди, наученные горьким опытом двух мировых войн, больше не согласны удовлетворяться ролями фиктивных участников политического процесса. Стремление к публичности политики — одна из главных движущих сил современной демократии. И лишь демократия может обеспечить ее хотя бы относительную моральность, хоть частичное соответствие понятиям добра и зла, честности, совести, справедливости, долга и другим моральным категориям. Как писал протестантский богослов Рейнгольд Нибур в книге «Дети света и тьмы», «человеческая способность к справедливости делает демократию возможной, но человеческая склонность к несправедливости делает демократию необходимой».
Правда, история знает некоторые примеры попыток проведения моральной политики автократическими методами (Юлий Цезарь, Людвиг Баварский, Александр I), как правило, исходившими от благонамеренных, то есть желавших народу добра монархов. То есть все оказывалось в зависимости от личных качеств автократа. Однако чаще всего такие попытки в итоге оказывались малоуспешными, а порой и заканчивались трагически. Ведь, как известно, „

«власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно».
К тому же в автократической форме правления отсутствует механизм для перехода власти от «хорошего» автократа к тоже «хорошему» наследнику.
Так что тот, кто в наше время отрицает органическую связь политики и морали, идет против ветра истории. Именно наличие либо отсутствие нравственной, моральной компоненты маркирует границу между политикой в подлинном смысле и политиканством, политическим интриганством. Как известно, если искусно лавировать, то можно какое-то время двигаться против ветра. И многое в нашей политической динамике напоминает именно такое маневрирование. Под лозунгом «поднимания с колен» произошло возрождение авторитаризма и политического аморализма с практическим лишением их под флагом «укрепления единства власти» существенной части конституционных прав и свобод.
Когда ломаются любые, пусть даже изжившие себя ценностные системы, временная нравственная аномия неизбежна. И СССР, победив внешний фашизм, проиграл в XX в. внутреннюю «войну» за создание в собственной стране условий для достойного существования Человека. И, кстати, весомая доля преступлений и аморальных поступков в пресловутые «лихие 90-е» была совершена не «простыми» людьми, а политическими «мутантами», «оборотнями», легче других скинувшими советские одежды и перекрасившимися в «людей нового времени». А затем они, использовав пусть несовершенную, но реальную свободу 1990-х для личного обогащения и преуспеяния, наловив немало «рыбки» в тогдашней «мутной воде», выплеснули «за ненужностью» и главное достижение тех лет — демократию. „

Одно из проявлений описываемой геополитической болезни — это успешная эксплуатация так называемого державного патриотизма.
На долю обитателей СССР выпали в XX в. не только физические страдания и материальные лишения. Несколько переломов пережили и психика, и моральное сознание людей. Режим на протяжении десятилетий, используя целый набор методов — репрессии, идеологическое оболванивание, подкуп отдельных групп, — формировал «советского человека». Сложился особый личностный тип. Юрий Левада назвал его homo soveticus. И хотя Система обанкротилась, но люди, взращенные ею, не исчезли. У них началась, а во многом и продолжается до сих пор жестокая морально-психологическая ломка. Потом это состояние перешло и на их детей, не испытавших «прелестей» советской жизни. Разумеется, она по-разному протекала у разных социальных групп, разных этносов и поколений. Это — предмет отдельных исследований. А для нашего сюжета важно лишь зафиксировать факт массовых личностных деформаций, связанных с девальвацией прежних ценностей и необретением новых. Общество оказалось в яме моральной аномии. Видимо, это было неизбежно. Но от этого не легче. Романтические надежды на быструю перестройку массового сознания под воздействием «невидимой руки рынка» скоро обнаружили свою утопичность. Крушению иллюзий способствовали социально-экономические и политические обстоятельства. В итоге базовая либеральная ценность — свобода — была в значительной мере девальвирована в общественном сознании. Возникла противоположная утопия — тоска по «порядку». Митинг в Москве, 1 марта 1991 г. Фотохроника ТАСС.
На такой почве патриотическая идеологема была просто обречена на успех. Но тем, кто сосредоточил в своих руках почти монопольный доступ к медийным и иным «усилителям», нужен был патриотизм особого рода, накрепко связанный с возвеличиванием государства и власти. Этот квазиэтатизм, фетишизация власти предполагает, что она есть главный, если не единственный, стержень, на котором держится общество. И отсюда государство как бы получает почти монопольное право представлять родину и народ.
Происходит шулерская подмена патриотизма естественного, то есть теплого чувства по отношению к своей стране, к ее людям, к «малой родине» «патриотизмом» в кавычках, казенным, предполагающим нерассуждающее подчинение власти и ее демонстративную поддержку. Патриотизм отнюдь не синоним верноподданности, низкопоклонства перед политическои верхушкой. На этот счет есть масса замечательных рассуждений наших великих соотечественников.
Лев Толстой в статье «Христианство и патриотизм» писал о «гипнотизации» народа посредством разжигания патриотизма, что «патриотизм есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых — отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение тем, кто во власти». А почти забытый ныне публицист Варфоломей Зайцев обрисовал в 1877 г. в статье «Наш и их патриотизм» официозную подоплеку славянофильского псевдопатриотического славословия, противопоставив ему альтернативу подлинного патриотизма: «Есть два манера любить свой народ и свое отечество. Первый манер — любить его так, как каждый из нас любит хорошее жаркое… Этот способ любви чрезвычайно психически прост и понятен всякому идиоту, почему идиотами и признается единственно нормальным. Надо сознаться, что в сравнении с этой простотой наше народолюбие и наш патриотизм представляются вещью до того сложной, что непонимание его идиотами сопровождается для них смягчающими обстоятельствами… Относясь беспристрастно к своей родине, мы видим в ней вместо сочного жаркого одну из самых обездоленных частей земного шара… Официальные патриоты заинтересованы в том, чтобы она такою и оставалась, так как и в этом виде она им представляет вкусное блюдо, снабжая в изобилии севрюжиной, морошкой и вологодскими рябчиками. Мы же заинтересованы в том, чтобы вывести родину из этого невзрачного положения». В басенной форме отвечал на тот же вопрос наиболее едкий из критиков российского казенного имперского самосознания М. Салтыков-Щедрин. Помните его сказку о маленьком кроте, который, пытаясь выбраться к свету и солнцу из холодной сырой норы, столкнулся с категорическим материнским запретом, мотивированным тем, что эта темная и сырая нора есть его отечество? Она так и называется: «Добрый патриот». В другом месте писатель ядовито замечает: «Начальство полагает, что наилучшее выражение патриотизма заключается в беспрекословном исполнении начальственных предписаний» А В.О. Ключевский, прослеживая траекторию российской истории, в которой усилению государства, как правило, сопутствовало ухудшение положения подданных, сформулировал резюме этого процесса с гениальной лапидарностью: «государство пухло — а народ хирел».
Увы, эти и другие предостерегающие голоса чаще всего заглушались риторикой иного рода, апеллировавшей не к высшим и теплым сторонам человеческих душ, а к низшим, пропитанным страхом и ненавистью ко всему «не нашему». И в ней все больше звучал державно-имперский металл, тональность, которую еще Герцен характеризовал как петербургский патриотизм, который похваляется количеством штыков и опирается на пушки.
«Тонкая красная линия» отделяет патриотизм от поначалу почти незаметного перерождения его в национализм. Дальнейшее происходит уже по иной логике — подобной движению под гору. Наш великий философ Владимир Соловьев заметил, что „

в России даже самый умеренный национализм превращается в «бешеный», неумолимо сползая по четырехступенной «лестнице»: национальное самосознание — национальное самодовольство — национальный эгоизм — националистическая ненависть. Иллюстрация: Петр Саруханов.
Изначальное доброе содержание патриотизма исчезает, уступая место шовинистической злобности по отношению к другим.
Думается, в основе многих форм национализма лежит замаскированный, по большей части неосознаваемый комплекс неполноценности. Основа его идеологии — поиск постороннего «козла отпущения», т.е. возложение ответственности за собственные беды и неудачи не на самих себя, а на неких злокозненных инородцев. Погромный потенциал такого рода «неопочвенничества» часто обращается на любые национальные меньшинства и на этнических соседей, не исключая даже и «титульную» нацию. Примеров тому, увы, немало и на территории бывшего СССР, и в самой России. Проблема эта настолько сложна и болезненна, что ее никак нельзя обсуждать «походя». Потому замечу лишь, что комплекс национальной неполноценности, казалось бы, уж никак не должен быть присущ нашей великой нации, у которой есть необъятное поле деятельности по «обустройству» собственной жизни без поиска внешних «злоумышленников», якобы задумавших сгубить наш огромный народ с многовековой культурой и живущий на богатейшей земле.
Тем не менее тесно сопряженный с национализмом «стихийный народный империализм» — эмпирический факт, от которого не уйти. (Это явление носит интернациональный характер и свойственно, например, французскому, а до 1945 г. — и немецкому массовому сознанию, думаю, не меньше, чем российскому.) Нередко можно слышать, как некий обыватель интуитивно рассуждает почти в классических геополитических категориях. Применительно к азиатской части бывшего СССР упор делается на «цивилизаторскую миссию» России; применительно же к Восточной Европе и странам Балтии главный тезис звучит приблизительно так: «Мы-де их освободили, а они, неблагодарные, не захотели жить по-нашему!» При этом почему-то не приходит в голову, что «освобождение», сопровождающееся стремлением принудить «жить по-нашему», называется не столь возвышенно, а иначе. В том же ряду надо рассматривать и так называемую стихийную низовую имперскость, не без лукавства подверстываемую к государственничеству. Одно время ее очень активно муссировали. Аж директор Эрмитажа в этом оскоромился.
Могут возразить, что вся эта народная империалистическая психология сложилась отнюдь не спонтанно, а внушена по идеологическим каналам. Однако это справедливо лишь отчасти. Как свидетельствует история мощнейшей советской системы массовой пропаганды, она бывала эффективной, лишь когда ей удавалось «оседлать» уже существовавшие в массовом сознании представления. И тогда она лишь усиливает глубинные стереотипы традиционалистского сознания, отражающие настороженную неприязнь ко всякого рода «чужакам», и, манипулируя, направляет ее против того «врага», возмущение которым в данный момент больше всего отвечает потребностям текущей политики. К тому же пропагандистское воздействие как минимум двухслойно. Наряду с идеологией официальной существует и слой теневой, латентный. Он обычно используется для продвижения идей и образов, чересчур одиозных для их прямой пропаганды через возвеличивание определенных символических исторических фигур и их действий. И по своему воздействию теневая идеология эффективнее пропаганды прямой, лобовой.
А поскольку вся эта проблематика тесно связана с более широкой темой — с извечным антиличностным характером российской государственности, то время обратиться к истории.
Окончание следует
Александр Оболонский]]> Thu, 17 Apr 2025 16:10:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/17/malinovyi-pidzhak https://gorby.media/articles/2025/04/17/malinovyi-pidzhak Какое влияние на театр и моду оказал петух, чем пахли духи Льва Толстого, почему рога в костюме шутов заменили ослиные уши, зачем Чуковский придумал для поэтов-футуристов термин «свинофилы» и многое-многое другое, расширяющее наши представления о мире, знает историк моды Марина Скульская. Ее книги «Мода. Самое человечное из искусств», «Адам и Ева. От фигового листа до скафандра», «Мода и театр. От охотничьих плясок до фэшн-шоу», «История нижнего белья. От набедренной повязки до мини-юбки» полны красок, запахов, стихов, красоты и роскоши. Исторические анекдоты здесь соседствуют с научными выкладками, древние обычаи объясняют сегодняшнюю реальность.
Сегодня она рассказывает о символике цветовых нюансов, объясняя, почему именно малиновые пиджаки стали необходимым удостоверением силы и богатства «новых русских» в 90-е годы. Кадр из фильма «Жмурки».

В тот момент, когда она уже готова была закричать, с металлическим человеком произошла удивительная трансформация. Сначала на его сверкающих ляжках появились полосатые трусы очень домашнего вида, потом белая майка, затем его тело приобрело нормальный цвет загорелой человеческой кожи и сразу же вслед за этим облеклось в канареечные брюки, рубашку с полосатым галстуком и дивной красоты малиновый двубортный пиджак с золотыми пуговицами. Только тут Мария успокоилась.
Виктор Пелевин. «Чапаев и Пустота», 1996
Когда роман Пелевина вышел в свет, стиль «новых русских» уже клонился к закату. Борсетки (пухлые кожаные сумочки для денег и документов), «котлы» (часы Rolex) и «голды» (массивные золотые цепи, которые носили в том числе и под полупрозрачными черными сетчатыми футболками) еще долго не сдавали своих позиций, но малиновые пиджаки — пылающие знамена богатых и успешных — остались в прошлом.
Несколько драматических событий зимы 1991-го способствовали зарождению культа малиновых пиджаков: окончательный распад СССР, открытие границ, легализация валютных операций, показ весенне-летней коллекции Versace и введение униформы для лучших игроков «Что? Где? Когда?».
Свободная торговля открыла невероятные возможности для предприимчивых людей в мире бизнеса и криминала. Как и в другие времена, нуворишам хотелось громко заявить о стремительном взлете на вершину социальной иерархии, тем более что удержаться на этой вершине, сохранив капитал, свободу и жизнь, было практически невозможно. Малиновый пиджак в этом смысле был знаком бравады, позерства, мулетой тореадора, дразнящей быка.
Как раз в этот судьбоносный момент Владимир Ворошилов, автор, режиссер, блестящий ведущий «Что? Где? Когда?», решил преобразовать легендарную игру в «интеллектуальное казино» и ввел новое правило красного пиджака, которым награждали лучшего игрока, переходившего в разряд небожителей — «Бессмертных членов клуба». В те времена проигравшая команда навсегда выбывала из игры, но на «бессмертных» это правило не распространялось. Передачу смотрела вся страна, знатоки были настоящими звездами, и, несомненно, их стилю хотелось подражать. Манера их игры была свободной и дерзкой — в духе времени: в 1992-м Александр Друзь, Федор Двинятин и Алексей Блинов, капитан команды, поставили на кон помимо 25 000 выигрыша свои красные пиджаки и проиграли. „

Советский человек привык к унылым цветам грусти и безысходности, а «новым русским» хотелось всего самого броского, чрезмерного, завидного. Но почему именно малиновый цвет стал символом преуспевания в новой России? Александр Друзь и Максим Поташев во время съемок «Что? Где? Когда?». Фото: архив.
Красный — один из главных сакральных цветов в истории мировой культуры, связанный с солнцем, жизнью, бессмертием. Его использовали в священных ритуалах, окрашивали им напитки, одежду, тело, предметы культа. Как минимум с XVI века до нашей эры красный считается символом роскоши. Лучший краситель изготавливали по крито-микенской технологии в городе Тир в Финикии, буквально: «стране пурпура», как называли ее древние греки.
Пурпур (лат. purpura, рус. «багрянка») добывали из раковин брюхоногих моллюсков. Плиний Старший в «Естественной истории» подробно описывает трудоемкий процесс получения самой дорогой краски древности: «Вылавливают багрянок при помощи особых маленьких кузовов с редким плетением, забрасывая их в открытое море. В такие кузова кладут в качестве приманки раковины, которые кусаются, сжимая свои створки». Красящее вещество с солью в течение десяти дней подогревают в свинцовых сосудах, снимая пенку. Затем состав процеживают и на пять дней «опускают в него отмытую шерсть, чтобы посмотреть, во что она окрасится, и до тех пор, пока краска не приобретет желаемый оттенок, жидкость продолжают подогревать. Алый цвет ценится меньше, чем темно-красный Особенно ценится тирский пурпур цвета густой крови, когда он выглядит темно-красным, если смотреть прямо на поверхность окрашенной ткани, и блестит, если смотреть на нее сбоку, а потому и Гомер называет кровь «пурпурной».
Булгаков использует именно эту ассоциацию в «Мастере и Маргарите»: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат». .
Красную подкладку для шинели выбирает в рассказе «Герой-барыня» (1884) Чехова несчастный генерал, которого разбивает паралич как раз после получения высокого звания: «Идет по Тифлису, растопыривает фалды, как крылья, и показывает публике красноту. Знай, мол, кого видишь! Целый день по городу шкандыляет и хвастает подкладкой… Только и было у него, друга, радостей. В баню пойдет и разложит пальто на лавке подкладкой вверх… Утешался, утешался как малый дитё, да и ослеп от старости. Наняли ему человека по городу его водить и подкладку показывать… Идет слепенький, седенький, еле-еле телепкается, о воздух спотыкается, а у самого на лице гордыня написана!» Приставили к нему вдову помогать, и она взяла, «стервоза, да и отпорола его красную подкладку себе на кофту, а вместо красной подкладки серенькую сарпинку подшила. Идет мой Петр Петрович, выворачивает перед публикой свое пальто, а сам, слепенький, и не видит, что у него вместо генеральской подкладки сарпинка с крапушками!»
Палитра пурпура могла варьироваться от черного до фиолетового, от темно-синего до вишневого. Для окраски 1 кг шерсти требовалось 200 г пурпура — это 3 кг красителя-сырца и примерно 30 тысяч раковин. Баснословную цену на пурпур также оправдывала его невероятная стойкость — цвет не выгорал на солнце и не тускнел после стирки. Самой шикарной считалась ткань, окрашенная дважды. „

У Гомера в пурпурные мантии облачены Одиссей и царь Агамемнон; Пенелопа ждет супруга, «нити пурпурные тонко суча».
В Древнем Риме также любовались красотой пурпура, но наполнили его и новыми смыслами. Это цвет высокого социального статуса, доступный только мужчинам — гражданам Рима. Пурпурный плащ — привилегия императора. Пурпурная тога, расшитая золотом, — знак славы триумфатора. Тога с широкой пурпурной полосой — официальный наряд госслужащих: магистратов, судей, казначеев, сборщиков налогов. Сенаторов и всадников отличает еще и туника с двумя вертикальными пурпурными полосами, идущими от ворота.
«После смерти, лишенный всей роскоши, — пишет Лукиан о тиране, — он показался мне очень смешным, но еще больше смеялся я над самим собою, над тем, какие пустяки возбуждали мое удивление, как я измерял его счастье по запаху кушаний и считал счастливым на основании одежды, окрашенной кровью раковин из Лаконского залива». Кадр из мини сериала «Мастер и Маргарита».
Множество «гордых» пурпурных одежд в «Энеиде» Вергилия. Златотканые плащи с пурпурным узором служат почетной наградой в состязаниях — подобно красным пиджакам «бессмертных» игроков «Что? Где? Когда?». Эпитеты пламенные: «Пурпуром тирским на нем шерстяная пылала накидка». У Гоголя есть похожие сравнения в повести «Вечера на хуторе близ Диканьки»: «Красный цвет горит, как огонь, так что не нагляделся бы!»; и еще: «красные, как жар, шаровары». Юрий Тынянов в «Смерти Вазир-Мухтара» позволил себе историческую вольность: облачил Чаадаева в халат несуществующего цвета «московского пожара».
Древнеримскую пурпурную традицию наследовала Византия. В европейской культуре насыщенные оттенки красного полюбились королевским особам и знати, святым и кардиналам (цвет крови Христовой), военным и придворным.
Людовик XIV расширил сферу применения царственного цвета и ввел в моду обитые красным сафьяном каблуки, отсылавшие к пурпурным сапогам древнеримских и византийских императоров. Экстравагантная обувь канула в Лету вместе с «королем-солнцем», но выражение «красный каблук» еще два века оставалось в европейских языках для определения людей высокого полета. .
Е.П. Янькова вспоминала, как после воцарения Александра I «знатные старики» еще долго носили костюм времен своей молодости, и в том числе красные каблуки. «Красные каблуки означали знатное происхождение; эту моду переняли мы, разумеется, у французов, как и всякую другую; Это очень смешное доказательство знатности полюбили и у нас, в особенности знатные царедворцы: разве им можно не отличиться от простого люда?»
Пушкин упоминает красные каблуки в «Арапе Петра Великого»: «Француз-камердинер подал ему башмаки с красными каблуками, голубые бархатные штаны, розовый кафтан, шитый блестками; в передней наскоро пудрили парик…». И в «Евгении Онегине»:
Разврат, бывало, хладнокровный Наукой славился любовной, Сам о себе везде трубя И наслаждаясь не любя. Но эта важная забава Достойна старых обезьян Хваленых дедовских времян: Ловласов обветшала слава Со славой красных каблуков И величавых париков.
Ниагаров, герой рассказов Катаева (1923–1927), носит вызывающе яркие «остроносые малиновые туфли». А Остап Бендер у Ильфа и Петрова гордится малиновыми башмаками, «к каблукам которых были привинчены круглые, изборожденные, как граммофонная пластинка, резиновые набойки»: «Под утро он ввалился в номер, разулся, поставил малиновую обувь на ночной столик и стал поглаживать глянцевитую кожу, с нежной страстью приговаривая:
— Мои маленькие друзья».
Красные каблуки Людовика XIV переосмыслил наш современник — Кристиан Лубутен. В 1992 году он разрабатывал прототипы первых «лодочек» и остался недоволен традиционной черной подошвой, которая, с его точки зрения, выглядела «тяжелой». Если верить Лубутену, он позаимствовал красный лак у ассистентки и с его помощью изменил современную моду. Красная подошва — самая узнаваемая, желанная и, разумеется, самая подделываемая в мире. Среди источников вдохновения дизайнера помимо обуви легендарного французского монарха — «квартал красных фонарей», костюм тореадора, кабаре «Мулен Руж» и Folies Bergеres, в котором Лубутен работал в юности. Одна из множества звездных коллабораций Chrisitian Louboutin — полностью красные туфли для Джуда Лоу в сериале «Молодой папа». „

Красный в русской культуре — синоним красивого. Это цвет праздника, счастья, любви, жизни, а также мощный оберег от дурного глаза и потусторонних сил.
Красный в традиционном костюме XIII–XV веков — самый любимый: для одежды, вышивки, аксессуаров, головных уборов, обуви. Далее идет черный, и только затем зеленый, желтый, синий, белый.
После Петровских реформ красный перешел в разряд цветов высокого социального статуса. Вельможи предпочитали бархат и шелк именно этой палитры в сочетании с богатым золотым шитьем. Пик моды пришелся на правление Павла I. Графиня В.Н. Головина вспоминала: «Красный цвет, любимый Лопухиной (фавориткой. — М. С.), стал любимым цветом императора Павла, а значит, и двор стал отдавать ему предпочтение. И офицеры, и все придворные, за исключением прислуги, носили этот цвет».
В пушкинскую эпоху оттенки пурпура были в большой чести у дам. Малиновый берет Татьяны — модный аксессуар, который можно увидеть на портрете графини Е.К. Воронцовой кисти Джорджа Хейтера (1832). Накануне женитьбы, в 1830 году, Пушкин писал в посвященном ей стихотворении «Прощание»:
В последний раз твой образ милый Дерзаю мысленно ласкать, Будить мечту сердечной силой, И с негой робкой и унылой Твою любовь воспоминать. Портрет графини Е.К. Воронцовой. Худлжник: Дж. Хейтер, 1832 год.
Береты, подобные изображенному на портрете Воронцовой, описывал в 1829 году «Московский телеграф»: «Цвет, известный под именем еminence (кардинал. — М. С.), есть красно-пурпуровый. Гладкий бархат сего цвета употребляют на тоги, береты и плащи». В другом номере сообщалось, что на одной даме в театре «заметили огромнейший берет из пунцового бархата с белыми перьями, окруженный бриллиантовою гирляндою винограда».
«Ужели, — думает Евгений, — Ужель она? Но точно… Нет… Как! из глуши степных селений…» И неотвязчивый лорнет Он обращает поминутно На ту, чей вид напомнил смутно Ему забытые черты. «Скажи мне, князь, не знаешь ты, Кто там в малиновом берете С послом испанским говорит?» Князь на Онегина глядит. «Ага! давно ж ты не был в свете. Постой, тебя представлю я». — «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Из тысячи модных аксессуаров Пушкин выбирает лишь один — малиновый берет, который мгновенно запоминается и которого вполне достаточно для того, чтобы представить себе безупречную светскую даму эпохи. Английское слово «вульгарный» еще не вошло в русский язык, но Пушкин часто его использовал:
Никто б не мог ее прекрасной Назвать; но с головы до ног Никто бы в ней найти не мог Того, что модой самовластной В высоком лондонском кругу Зовется vulgar. (Не могу… Люблю я очень это слово, Но не могу перевести; Оно у нас покамест ново, И вряд ли быть ему в чести. Оно б годилось в эпиграмме…
В главе «Княгиня Лиговская» («Герой нашего времени») Лермонтов иронизирует над самыми разными модами и светскими типажами. Не щадит он и образ пушкинской Татьяны: на званом обеде Печорин оказывается рядом с дамой в малиновом берете с перьями и «с гордым видом, потому что она слыла неприступною добродетелью». Поддерживая разговор о разуме и чувствах, Печорин заявляет: «Теперь по чести я готов пожертвовать самою чистейшею, самою воздушной любовью для 3 т[ысяч] душ с винокуренным заводом и для какого-нибудь графского герба на дверцах кареты! Надобно пользоваться случаем, такие вещи не падают с неба! Не правда ли? — Этот неожиданный вопрос был сделан даме в малиновом берете. Кадр из сериала «Молодой папа».
Молчаливая добродетель пробудилась при этом неожиданном вопросе, и страусовые перья заколышались на берете. Она не могла тотчас ответить, потому что ее невинные зубки жевали кусок рябчика с самым добродетельным старанием: все с нетерпением молча ожидали ее ответа».
Сергей Довлатов писал моей маме, Елене Скульской, в 1978-м: «Если обнаружите у Лермонтова строчку ничтожного значения, я буду абсолютно раздавлен. А если уж долю безвкусицы («необходимую»), то я откажусь от намерения эмигрировать и остаток дней (дней восемь) посвящу апологетизации безвкусицы. Надену малиновые эластиковые дамские брюки (стиль юной Клюхиной), вышью на жопе Христа, вытатуирую на лбу слово «Евтушенко» и сфотографируюсь группой у памятника «Русалка»…
Но вернемся к малиновым пиджакам. В 1820-х цветные фраки (коричневых, синих и зеленых оттенков) стали постепенно уступать место романтическим черным, когда-то считавшимся исключительно траурными. Этот эстетический перелом волновал многих современников.
В «Исповеди сына века» (1835) Альфред де Мюссе с горестью заключает: «Не следует заблуждаться: черный костюм, который в наше время носят мужчины, это страшный символ. Чтобы дойти до него, надо было один за другим сбросить все доспехи и, цветок за цветком, уничтожить шитье на мундирах. Человеческий разум опрокинул все эти иллюзии, но он сам носит по ним траур, надеясь на утешение».
Рассуждения Подколесина в «Женитьбе» Гоголя не так мрачны. Заказывая фрак для свадьбы, герой рассуждает: «Я того мнения, что черный фрак как-то солиднее. Цветные больше идут секретарям, титулярным и прочей мелюзге, молокососно что-то». .
Мечты Чичикова о роскошном фраке «цветов темных, оливковых или бутылочных с искрою, приближающихся, так сказать, к бруснике» должны были вызывать смех у современников Гоголя, поскольку красные кафтаны вместе с красными каблуками в это время уже остались в далеком прошлом. К примеру, Е.П. Янькова рассказывала о соседе Шокареве: «Как сейчас вижу, в кафтане брусничного цвета, напудренный и с пучком; так он и дожил свой век, не переменив моды».
Однако претензии Чичикова простираются дальше. «Покажите мне, — обращается он к купцу, — сразу то, что вы напоследок показываете, да и цвету больше того… больше искрасна, чтобы искры были».
Мариенгоф в «Романе без вранья» с искренним восторгом описывает Шаляпина в 1922 году: «Несколько поодаль стоял человек почти на голову выше ровной черной стены из людей. Серая шляпа, серый светлый костюм с красной искоркой, желтые перчатки и желтые лаковые ботинки делали его похожим на иностранца. Но глаза, рот и бритые, мягко округляющиеся скулы были нашими, нижегородскими. Тут уже не проведешь никаким аглицким материалом, никакой искоркой на костюме, никакими перчатками — пусть даже самыми желтыми в мире». Федор Иванович, заметим, был чрезвычайно щепетилен в вопросах стиля и заказывал костюмы исключительно у мастеров знаменитой лондонской Savile Row. „

Фрак Чичикова «брусничного цвета с искрой» — это первый малиновый пиджак в русской истории, придуманный Гоголем за 160 лет до его появления в реальной жизни. ]]> Wed, 16 Apr 2025 12:35:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/16/antiutopiia-kak-obraz-zhizni https://gorby.media/articles/2025/04/16/antiutopiia-kak-obraz-zhizni Живем внутри антиутопии, пишем антиутопии, читаем антиутопии… Это, видимо, одна из форм психологической защиты: перебирать, примерять варианты. Пугаться и ужасаться, на­деясь на лучшее. В сегодняшнем книжном обзоре — три свежие отечественные антиутопии и актуальнейший новый роман Салмана Рушди о том, как насилие меняет картину мира. .
Очищение от страстей . Алексей Конаков
Табия тридцать два. Роман. М.: Individuum, 2024
То, о чем никогда не предупреждали ни Ванга, ни Нострадамус, ни прочие особо информированные эксперты, свершилось.
В результате не до конца известных нам событий случилось. Страшное случилось. Странное. Невозможное случилось — Кризис и Переучреждение.
На дворе 2081 год. После Кризиса середины 20-х годов XXI века Россию отправили в Карантин — на столетие изолировали от остального мира: ни въехать, ни выехать, самый железобетонный из всех железных занавесов. Армию нельзя, интернет отключить, компьютеры туда же, никаких новых продвинутых технологий. Плюс громадная контрибуция сырьем и ресурсами.
На просторах почти одной шестой осталось от силы четыре десятка обитаемых городов. Все стремятся либо в столицу, либо — как герой «Табии» Кирилл — в Северную столицу, там хотя бы есть возможности для учебы и работы. И жить полегче. С электричеством напряг, хотя уже лучше, чем лет тридцать назад. Автобусы ходят редко, зато поезда по расписанию. А что метро в Москве работает аж до одиннадцати вечера — из разряда городских легенд для наивных провинциалов: вечером только ножками, ножками. Нынешняя молодежь не пялится в гаджеты, само слово забыто, мобильные телефоны исключительно кнопочные, функция эсэмэс — единственная дополнительная опция. Из поколения, которое еще помнит, что такое интернет и повальная компьютеризация, остались единицы.
Населения, конечно, поубавилось. Но это с чем сравнивать. Юным сравнивать не с чем, они живут, слава Каиссе, в полной гармонии с собой и миром — дебют, миттельшпиль, эндшпиль, рокировка…
В Кризис, когда прежнее мироустройство рухнуло, люди начали искать виноватых.
Не само же собой так случилось, кто-то же виноват? Стоит только хорошенько задуматься — ответ очевиден, откуда эти проклятые вопросы, откуда рефлексия, откуда агрессия: все эти войны и миры, хождения по мукам, герои нашего времени и прочие евгении онегины, когда даже соперничество за сердце дамы разрешают с помощью дуэлей — насилие в чистом виде! Во всем виноваты поэты и писатели с их нездоровыми фантазиями, эмоциями, страстями. Долой литературоцентричность! Всю русскую литературу — долой! Свято место пустым быть не должно — нужны новые очертания посткризисной мирной России. Что делать? Лидеры нации понимали, что такую брешь в идеологии и сознании надо заполнить. Думали, перебирали, прикидывали, примеряли: хоккей, балет… Не то.
Шахматы! Тут вам не эмоции, а очищенное от страстей человеческих рацио.
Шахматы структурируют мышление, направляют агрессию в мирное русло, эффективная и полезная сублимация. К тому же в шахматах есть интрига и бесконечное множество вариантов. Это состязание в чистом виде, без крови и жертв. Пусть дети вместо будоражащих незрелые умы романов изучают великие шахматные партии, биографии и творческое наследие великих русских шахматистов. Пусть на месте ядовитого бурьяна словесности возникнут ухоженные шахматные поля.
«Якобы пылкая любовь россиян к своим национальным писателям была фантомом, фата-морганой; стоило лишить литературу государственной поддержки, отменить школьную зубрежку стихотворений, переставить в библиотеках томики Пушкина и Лермонтова со средней полки на верхнюю — и сразу же выяснилось, что «великие авторы» никому не нужны».
Словесность корчевали без пощады — книги, тексты, строфы под запретом, переименовали улицы и города, показали ничтожность чудных мгновений и нерукотворных памятников.
А чтобы неповадно — никаких ассоциаций; все помнят, как была со стыдом уволена барышня, которая, как она уверяла, совершенно случайно, но прилюдно на правую руку надела перчатку с левой руки.
Печальная антиутопия молодого питерского культуролога Алексея Конакова — одна из самых значимых книг прошлого года. Короткая мощная изящная интеллектуальная игра. Игра со смыслами, стереотипами и множащимися ассоциативными рядами. Автор детально продумал новый дивный шахматный мир, создал интересную — неожиданную — интригу, чисто шахматную при этом — и человеческую, и этически острую, нестерпимую, опасную и бессмысленную.
«Табия тридцать два» — точная по интонации мастерски сделанная стилизация в духе лучших советских повестей конца 30-х годов прошлого века, в которых юные пламенные идеалисты сталкивались с несовершенствами своего идеального мира и побеждали.
Тут катарсиса не будет, не надейтесь. И все жертвы напрасны. . Алексей Иванов
Вегетация Роман. М.: Альпина.Проза, 2025
— Здравствуй, брат!
Занавес, то есть конец. Так завершается «Вегетация».
— В чем сила, брат?
В лесе, точнее, в деревьях, которые уже больше, чем деревья. Из них добывают бризол — актуальный источник энергии, на котором теперь держится мировая экономика. Для превращения древесины в «новую нефть» очень подошли уральские металлургические предприятия, построенные в советские еще годы, несложная модификация — и все работает. Откуда дровишки? Вестимо откуда — из сибирской тайги. Чтобы на месте срубленных быстро появлялись новые, китайцы запустили спутники с излучателями: вот он, истинный прорыв и ноу-хау: благодаря излучению деревья растут в разы быстрее.
Всем должно быть хорошо: одни валят и пилят, другие перерабатывают, третьи доход имеют. Вот только у излучения, как часто случается в продвинутых технологиях, оказались незапланированные побочки. Влияет оно кроме флоры и на хомо сапиенсов, защита существует, только не для всех. Как выясняется по ходу повествования, излучение спровоцировало мутацию мицелия, который в симбиозе с деревьями-акселератами обзавелся коллективным разумом.
Тут необходимо оговориться: теоретическая «естественнонаучная» подоплека изложена несколько раз, каждый из персонажей предлагает свое понимание. Но факт: некоторые деревья, их называют «вожаками», стали мыслящими, обладают уникальными свойствами и, если срубить и продать кому надо, стоят диких денег. Внешне ничем не отличаются от неразумных собратьев. Распознать их могут только «бродяги» — люди, измененные излучением. Они — самый редкий и ценный ресурс для конкурирующих бригад лесорубов. А еще в мутировавшей тайге водятся безумные машины, чьи электронные мозги подчинил себе «мыслящий мицелий»…
Китай? Спутники? Бризол? Взбесившиеся трансформеры? Мыслящий мицелий?
Китайский спутник — потому что сорок лет назад, в начале 20-х годов ХХI века, пришлось пойти на крайне невыгодные условия. То ли война, то ли еще какая катастрофа — не ясно.
Для симбионтного дендроразума вектор развития: «ты меня породил — я тебя уничтожу». Алчные человеки сами запустили этот «троянский гриб», цель которого — очистить свою нечеловеческую экосистему от чужих, людям тут нет места.
Что-то все это напоминает. Полный список приводить скучно — слишком много прямых и косвенных заимствований. Начиная с «Хлорофилии» Андрея Рубанова и до совсем очевидных «Улитки на склоне», «Дня триффидов» и толкиновских энтов. Нормально, творческий процесс, но только в случае сотворения из заимствованных идей и образов своего оригинального. Тут оригинального не случилось.
Громкая рекламная кампания обе­щала актуальную антиутопию. «Антиутопическая» составляющая в данном случае — искусственная добавка, неидентичная натуральной, типа глутамата, «усилитель вкуса», вызывающий несварение. Убери актуализацию — ничего не изменится. Неоправданное обильное использование мата (лесорубы, видимо, наследники сапожников) — средство того же рода, ни остроты, ни правдоподобия не добавляет.
«Вегетация» на самом деле — нарочито актуализированная хоррор-бродилка для мальчиков старшего и среднего предпенсионного возраста. Затянутая, с явными композиционными провалами, предсказуемым сюжетом, одномерными малосимпатичными героями. Зато с большим продуманным коммерческим потенциалом: готовый сценарий для сериала и, до кучи, компьютерной игры.
Лучшее, что в ней есть (надо же найти что-то хорошее), — поэтичные описания тайги (это прежний Иванов иногда позволяет себе лирические отступления) и впечатляющие битвы безумных машин: тут и драйв, и динамика, и драматургия. Такое впечатление, что только это автору и было по-настоящему интересно. Нечеловеческий разум начинает и выигрывает.
Братья, как и обещано в финале, будут. Целых три. Но стоит ли ради этого роман городить. . Алексей Сальников
Когната М.: РЕШ, 2024
Добро пожаловать в мир мартышек и каракатиц!
Мир этот, по правде говоря, не очень-то добрый, совсем неуютный, но вполне обжитой. Что ж делать, какой мир достался, такой и приходится обживать.
Мартышками и каракатицами называть главных его обитателей тоже не совсем хорошо, неполиткорректно, уничижительно… Каракатицы называют мартышек мартышками за то, что болтливы, суетливы и достаточно волосаты, не как йети какие-нибудь, но волосы на теле имеются. Мартышки называют каракатиц каракатицами в основном за цвет крови, синяя у них кровь, а кожа чистая, гладкая, из волос только брови и шевелюра.
Разбираемся дальше. И те, и другие выглядят, как люди, хотя те, кого обзывают каракатицами, — по существу, драконы. Ни хвостов, ни чешуи, ни костистых лап. Летать могут, огнедышать тоже, но при определенной диете, мясной, разумеется, однако мясо есть не всегда и не у всех, не все достойны. Что еще? При низкой температуре замедляются, могут впасть в спячку.
Ну а мартышки — это просто люди, конечно. Кровь красная.
У людей — диктатура пролетариата позднесталинского образца, с гэбэшниками, стукачами, доносами и прочими прелестями.
У драконов — развитой феодальный капитализм. Рулят и борются за влияние несколько древних знатных кланов — междоусобица, ясное дело.
Противостояние двух рас время от времени входит в острую фазу. Не так давно, за десяток лет до описываемых событий, между ними случилась война, короткая и жестокая, реки крови, красной и синей. По части злодейств противоборствующие стороны друг друга стоили. Убивали невоенных и невинных без разбора. У Костика, одного из главных героев, драконы сожгли родную хату, в буквальном смысле — деревенской дом бабушки и дедушки, где он проводил летние каникулы, — а стариков убили. Его бы тоже убили, но драконы практиковали старинный обычай — забирать людских детей и превращать сначала в оруженосцев, а потом в драконов. Как конкретно, с точки зрения биологии, не спрашивайте. Автор сам до конца не разобрался. Скорее всего, перевоплощение психоэмоциональное. Тем не менее между драконами и перевертышами возможен союз, и даже детки рождаются.
Когда стало окончательно понятно, что победа в войне сомнительна, драконы, как более просвещенные и технически развитые, отделили свой мир от мира людей зеркалом. Почти непроницаемым, какая-то хитрая физика.
Но все-таки людям и драконам приходится взаимодействовать — полная изоляция соседей даже в параллельной реальности невозможна: дипломатические миссии, разведывательные, личные. Для этого есть субъекты, которым удается ходить сквозь зеркало и даже водить других. Костя — один из них: в плену в дракона не перевоплотился, вернулся, служит в компетентных органах и по производственной необходимости — сталкер. Сейчас ему требуется сопровождать девочку-дракона по имени Когната, которую сам он и спас во время секретной операции.
Хитроумный фантазер Алексей Сальников придумал занятную реальность перевертышей, вынужденных предателей, честных убийц, фанатиков, праведников… Есть даже симпатичный танк Вадик и обаятельный людоед-вегетарианец. Мир пока не вполне полноценный, набросок мира, непрописанный, недорисованный, эскиз.
Формально — фэнтези, увлекательная страшная сказка для взрослых.
По существу — суперактуальная антиутопия про бессмысленную войну, от которой все устали, про надуманное противостояние, про сходство-несходство мыслящих существ, по духу близкая Стругацким, куда без них.
Непрорисованность легко объяснить спецификой проекта; «Когната» начиналась как аудиосериал, который выкладывали по главам. Отсюда небрежность, оборванные сюжетные линии. Однако главное — есть мир, вполне живой, с надеж­дой на полноценное продолжение.
Выжить за 27 секунд . Салман Рушди
Нож. Размышления после покушения на убийство Перевод с английского Анны Челноковой. М.: Corpus, 2024
Что можно успеть за двадцать семь секунд?
Прочитать молитву, признаться в любви, прочесть вслух сонет Шекспира, написать короткую эсэмэску другу, взглянуть на звездное небо… Вариантов бесконечное множество. Салман Рушди на собственном опыте узнал, что за двадцать семь секунд можно почти лишиться жизни под градом ножевых ударов.
«Нож входит в левую руку. А потом в тело, в шею, в грудь, в глаз. Удары сыплются без остановки. Всего их было десять».
Врач потом скажет, что ему очень повезло. Повезло, что напавший не имел представления о том, как убить человека ножом. Повезло, что рядом оказался человек, даже не врач, который все время, пока летел на вызов санитарный вертолет, зажимал рану и не дал истечь кровью. Повезло еще во многом. Поэтому мы сейчас можем читать книгу, написанную после.
Книга во всех отношениях необычная, не укладывается в привычные жанровые рамки. Не роман, не мемуары, даже не исповедь, хотя в ней множество личного, откровенного, интимного. Порой даже слишком много. Как воспринимать «Нож» в контексте творчества Рушди и в контексте времени — к этому мы еще вернемся.
Структура текста — это важно для восприятия и понимания — центробежная и центростремительная. Все исходит из одной точки и в нее возвращается — вечер 12 августа 2022 года, город Чатокуа, штат Нью-Йорк. В пространстве повествования Рушди снова и снова оказывается на сцене во время публичной лекции и переживает нападение. Нож станет причиной и символом, разделившим жизнь на до и после. Особенно часто автор размышляет о том, что он видел, думал, чувствовал в тот роковой момент. И странствует по волнам ассоциаций, которые возникают внутри и вокруг роковых двадцати семи секунд.
«Кое-кто из публики — не желая расставаться с собственной картиной мира и видеть то, что на самом деле происходило, — решил, что нападение было своего рода перформансом, призванным наглядно продемонстрировать проблему безопасности писателей, обсудить которую мы собрались».
Картина мира самого Рушди в первый раз коренным образом изменилась в 1988-м, после выхода четвертого романа. Сорокаоднолетний уроженец Бомбея, выпускник исторического факультета Кембриджа, имеющий ныне гражданство Великобритании и Соединенных Штатов, обрел мировую известность и получил смертный приговор, до сих пор не отмененный. За книгу, за слова, за фантазии. Общественный резонанс был широчайший, именно тогда с новой силой возобновились дискуссии о границах свободы слова. И мнения разделились. Потом были и трагедия Charlie Hebdo, и теракты, и покушения, напрямую связанные с разным пониманием этих границ. Нынешняя «новая толерантность» — отчасти следствие тех яростных споров.
История известная, нет смысла повторять. Возможно, не все помнят вот что. Автор «Сатанинских стихов» как человек западной культуры мог предположить, что его творение примут не все, что будут недовольные, возмущенные, но никак не ожидал такой острой реакции, такой лютой ненависти, таких для себя последствий. И, после двух лет преследований и остракизма, сам сделал шаг навстречу. В начале 1990-го в прессе было распространено тщательно выверенное заявление писателя с подробными извинениями, заверениями в верности исламу и обещанием запретить переиздание романа.
«Я признаю, — писал он в заявлении, — что мусульмане по всему миру искренне возмущены публикацией моего романа. Я глубоко сожалею о том, что эта книга причинила страдания честным последователям ислама. Мы живем в мире, в котором существует множество конфессий, и этот случай напоминает нам о том, что мы все должны помнить о чувствах других людей».
Ответ тогдашнего, уже нового, лидера Ирана поразил многих. Суть ответа такова: отменить фетву может только тот, кто ее издал. Раз Хомейни мертв, то и приказ об убийстве Рушди остается в силе: «Даже если Салман Рушди раскается и станет самым благочестивым человеком всех времен, каждый мусульманин обязан использовать все свои силы, жизнь и богатство, чтобы отправить его в ад».
С тех пор писатель жил в состоянии постоянной угрозы, скрывался, менял адреса, редко появлялся в публичных местах, всегда неожиданно и только с охраной. Спустя 35 лет он согласился выступить в Чатокуа.
«За эти годы я не раз представлял себе, как мой убийца отделяется от публики на том или ином сборище и движется в мою сторону, ровно так же, как сейчас. Так что моей первой мыслью, когда я увидел эту приближающуюся ко мне смертоносную тень, было: «Ну вот и ты. Ты пришел». Рассказывают, что последними словами Генри Джеймса стала фраза: «Ну вот и оно, выдающееся событие!» Смерть приближалась и ко мне, но она не показалась мне выдающимся событием. Она показалась мне анахронизмом. Моей второй мыслью было: «Почему сейчас? Неужели это правда? Столько времени прошло. Почему сейчас, после стольких лет?» Вне всякого сомнения, мир изменился, и эта история осталась в прошлом. Но он был здесь — ко мне стремительно приближался своеобразный путешественник во времени, смертоносный призрак из прошлого».
«Размышления…», в частности, и о том, как насилие меняет картину мира. Для человека, подвергшегося насилию, как в случае нашего героя, картина не просто изменилась, мир разбился на кусочки, обломки, фрагменты. Выжившему надо восстановить не только здоровье физическое, но и утраченную целостность, вернуть равновесие.
Рушди не раз говорил, что столкнулся с посттравматическим стрессовым расстройством. Люди преодолевают это состояние по-разному. «Нож» — своего рода терапия, классический образец психотерапевтического письма. Порой боль, страдание заглушает изощренное литературное мастерство, что тем более ценно. В этом жанре можно все — придумывать правила и тут же их нарушать.
Автор рассуждает об утрате приватности и тут же вспоминает самые интимные физиологические подробности собственного пребывания в реанимации. Говорит о желании сохранить ореол тайны вокруг своей личной жизни и вдохновенно рассказывает про нынешнюю — пятую — жену, актуальную поэтессу. Их бурный роман — отдельный лирический сюжет, который становится противопоставлением жестокому миру. Любовь в их случае точно побеждает смерть.
«Нож» — своего рода автофикшн, но автофикшн высочайшего полета благодаря в первую очередь самоиронии, которая помогает собрать свой мир заново.
Салман Рушди вспоминает — и воспроизводит в тексте — знаменитый кадр из немого фильма Жоржа Мельеса «Путешествие на Луну»:
«Вспоминая картинку, на которой космический корабль вонзается в правый глаз Луны, я и представить не мог, что следующим утром будет уготовано моему собственному правому глазу».
Иронизирует по поводу странных причуд ускользающего сознания:
«Сколько вы весите?
У меня мутилось сознание, но я понял, что этот вопрос адресован мне. Даже в том ужасном состоянии мне было неловко отвечать. За последние годы мои? вес резко вышел из-под контроля. Я знал, что мне нужно сбросить килограммов 20–25, но это слишком много, и я ничего для этого не делал. И вот теперь я должен сообщить каждому в зоне досягаемости звука эту постыдную цифру».
Когда пишет не просто человек страдающий, а искушенный мастер, терапия становится актом творчества, «Нож» — уникальный по эмоциональному накалу и откровенности автопортрет незаурядной личности — в противоречиях, нелогичности, гордыне, бахвальстве, тщеславии, слабостях, страстях, смерти и любви. Полнокровный портрет живого человека.
Спасибо, что живой! ]]> Tue, 15 Apr 2025 07:40:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/15/dollar-khoronit-rano https://gorby.media/articles/2025/04/15/dollar-khoronit-rano В издательстве Института Егора Гайдара выходит работа доктора экономических наук, бывшего министра экономического развития РФ, в 2017–2022 годах — подсобного рабочего ИК-1 УФСИН Тверской области, автора многочисленных научных трудов и сборников стихов Алексея Улюкаева «Мировые резервные валюты: доллар и его конкуренты». Экономист описывает разнообразные дисбалансы, накопившиеся в глобальной экономике, и оценивает перспективы доллара США. Анализ показывает, что эти перспективы — вполне благоприятные, а роль юаня хотя и повышается, но сильно переоценивается. С разрешения автора публикуем фрагменты книги. Алексей Улюкаев в коридоре суда. Фото: из открытых источников. .
Вот уже несколько десятилетий многочисленные эксперты предрекают в исторически кратчайшие сроки неминуемый крах доллара как гегемона мировой финансовой системы. Сроки эти тем не менее все не наступают.
В разное время на роль новых гегемонов претендовали иена, евро, а последние 10–15 лет и юань. Логика простая: большая и динамично растущая экономика является естественным эмитентом подходящей валюты.
Однако доля страны в мировом ВВП, в мировой торговле, в международных мировых расчетах и платежах, в мировых резервах — совершенно разные величины, динамика которых определяется разным набором фундаментальных факторов. Этому соответствуют разные оценки экономическими агентами рисков использования той или иной валюты в торговых или капитальных операциях.
В конце прошлого — начале нынешнего тысячелетия в этих наборах фундаментальных факторов особую роль стали играть глобальные дисбалансы. Они возникают и укореняются как результат действия дифференциала страновых экономических динамик, который, в свою очередь, связан с готовностью инвесторов к риску. А она возрастает при глобализации, позволяющей инвесторам вкладываться в новые юрисдикции, новые инвестиционные продукты, новые классы активов.
При росте международной напряженности, деглобализации, фрагментации мировой торговли, декаплинге (процесс отделения экономического роста от ухудшения состояния окружающей среды. — Ред.) происходит выбор экономических агентов в пользу стабильности, надежности и безопасности, готовность рисковать снижается, дифференциал экономической динамики сглаживается. Глобальные дисбалансы сокращаются.
Что обычно имеют в виду под дедолларизацией? Отказ или, по крайней мере, резкое сокращение сферы применения доллара в международных расчетах, резервах и инвестировании и использование национальных валют, иных резервных валют, криптовалют и иных суррогатов как альтернативы доллару. В конечном счете — выполнение этими альтернативными резервными валютами функций средств международных расчетов, платежей, накопления, меры стоимости на глобальных рынках. Либо, по крайней мере, выполнение этих функций при торговле и расчетах третьих стран между собой. „

Однако внутри «матрешки» дедолларизации находится ее меньшая сестра: отказ держателей государственного долга США от его рефинансирования, долговой коллапс, дефолт суверенного долга.
Зачастую именно этот частный случай в обсуждении подменяет общий.
Рассмотрим, насколько обоснованны опасения относительно актуализации указанных рисков со стороны глобальных дисбалансов, геополитической напряженности, эскалации фискального дисбаланса. Прежде всего, мы проанализируем фактическую динамику востребованности валют в международных расчетах и резервах. *
В XXI век современная мировая валютная система вошла как система, основанная на использовании доллара США и еще нескольких резервных валют, эмитируемых центральными банками развитых стран, включая евро, фунт стерлингов, японскую иену, швейцарский франк (см. график. 1).
график 1 .
В 2000 г. в мировых валютных резервах доля доллара США составляла 71%, доля евро — 18%, японской иены — 6%, британского фунта — 2,7%, остальных валют — 2,3% (см. график 2). На протяжении первого десятилетия 2000-х годов доля доллара в международных резервах постепенно снижалась (до 62% к 2010 г.). На этом уровне она оставалась до конца 2014 г. Доля евро, напротив, в этот период плавно повышалась и достигла пиковых значений к 2008 г. (28%), затем она стала постепенно сокращаться, опустившись до 20% в 2014 г. На этом же примерно уровне она и остается по настоящее время. В 2014–2015 гг. доля доллара снова повысилась до 66% на фоне ожиданий инвесторов относительно нормализации монетарной политики ФРС США, сжатия ее баланса и роста доходности долгосрочных казначейских облигаций США. В 2016–2020 гг. доля доллара в структуре международных резервов продолжила снижаться до 59%, затем она стабилизировалась на этом уровне и к началу 2024 г. составила 59,2%. Доля японской иены снизилась практически вдвое в первое десятилетие века, а затем вернула утраченные позиции (5,4% к 2024 г.). Доля британского фунта стерлингов существенно выросла, достигнув 4,7% к 2024 г.
график 2 .
Важной новеллой стало то, что после мирового финансового кризиса 2008–2009 гг. увеличились доли валют ряда других стран в международных резервах. Их абсолютный объем вырос в этот период в 40 раз — с 30 млрд долл. в 1999 г. до 1,2 трлн долл. в начале 2024 г. (с 2 до 11% общего объема мировых валютных резервов). При этом китайский юань не был не только уникальным, но и наиболее динамичным из них, хотя его доля и достигла к 2024 г. 2,6% мировых валютных резервов. Доля канадского доллара выросла до 2,4%, австралийского доллара — до 2,1%, южнокорейской воны — до 0,9%, шведской кроны — до 0,7%. Доля канадского и австралийского долларов, например, вполне сопоставима с долей юаня и быстро увеличивается, несмотря на то что экономики этих стран несопоставимы с экономикой Китая по размеру, их доля в мировом ВВП и международной торговле кратно меньше. К тому же они являются «сырьевыми» валютами, что является определенным дополнительным риском для инвесторов в эти активы, что, видимо, компенсируется более низкими страновыми финансовыми, экономическими и политическими рисками и развитым финансовым рынком, а также эффективной доходностью вложений в эти активы. „

Важной предпосылкой повышения доли «новых» резервных валют в международных резервах стала и необходимость диверсификации структуры этих резервов ввиду динамичного роста их общего объема.
Несмотря на отмеченную тенденцию к некоторой диверсификации международных резервов, доллар остается не только доминирующей валютой международных резервов, но и ключевой валютой торговых счетов, валютного и кредитного рынков. Доля доллара в международных расчетах значительно превышает долю других валют: в 88% сделок на спотовом, форвардном или своповом рынках один из контрагентов использует доллар в качестве расчетной единицы. При этом его доля в международных расчетах остается стабильной с течением времени, что свидетельствует о его прочном положении в международной финансовой системе. Для сравнения: доля евро в международных расчетах снизилась с 38% в 2001 г. до 31% в 2022 г., японской иены — с 24% в 2001 г. до 17% в 2022 г. При этом доля китайского юаня выросла до 7% в 2022 г. (см. график 3).
график 3 .
Отметим, что поскольку каждая торговая или финансовая операция состоит из купли и продажи, сумма долей по всем операциям равна 200%. То есть реальная доля доллара в международных расчетах составляет 44%, евро — 15,5%, иены — 8,5%, фунта стерлингов — 6,5%, юаня — 3,5% (см. рисунок 3). При этом доля доллара существенно превышает сумму долей указанных основных его валютных конкурентов.
В последующий период позиции доллара в международных расчетах лишь укрепились. В мае 2024 г. доля доллара в общем объеме расчетов через систему SWIFT повысилась до 47,9%, доля евро — до 22,8%, доля фунта стерлингов осталась стабильной — 6,9%, практически стабильной осталась и доля юаня — 4%, доля иены снизилась до 3,7%.
Доллар США сохраняет свою доминирующую роль в международных расчетах по целому ряду причин. Прежде всего, это глубина и емкость фондового, финансового и денежного рынков США, их высокая ликвидность в сочетании с низкими инвестиционными рисками вложений в них, что создает устойчивую динамику спроса на них.
Кроме того, „

осуществлять сделки в той валюте, которая максимально используется экономическими агентами, выгодно.
Чем больше сделок заключается в какой-либо валюте, тем ниже трансакционные издержки осуществления таких сделок. Большое значение имеют и высокое качество регулирования финансовых рынков США, хорошая кредитная история, надежный правовой фундамент.
Мировой спрос на низкорисковые финансовые инструменты, прежде всего казначейские облигации США, определяет востребованность доллара как защитного актива, особенно в периоды экономических и финансовых кризисов, роста международной политической напряженности, геостратегической нестабильности, риски которых значительно возросли в XXI веке.
В последние годы усилились тенденции деглобализации мировой экономики, существенно замедляется рост международной торговли, усиливается торговый протекционизм, зачастую переходящий в стадию торговых войн, на фоне эскалации геополитической напряженности переформатируются цепочки поставок и платежей. В этом контексте многими ставится вопрос о возможности принципиальной реструктуризации и дефрагментации мировой валютной системы, в том числе и на основе поиска альтернативы доллару США. Фото: EPA.
Долговой кризис 2010-х годов в странах Еврозоны наряду с их устойчиво ослабленной фискальной дисциплиной значительно пошатнул позицию евро как конкурента доллару, государственные облигации стран Еврозоны не обладают столь высоким кредитным рейтингом, как казначейские облигации США. Возможности китайского юаня сыграть роль одной из ключевых резервных валют весьма ограниченны, принимая во внимание, что степень независимости Народного банка Китая существенно ниже, чем независимость регуляторов развитых стран — эмитентов резервных валют; режим валютного курса в Китае не является гибким; кроме того, трансграничные потоки капитала существенным образом ограничены, что коренным образом отличает юань от всех международных резервных валют. Помимо этого, финансовый рынок Китая, как и рынки других развивающихся стран, не способен абсорбировать существенные объемы финансового капитала и предложить надежные инструменты сбережений, в отличие от рынков развитых стран.
Альтернативой базирующейся на долларе мировой валютной системе теоретически могло бы стать создание коллективных валютных единиц в рамках региональных валютных союзов (в рамках, например, БРИКС или МЕРКОСУР). Однако поскольку синтетическая валюта таких союзов лишена преимущества «домашней базы», т.е. наличия страны-эмитента, обеспечивающего устойчивость валюты, а также по причине огромных и практически неустранимых различий в инфляции, инвестиционных рисков, механизмов регулирования финансовых рынков входящих в эти союзы стран, такая альтернатива представляется иллюзорной.
график 4 .
Учитывая отмеченные выше риски развития мировой экономики, в последние годы в структуре международных резервов растет доля золота (см. график 4). В 2022 г. объем нетто-покупок золота центральными банками достиг максимального значения с 2000 г. (см. график 5). Золото является активом, способным хеджировать экономические и геополитические риски. Доходность золота слабо коррелирует с доходностью финансовых инструментов, что делает его уникальным защитным активом. Золото позволяет сгладить потери в случае реализации экономических рисков, когда большинство других активов значительно теряет в стоимости. Именно поэтому спрос на золото для аккумулирования резервов растет в кризисные периоды. В этом смысле оно является аналогом и некоторой альтернативой доллару.
график 5 .
Но это касается исключительно резервирования. Поскольку обслуживание платежей и расчетов в золоте практически неосуществимо, это противоречие между возможностью золота исполнять в какой-то мере роль средства накопления и невозможностью исполнять роль средства платежа делает такую альтернативу весьма ограниченной, что становится особенно видно на фоне введения санкционных режимов, из-за которых практически невозможно использовать золото в межстрановых расчетах.
Активно обсуждаемый риск отказа международных инвесторов от доллара из-за опасений потенциальных финансовых санкций невелик, так как более 75% обращающихся на мировом рынке активов США приобретены странами-партнерами.
Кроме того, в перспективе важнейшим фактором, определяющим значимость валюты в качестве резервной, будут объемы финансовых операций, а не объемы международной торговли (в силу существенно более высокой динамики первых), что дополнительно свидетельствует о сомнительных перспективах китайского юаня.
В последние годы существенно изменилась структура держателей казначейских облигаций США. Так, величина иностранных активов Китая, представленных государственными облигациями США, в период 2018–2023 гг. сократилась на 30% с 1168 млрд долл. США до 816 млрд1. При этом за аналогичный период странами — лидерами по наращиванию покупок государственного долга США стали Великобритания (рост на 435,9 млрд долл. до 679,2 млрд, т.е. в 2,8 раза), Канада (рост на 250 млрд долл. до 336 млрд, т.е. в 4 раза), Бельгия (рост на 190 млрд долл. до 314 млрд, т.е. в 2,5 раза), Франция (рост на 172 млрд долл. до 250 млрд, т.е. в 3,2 раза), Люксембург (рост на 150 млрд долл. до 371 млрд, т.е. в 1,7 раза) (см. график 6).
график 6 .
Таким образом, широко обсуждаемое чуть ли не как предвестник краха доллара снижение вложений Китая в американские Treasure Bonds на 352 млрд долл. было многократно (в 4,3 раза!) компенсировано ростом вложений 1486 млрд долл. в них же этих пяти партнеров США.
Отметим, что в целом, по данным на 2022 г., в структуре американских ценных бумаг, держателями которых являются нерезиденты, на долю казначейских облигаций приходится 31,6% (35,6% в 2018 г.), тогда как на долю акций американских компаний — 46,7% (37,7% в 2018 г.), а корпоративных облигаций — 16,1% (20,5% в 2018 г.)2. За период 2018–2022 гг. объем американских акций, принадлежащих нерезидентам, увеличился на 63,3% до 10 829 млрд долл., объем приобретенных нерезидентами государственных облигаций США — на 16,7% до 7315 млрд долл., величина корпоративных облигаций, держателями которых являются нерезиденты, — на 3,8% до 3740 млрд долл. В структуре держателей американских ценных бумаг в период 2018–2022 гг. возрастала роль частных инвесторов (с 37,4% в 2018 г. до 40,8% в 2022 г.) и снижалась доля институциональных инвесторов (с 62,6% в 2018 г. до 59,2% в 2022 г.) (см. сноску 3). В целом описанные тенденции свидетельствуют о постепенном перемещении средств частных инвесторов в долларовые активы при некотором снижении спроса на долларовые активы со стороны институциональных инвесторов.
Отметим, что в структуре держателей долгосрочных казначейских облигаций США — нерезидентов возрастает роль частных инвесторов и снижается доля органов государственного управления. Так, за период с января 2020 г. по апрель 2024 г. доля иностранных частных инвесторов, приобретающих долгосрочные государственные ценные бумаги США, возросла с 38,7 до 49,4%, что соответствует падению аналогичного показателя для органов государственного управления с 61,3 до 50,6% (см. график 7).
график 7 .
Описанные тенденции означают, что, несмотря на некоторое снижение спроса на доллар США в качестве резервной валюты со стороны центральных банков, он сохраняет свое доминирующее положение, в том числе в результате повышения привлекательности американских активов для частного сектора.
Теоретически фискальная интеграция и наличие ликвидного рынка облигаций ЕС могут укрепить статус евро в качестве резервной валюты. Тем не менее одной из причин, по которой евро не может полноценно конкурировать с долларом США, является сохраняющееся сниженное доверие к Европейскому валютному союзу после долгового кризиса, а также большая уязвимость ЕС в сценариях дальнейшей эскалации международной напряженности.
*
Проведенное исследование динамики глобальных дисбалансов, динамики фактического спроса на альтернативные резервные валюты как средства обеспечения платежей и расчетов и формирования суверенных резервов свидетельствует о том, что маловероятно существенное изменение сложившейся мировой валютной структуры в пользу иных, кроме доллара, национальных, равно как и транснациональных валют либо их цифровых субститутов.
Фундаментальные основания, лежащие в основе динамики бюджетных расходов и доходов, говорят о том, что перспективы бюджетной консолидации в США, по крайней мере не хуже, чем в странах — эмитентах конкурирующих валют. Соответственно, относительный спрос США на заемное финансирование государственного долга оказывается меньшим, чем в этих странах. Меньшими видятся и риски невозможности рефинансировать государственный долг.
Доля доллара США в мировых расчетах и резервах прекратила свое снижение, а за счет влияния указанных факторов в ближайшее время весьма вероятно даже некоторое повышение этой доли.
Доллар США выполняет в глобальном масштабе исследованные еще в «Капитале» Карла Маркса функции денег как меры стоимости, средства платежа, средства обращения и средства накопления. Причем как мера стоимости он доминирует практически стопроцентно (даже товарооборот между членами Союзного государства России и Белоруссии рассчитывается в долларах США!).
Общий вывод состоит в том, что реальной альтернативы доллару как основы международной валютной системы нет, и в обозримой перспективе она не просматривается. ]]> Sun, 13 Apr 2025 20:17:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/13/oshibka-pelevina https://gorby.media/articles/2025/04/13/oshibka-pelevina Виктор Пелевин. Фото: Анатолий Антонов / PhotoXpress.
Случилось то, о чем можно было только мечтать: обо мне написал классик. Прямо скажем, плохо написал. И то, что это обо мне, не все догадаются. Поэтому перескажу.
В последнем на сегодняшний день романе Виктора Пелевина «Круть» пародийный двойник автора, самый знаменитый русский писатель современной (то есть нашей) эпохи Шарабан-Мухлюев, сообщает в своем эссе, что русская литература находится под контролем ЦРУ: «А знаешь ли ты, читательница, кто назначает русских писателей большими, значительными, крупными и великими? ЦРУ. Цэ-рэ-у. И никто другой». .
Всезнающий Шарабан-Мухлюев объясняет, кто именно руководит русскими писателями: «…им недавно назначили в русский отдел нового куратора современной русской литературы. По черной транс-квоте. Оне раньше были механиком в Детройте, а теперь от них в мужском туалете пол-Лэнгли шарахается. Оне вообще-то в женский ходят, а в мужской забредают по старой памяти, когда крэком удолбятся», — в этой цитате сразу чувствуется весь букет ценностей, дорогих сердцу… ну, разумеется, Шарабан-Мухлюева. Но это еще не я. «Оне сами только крэк курить могут и за демократов голосовать. Поэтому всю текучку спустили на главного консультанта. А это кто? Правильно, профессор Козловицер из Колумбийского университета».
Хотя моя фамилия не похожа на Козловицер, я и вправду работаю в Колумбийском университете и действительно иногда пишу о современной русской литературе. Пелевин не слишком хорошо знаком с моими публикациями (скажу только, что их значительно больше, чем у его персонажа), однако он приписывает мне громадную власть: это ведь он (то есть я) «теперь определяет, кто у нас великий, кто значительный, кто крупный, — и не просто на ютубе пованивает, а решает по линии самого ЦРУ. И если ты с ним в Москве не пил до его отъезда, то звать тебя никак и статус у тебя в мировой культуре вообще никакой». Оскорбленный Шарабан-Мухлюев обращается к руководству ЦРУ и Колумбийского университета с требованием уволить меня… то есть Козловицера. «…ребята из ЦРУ, мы же не природные враги! Давайте осторожно продвигать вместе консервативную повестку, это в наших общих интересах. Только увольте этого козла. Я не про черного трансмеханика из Детройта, я все понимаю, — но увольте этого Козловицера! Сколько вреда он принес русской литературе». Впрочем, возможно, у меня разыгралась мания величия, и Пелевин не меня имел в виду и не реагировал таким образом на мои резкие высказывания о его позднем творчестве?
Конечно, Пелевин не простак, и его Шарабан-Мухлюев слишком карикатурен и откровенен в своей ненависти, чтобы перепутать его с автором. Но опытные читатели Пелевина хорошо знают об его умении пробрасывать любимые мысли, используя иногда очень малосимпатичных персонажей. Кроме того, в романе Шарабан-Мухлюева никто не опровергает, и это эссе играет роль тайного сакрального текста в сюжете «Крути».
Я бы, конечно, расстроился от того, что когда-то любимый писатель публично оскорбляет персонажа, чем-то похожего на меня, если бы не одно обстоятельство. Этот роман никто из моих знакомых или не очень знакомых не читал. А ведь романы Пелевина регулярно объявляются лидерами продаж. Но те, кто раньше истово следил за его творчеством, почему-то перестали им интересоваться. Кто-то остановился на «Священной книге оборотня» (2003), кто-то на S.N.U.F. F. (2011), а самые продвинутые — на IPhuck (2017).
Предполагаю, что именно это обстоятельство так сердит Виктора Олеговича. Как сказано в редакторской врезке к рецензии Льва Оборина на «Путешествие в Элевсин»: „

«Чтение каждого нового романа Виктора Пелевина все больше напоминает не прикосновение к творчеству живого классика русской литературы, а сезонную спортивную забаву».
Действительно, Пелевин выходит 100-тысячными тиражами и хорошо продается, но его поздние романы больше не вызывают дискуссий, не цитируются, не исследуются и, увы, не переводятся, как раньше. S.N.U.F.F. — последний роман, вышедший на английском. (После него был перевод более раннего Empire V.) Кто в этом виноват? См. выше — политкорректность, ЦРУ и русские эмигранты (см. сноску 1).
Чем этот набор личных врагов Виктора Олеговича отличается от «геополитических» врагов современного государства Российского? Разве что отсутствием в этом списке украинцев и Зеленского.
А от объектов трамповской ярости? Возможно, только присутствием ЦРУ и российских эмигрантов. Сходство трампистов с Шарабан-Мухлюевым проявляется даже в неприязни к Колумбийскому университету.
Пелевин стал важнейшим, возможно, даже «главным» российским писателем 1990-х и начала 2000-х годов, потому что из вавилонского столпотворения языков, нашествия вещей и идей, происходившего в первые постсоветские десятилетия со всеми их катастрофами и откровениями, он сумел создать новый язык. Остроумный, яркий, точный. И предельно современный. .
Лучший памятник этого языка — «Generation П» (1999), который и сегодня читается как великолепный удавшийся эксперимент. В этом романе, кажется, ему удалось не только угадать, но и запрограммировать будущее. В нем и, конечно, в романе «Чапаев и Пустота» (1996) сложился узнаваемый стиль Пелевина, всегда и во всем сталкивающего наисовременнейшие детали с их якобы метафизической интерпретацией, которая, в свою очередь, обязательно оборачивается чем-то иным — то ли симуляцией, то ли чистой лирикой. Этот стиль в паре с сорокинскими жестокими играми с «большими стилями» определил диапазон того, что называли русским постмодернизмом.
Постмодернизм, который сейчас принято обвинять во всех смертных грехах, возник и на Западе, и в России как язык критики той системы идей и ценностей, которая доминирует в культуре. Критики, которая не ищет революций, а размывает (деконструирует) фундаментальные для любой репрессивной культуры оппозиции — между мужским и женским, высокой и массовой культурой, центром и периферией и т.п. И в этом качестве постмодернизм был очень эффективен и в 1970-е (Венедикт Ерофеев), и в 1990-е — ранние 2000-е (Пелевин и Сорокин). .
Уже в 2010-е постмодернизм стал чем-то вроде российского мейнстрима, лишившись того радикального начала, которое в нем присутствовало, и сократился до модного жаргона, имитировавшего скепсис и промоутировавшего цинизм. Пелевин внес свой, и немалый, вклад в этот мейнстрим. Именно Пелевин произвел его радикальную трансформацию. Начав как постмодернист и оставаясь виднейшим российским постмодернистом, Пелевин в средине 2010-х приходит к эффекту, подобному тому, что использовался в соц-арте: чтобы окончательно добить объект критики, надо с ним почти неразличимо отождествиться. Так Комар и Меламид писали образцовые соцреалистические картины про Сталина и муз, вызывавшие куда более мощный эффект, чем горячие доказательства неправдивости соцрeализма. Пелевин такую процедуру проделал с постмодернизмом: чем глубже его метод укореняется в тропах и приемах постмодернизма, тем агрессивнее он оборачивается против постмодернистской философии. Иными словами, „

Пелевин пытается сохранить постмодернистский язык, но освободить его от постмодернистской идеологии, развернув его против постмодернистских ценностей.
Можно сказать, что «Священная книга оборотня» (2003) была его последним романом, в котором, мягко говоря, консервативная повестка еще не доминировала над всем, а артикулировалась не самым симпатичным персонажем, оборотнем в погонах генерала ФСБ Сашей Серым. .
Конечно, Пелевин не один это делал и делает. Не это ли переподчинение постмодернистской эстетики консервативной повестке и называют туманным термином «метамодернизм», которым нынче клянутся все и каждый? Бывший замглавы администрации президента Владислав Сурков, подражая Пелевину, совершал нечто подобное в своих эпигонских романах, опубликованных под псевдонимом Натан Дубовицкий, а также в своей политической деятельности. На поле кино в этом направлении немало потрудился Алексей Балабанов. А в популярной культуре показательную эволюцию претерпел Сергей Шнуров. „

Еще в «Genеration П» Пелевин заметил, что «анонимная диктатура» неолиберализма легко абсорбирует любое сопротивление себе, в результате чего языки сопротивления становятся языками власти.
Лучше всего Пелевин написал об этом в новелле «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» (созвучие с ФСБ не случайно), вошедшей в сборник «Ананасная вода для прекрасной дамы» (2011). . цитата

«Принято считать, что власть опирается на штыки. Но опорой российской бюрократии сегодня является не столько спецназ, сколько политический постмодерн. Что это такое и чем он отличается от постмодерна в искусстве?
Представьте, что вы затюканный и измученный российский обыватель. Вы задаетесь вопросом, кто приводит в движение зубчатые колеса, на которые день за днем наматываются ваши кишки, и начинаете искать правду — до самого верха, до кабинета, где сидит самый главный кровосос. И вот вы входите в этот кабинет, но вместо кровососа видите нереально четкого пацана, который берет гитару и поет вам песню про «прогнило и осто…» (осточертело. — Ред.) — такую, что у вас захватывает дыхание: сами вы даже сформулировать подобным образом не можете. А он поет вам еще одну, до того смелую, что вам становится страшно оставаться с ним в одной комнате.
И когда вы выходите из кабинета, идти вам ну совершенно некуда — и, главное, незачем. Теперь вожди бюрократии излучают дух свободы и энергетику протеста в сто раз качественней, чем это сделает любой из нас и все мы вместе. Корень подмены сегодня находится так глубоко, что некоторые даже готовы принять радикальный ислам — в надежде, что уж туда-то переодетая бюрократия не приползет воровать и гадить». («Ананасная вода»)
Этим парадоксом, скорее всего, и объясняется нарастающая неприязнь Пелевина к ценностям, связанным с постмодернизмом. Постмодернизм для него стал языком власти, хотя он сам им владеет в совершенстве и, строго говоря, другого языка не знает. Но какой власти? После 2011 года Пелевин перенаправил свой сарказм на Запад, сосредоточившись на глобальном неолиберализме, и предпочитая не вглядываться в Россию настоящего, а сочинять Россию далекого и невероятного будущего. Тем больше яду достается западному феминизму и вообще борьбе за права меньшинств — именно здесь Пелевин видит худшую и самую радикальную форму порабощения. Развивая этот дискурс в своих сочинениях 2010–2020 го­дов, Пелевин во многом воспроизводит как риторику американских ультраправых («либеральный тоталитаризм»), так и российского мейнстрима. Хотя, в отличие от тех и других, он никогда не впадает в националистическую истерику. .
Начиная с романа S.N.U.F.F., Пелевин особенно много сил уделяет жанру, называемому «либерпанк». Как объясняет американский исследователь Э. Боренстaйн, ранние версии российского либерпанка можно найти в конце 1990-х годов у таких консервативных писателей, как Константин Крылов или Вячеслав Рыбаков, его развитием становится многотомный проект экс-депутата Госдумы К. Рыкова «Этногенез». Существо этого жанра Боренстaйн определяет так: «Либерпанк изображает дистопический мир (обычно близкое будущее), в котором идеалы либерализма восторжествовали, сформировав ригидное, репрессивное и бездушное общество, которому противостоят только немногие просвещенные личности» (см. сноску 2). К этому определению можно добавить, что либерпанк заимствует у киберпанка не только название, но и важные жанровые черты, в частности, власть в таком обществе принадлежит безличной компьютеризированной системе тотального надзора и контроля. .
Образцовый либерпанк представляет собой цикл последних романов Пелевина — Transhumanism Inc. (2021), КGBT+ (2022), «Путешествие в Элевсин» (2023) и «Круть» (2024). Тематически к этому циклу примыкает и IPhuck 10. Действие в этих романах происходит в одной и то же «вселенной», основанной на вполне постмодернистском размывании границы между реальным и виртуальным мирами. Господствует надо всем западная суперкорпорация Transhumanism Inc., которая через импланты («кукухи») контролирует мозги населения, скармливая контент и рекламу, произведенные нейросетями, а также осуществляя цензуру и штрафуя за политически некорректные высказывания, мысли и психологические реакции. Эта же корпорация производит высокотехнологичных биороботов-«холопов», используемых для различных целей, от физического труда до секса и развлечений. Она же держит под контролем мировые элиты, которые давно перешли в состояние относительного бессмертия — мозги почивших властителей мира сего хранятся в специальных подземных банках и продолжают жить после смерти их владельцев, общаясь с другими такими же небожителями в виртуальной реальности.
Они также функционируют и в «реале» (так называемом нулевом таере) с помощью дронов или зеркальных секретарей. Путь в банку, стоящий немалых денег, является целью любой карьеры. Банковские олигархи и политики считают, что это они управляют миром, хотя и находятся под полным контролем Transhumanism Inc. Каждый день над этим миром восходит «Прекрасный Гольденштерн, глава корпорации, таинственный и загадочный хозяин баночного мира» («Путешествие в Элевсин»), якобы пребывающий на высшем, одиннадцатом таере бессмертия. .
Россия, называющая себя «Добрым Государством» и управляемая «сердобол-большевиками», представляет собой периферию этой вселенной. Официально ею управляет «баночный генерал Судоплатонов», он же «Дядя Отечества». Это официальная мифология, на самом деле банка с мозгом Судоплатонова «случайно» разбилась «при уборке помещения», и вместо него теперь правит генерал Шкуро, глава баночной разведки и куратор спецслужб.
Но это власть церемониальная, реальная же принадлежит генералу Курпатову (совпадение с именем известного телепродюсера и специалиста по нейропрограммированию не случайно). В первом романе, Transhumanism Inc., еще появлялся верховный властитель — бро кукуратор, «первый баночный сердобол и вождь Добрсуда», правление которого длилось больше ста лет, но в следующих романах к этому персонажу Пелевин не возвращается (вероятно, слишком похож на известно кого). „

Россия в этих романах пытается шантажировать Запад ядерным оружием, требуя платить за ветер, используемый ветряками, который якобы рождается исключительно в центре Сибири.
Для обоснования последнего утверждения придумана целая теория ветрогенеза, являющаяся официальной в России. Но противостояние России Западу поверхностно и проистекает только из жадности ее правителей. В остальном Россия так же, как весь мир, находится под контролем корпорации Transhumanism Inc. и ее филиала, называемого «Открытый мозг» — параллель с «Открытым обществом» Сороса очевидна. И так же, как все, порабощена проклятыми либеральными ценностями.
Главная из них — гендерный террор. Женщины официально признаны сильным полом, а «пенетрация» — формой гендерной репрессии. Поэтому ради восстановления исторической справедливости все женщины нового мира вооружены нейрострапонами (присоединенными к мозгу и вызывающими оргазм), и только с их помощью они отныне предпочитают заниматься сексом. Пелевин не жалеет красок на описания страданий мужчин, ложащихся под «кнуты» фем. Нетрудно догадаться, какими злобными и жестокими получаются у него вооруженные демагогией и нейрострапонами фемы. Биороботы, конечно, гораздо нежнее. Виктор Пелевин. Фото: Кинопоиск.
В последнем из романов, действие которого происходит (на удивление!) в России, эта оппозиция доведена до предела. Главной сценической площадкой «Крути» является зона, в которой зэки на велотренажерах (привет «Омону Ра»!) должны производить ветер, тем самым подтверждая теорию ветрогенеза. На самом деле они производят энергию для криптовалюты Курпатова, но это секрет. Основной же конфликт разворачивается между гомосексуальными «петухами», занявшими роль паханов на мужской зоне, и агрессивными «курами-заточницами» на женской зоне. «Куры» вооружены нейрострапонами-заточками, называемыми «цугундерами», с помощью которых они убивают мужчин-зэков. Разумеется, Пелевин и его повествователь, секретный агент трансгуманизма, не испытывают симпатии ни к тем, ни к другим. Главный «петух» становится носителем мирового зла (см. сноску 3). А легендарная заточница-террористка Варвара Цугундер, оказывается, придумала свой революционный миф, на котором выросла вся культура заточниц от обиды на жестокого любовника (того самого Шарабан-Мухлюева), который по пьяни забыл слово «безопасность» в их сексуальных играх.
Как видно даже из этого крайне сжатого пересказа, „

будущее, по Пелевину, строится на фундаменте двух нарративов. Оба популярны и среди западных ультраправых, и в российском мейнстриме. Первый — «цифровой концлагерь». Второй — «террор меньшинств». .
Надо признать, Пелевин очень изобретательно комбинирует эти нехитрые наборы тропов и риторических блоков, производя множество интересных, а подчас и остроумных идей и неологизмов. Чего стоит одна только «кукуха» — имплант, через который осуществляется снабжение индивидуума «контентом» — образовательными программами, развлечениями, рекламой… Через кукуху происходит коммуникация с далекими и близкими, она модулирует информацию, секс, нар­котики и, само собой, служит каналом для надзора. В наличии (у спецслужб) и возможность «взять на славянку» — то есть включить slave regime, при котором человек превращается в биоробота, подчиняющегося командам оператора. Или же «вбойка» — новая форма искусства, подобная рэпу, только «вместо слов народ хавает прямую трансляцию с импланта на имплант» (KGBT+). Присутствие активных «баночных» персонажей позволяет Пелевину разворачивать действие в любых декорациях — хоть в Японии, хоть в Древнем Риме, хоть в мезозое, среди динозавров… Раньше пелевинские персонажи достигали вершин прозрения в тот момент, когда их накрывала мысль о том, что реальность — это всего лишь симуляция, создаваемая их мозгом. Теперь — это будни «баночников»: «Все без исключения, что я воспринимаю, — это симуляция» («Круть»).
Нельзя не оценить и жанровое разнообразие романов. Transhumanism Inc. — в сущности, собрание новелл, описывающих разные стороны придуманной вселенной. KGBT+ — автобиография модного «вбойщика», а на самом деле баночника третьего таера. Два последних романа построены как детективы с главным действующим лицом «баночником первого таера», агентом Transhumanism’a Маркусом Зоргенфреем, оперативником отдела внутренних расследований. В «Путешествии в Элевсин» замаскированный под странствующего вавилонского жреца Маркус должен вывести на чистую воду «баночника», играющего в «римской» симуляции роль императора Порфирия. Проблема в том, что Порфирий — не человек и даже не человеческий мозг, а алгоритм, спроектированный для того, чтобы писать детективные романы и одновременно расследовать преступления. Корпорация подозревает, что Порфирий хочет уничтожить человечество. В «Крути» сюжет разворачивается в основном в ветроколонии, за которой Маркус наблюдает через дроны и кукухи. Тут заговор пострашнее: в мир через «петуха» вторгается древнее космическое зло, заточенное еще во времена динозавров.
Однако чем сложнее сюжетные построения Пелевина, чем труднее они поддаются даже схематичному пересказу, тем яснее проступает принцип, объединяющий его новейшие романы. Начиная с «Чапаева и Пустоты» и «Generation П» он строил свои повествования как путешествие героя (или героини) по направлению к истине. Путешествие это шло по двум направлениям. По первой траектории (модель «Generation П») герой поднимается по лестнице власти только для того, чтобы убедиться: над тем, что казалось верховным уровнем, располагается другой, еще более верховный — но он-то как раз невидим, анонимен и неопределим. Следуя второй траектории (модель «Чапаева»), чем дальше продвигается герой, тем яснее ему или ей становится мнимость всякой власти, и окончательное осознание этой мнимости обеспечивает прорыв в область свободы (она же, вероятно, нирвана). Иногда эти траектории переплетались, как в «Священной книге оборотня», где путь власти отдан генералу ФСБ Серому (волку), а путь свободы — бессмертной лисе А Хули. „

В романах из цикла Transhumanism Inc. свобода является предметом симуляции — то есть контролируется алгоритмом, и не только им. В этом, говорит Пелевин, существо «либеральных ценностей».
Остается одна власть. Но с властью тоже все понятно — она принадлежит глобальному капитализму (неолиберализму), который неизбежно колонизирует ваш мозг и будет выкачивать из него максимальную прибыль, давая взамен симуляцию свободы. Всякое движение закончено. «Здесь конец перспективы». Результатом такой мыслительной конструкции становится полное обесценивание сюжета. По большому счету, сюжетные выдумки Пелевина бессмысленны — они не могут сообщить ничего нового об этом мире, статус-кво обязательно восстановится, потому что его в принципе невозможно изменить даже в мелочах. Эти романы напоминают продолжения «Матрицы» — какой бы враг ни нападал на Нео, он, ясен пень, всех победит. Смотреть можно с любого места, изменяются детали схватки, но исход предопределен раз и навсегда.
Настоящий сюжет движим внутренними противоречиями, а в мире Transhumanism’a противоречий нет, есть только их иллюзия — а вернее, симуляция, — потому что весь этот мир монолитен, он весь состоит из одной власти. Поэтому в нем также все предопределено заранее. Эти романы построены как видеоигра, но даже в видеоигре есть возможность выбора, пускай и заданная алгоритмом, но ведущая к разным результатам. А в романах из цикла Transhumanism результат всегда один и тот же. Какой бы выбор герой ни совершил. Поэтому они и не совершают никаких выборов или же объясняют, как «вбойщик» из KGBT+, что разницы никакой. В одном своем шлягере он говорит «про Бога, как про разбившееся зеркало», а в другом «уговаривает покориться его воле». А все потому, что: «Если нет Бога, все нельзя». Третий его знаменитый шлягер посвящен оправданию конспирологии, что логично, поскольку конспирология — это нарративы без выбора. Очень похоже на романы Пелевина.
Повторяю, причина неудачи этих романов не в том, что иссяк талант Пелевина. Нет, не иссяк. Но мир, построенный им на основании либерпанка, на убежденности в том, что так называемый woke (идеология осуждения различных видов дискриминации. — Ред.) ведет обязательно к репрессии — этот мир оказался мертворожденным. Пелевин не нашел ничего, что могло бы расшатать, если не разломать, эту монолитность. В этом мире не обнаружилось реальных конфликтов, а значит, и жизни. Вся конструкция оказывается чистой воды абстракцией, раскрасить которую Пелевин смог, а оживить нет.
В конечном счете, оказалось, что сам Пелевин выступил в роли того самого «нереально четкого пацана, который берет гитару и поет вам песню про «прогнило и осто…» — такую, что у вас захватывает дыхание». Примечательно, что сатира Пелевина в то же время неизменно ведет к урокам конформизма, выдаваемым за высшую мудрость. Его саркастическая критика глобальной «анонимной диктатуры» незаметно слилась с властной риторикой. В сущности, такой исход неизбежно следует из устройства пелевинской вселенной. Как когда-то писал Константин Вагинов: «Таким образом Свистонов целиком перешел в свое произведение». И если в мире Пелевина нет ничего, кроме власти, то ему остается только быть ее «подсветкой».
Сначала в российском контексте. А теперь и в глобальном тоже. Во всяком случае, трампистам последние романы Пелевина понравятся. Я в этом не сомневаюсь.
Или зря Пелевин на меня клевещет?
Марк Липовецкий]]> Fri, 11 Apr 2025 10:38:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/11/chuzhdyi https://gorby.media/articles/2025/04/11/chuzhdyi Лагерная фотография Осипа Мандельштама. Фото: архив.
«Мы живем, под собою не чуя страны…» За эти стихи, написанные осенью 1933 года, Мандельштама в середине мая 1934-го арестовали, а в конце месяца выслали на три года в Чердынь*. После попытки выброситься из окна высылку в этот маленький североуральский городок, райцентр в тогдашней Свердловской области, заменили на ссылку в областной Воронеж, куда поэт с женой и прибыл в середине июня. И, к своему изумлению, оказался в весьма благожелательной по отношению к себе обстановке. Об этом — довольно коротком — периоде много нового говорят документы, найденные Дмитрием Дьяковым в Государственном архиве общественно-политической истории Воронежской области.
В конце ноября 1934 года Мандельштам не без удивления пишет отцу:

«На днях вместе с группой делегатов и редактором областной газеты я ездил за 12 часов в совхоз на открытие деревенского театра. Предстоит еще поездка в большой колхоз и знакомство с одним из воронежских заводов. Никаких лишений нет и в помине. Мы ходим обедать в отличную столовую газеты «Коммуна». Надя делает перевод для Москвы, а я готовлюсь писать прозу на новом материале. Впервые за много лет я не чувствую себя отщепенцем, живу социально, и мне по-настоящему хорошо».
Поэт не лукавил.
Еще в сентябре 1934-го Мандельштам, как пишет Павел Нерлер, «обратился к председателю правления Воронежского областного отделения ССП Александру Владимировичу Шверу (он же по совместительству и упомянутый редактор областной газеты «Коммуна». — Д. Д.) с просьбой дать ему возможность участвовать в работе местной писательской организации. Аналогичное прошение в Культпроп ЦК ВКП(б) направил Борис Пастернак». А 20 ноября заместитель заведующего отделом культуры и пропаганды ленинизма ЦК ВКП(б) П. Юдин писал заведующему аналогичным отделом обкома ВКП(б) Центрально-Черноземной области М. Генкину: «Мандельштама [следует] постепенно вовлекать в писательскую работу, и использовать его по мере возможности как культурную силу, и дать возможность заработать».
Словом, последние месяцы 1934 года отмечены «умопомрачительной для ссыльного «карьерой», о деталях которой Воронеж охотно отчитался Москве».
Но в январе 1935 года ситуация резко меняется. В Воронеже против Мандельштама затевается провокация: в феврале его вынудили выступить в редакции «Коммуны» с докладом об акмеизме — «с целью выявления отношения Мандельштама к своему прошлому» (формулировка секретаря партгруппы Воронежского ССП Стефана Стойчева. — Д. Д.). Ахматова, со слов Мандельштама, вспоминала, что «в Воронеже его с не очень чистыми побуждениями заставили прочесть доклад об акмеизме». Скан листочка со стихотворением «Мы живем, под собою не чуя страны…» .
Сколько стоит идейная дружба
Логично предположить, что изменение отношения к ссыльному поэту было связано с ситуацией, сложившейся в стране после убийства Кирова, когда повсеместно началась охота на неблагонадежных. Уже в день убийства, 1 декабря 1934 года, появилось постановление ЦИК и СНК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик», по которому при желании любое «политическое дело» можно было трактовать как подготовку к террористическому акту. Десятки дел, находившихся к этому времени в производстве в различных инстанциях, подпадавших под широко толкуемое понятие «контрреволюция», были в спешном порядке переданы в Военную коллегию Верховного суда СССР и быстро-быстро рассмотрены ее выездными сессиями. Почти всех обвиняемых по этим делам быстро приговорили к расстрелу, о чем и было объявлено 6 декабря, в день похорон Кирова.
Но Мандельштама все эти события поначалу никак не коснулись.
Более того, 13 декабря, едва схлынула волна митингов «скорби и гнева», представитель Воронежского обкома Генкин отрапортовал представителю ЦК Юдину: «Редакция областного литературного журнала «Подъем» предоставила Мандельштаму возможность вести платную литературную консультацию. Жилищные условия поэта вполне удовлетворительны, комната большая, светлая. Он прикреплен к столовой издательства «Коммуна», где получает диетическое питание. Настроение у Мандельштама хорошее, он считает, что воронежские организации подошли к нему чутко и помогут ему выправить сделанные ошибки». А 5 января 1935 года Мандельштам даже заключил договор на подготовку книги «Старый и новый Воронеж» с кооперативным издательством «Советский писатель».
Казалось, ничего не предвещало бури. Но тогда почему Мандельштаму решили устроить проверку?
Некоторые документы, обнаруженные недавно в Государственном архиве общественно-политической истории Воронежской области, позволяют пролить свет на эту загадку. Архивные обложки литературного журнала «Подъем».
В это время Воронежской областью руководил Иосиф Михайлович Варейкис, имевший в большевистских кругах репутацию знатока литературы. В середине 1920-х он не только возглавлял отдел печати ЦК РКП(б), но некоторое время даже был редактором журналов «Молодая гвардия» и «Красная печать». «Наша художественная литература должна обслуживать, удовлетворять непосредственно массу, потребность миллионов, сотен миллионов трудящихся… Человек, который не стоит твердо, прочно на почве пролетариата, как бы он ни старался делать свой роман под наш Главлит, он свои враждебные уши и зубы всегда покажет», — говорил товарищ Варейкис 27 апреля 1934 года на собрании партийного актива города Воронежа, посвященного вопросам художественной литературы. До вынужденного приезда в Воронеж ссыльного Мандельштама оставалось два месяца…
В свите Варейкиса, колесившей за ним по стране на протяжении всех лет революции, было несколько штатных пропагандистов, которые должны были на практике развивать и реализовывать высказанные их начальником идеи. Главными среди них были журналист Александр Владимирович Швер и историк Владимир Николаевич Алексеев.
Оба вышли из семей состоятельных провизоров, проживавших в собственных домах, оба получили высшее образование, оба — еще в юном возрасте — ушли в революцию: Швер вступил в партию большевиков в 18 лет, Алексеев — в 19. Примечательно: оба начали делать карьеру пропагандистов на родине Ленина, в Симбирске. В 1925 году они вдвоем выпустили в Ленинграде книгу «Семья Ульяновых в Симбирске» с предисловием старшей сестры вождя Анны Ильиничны Ульяновой (Елизаровой).
В Симбирске оба попали в ближайший круг Варейкиса, в мае 1918 года возглавившего здесь горком РКП(б). Тогда же определилась и их специализация: Шверу — заниматься текущей газетной работой, Алексееву — изучением и музеефикацией истории революции. Александр Швер. Фото: архив.
Когда Варейкис в 1928 году был назначен первым секретарем только-только образованной Центрально-Черноземной области, он взял с собой в Воронеж и Швера с Алексеевым. Первый возглавил областную газету («Коммуна») и областную писательскую организацию, второй — местный Истпарт и региональный отдел Общества историков-марксистов. На уцелевших снимках оба всегда рядом, иногда — в обнимку.
Так продолжалось до ноября 1934 года, когда дружба сменилась непримиримой враждой. И вражда эта сыграла негативную роль в судьбах многих современников, в том числе и Мандельштама…
Конфликт произошел из-за денег, правда, казенных, из-за борьбы за властные полномочия между областной газетой и подчиненным ей областным издательством, руководить которым Варейкис поставил Алексеева, переподчинив издательство — и перенаправив доходы — обкому партии.
27 ноября 1934 года Швер обратился к Варейкису с личным письмом, а на следующий день — с коллективным, проведя для этого экстренное собрание партгруппы местного Союза писателей. Речь об одном и том же: «В том случае, если во главе выделенного книгоиздательства будет оставлен т. Алексеев, разрешить оставить и журнал «Подъем», и издание художественной литературы в издательстве «Коммуна» или разрешить организацию самостоятельного издательства Союза советских писателей Воронежской области».
Обращает на себя внимание и одна из резолюций на том письме, автором которой являлся начальник УНКВД Воронежской области: «т. Гусеву. По приезде И.М. (т.е. Иосифа Михайловича Варейкиса. — Д. Д.) немедленно передать ему. С. Дукельский, 1.XII». Дата роковая — день убийства Кирова.
Цензурный спецназ действует
Алексеев вызов принял. Его ответный удар не заставил себя ждать.
В условиях ужесточения борьбы с оппозицией после убийства Кирова он решил выдвинуть против Швера и его окружения не экономические, а сугубо политические обвинения. Для этой цели Алексеев использовал свои связи с руководителем советской цензуры.
В ту пору начальником центрального цензурного органа СССР — Главного управления по делам литературы и издательств (Главлита) — был Борис Михайлович Волин, партийный историк. Одновременно с руководством Главлитом он был директором литературного отделения Института красной профессуры и редактором журнала «Борьба классов» — органа Общества историков-марксистов, воронежское отделение которого возглавлял Алексеев. Главный цензор страны пришел на помощь воронежскому собрату-историку.
Это было время, когда советская цензура вышла на передовые позиции в литературном процессе. В 1931 году состоялось секретное совещание заведующих республиканскими главлитами и облкрайлитами, на котором ЦК партии обязал Главлит, чтобы он «не только следил за книгами, которые выходят, но и выявлял все те тенденции, которые намечаются в отдельных областях литературы, чтобы он мог знать о назревающей опасности». В связи с этим от цензоров потребовали «нового подхода» в работе, суть которого сводилась к следующему: «Если раньше мы сосредотачивали внимание на враждебных нам элементах, которые находились вне наших рядов, то теперь, в период развитого наступления социализма, нам придется уделять очень много внимания тем политическим линиям и той идеологической позиции, которые развертываются в наших рядах. Нам приходится цензуровать самих себя». Осип Мандельштам. Фото: архив.
В 1934 году, после ликвидации Центрально-Черноземной области, было создано Воронежское областное управление по делам литературы и издательств (обллит) Воронежского областного отдела народного образования. Его возглавил Михаил Малофеевич Бабашев, человек не очень грамотный, но весьма исполнительный и тщеславный. Бывший секретарь уездного исполкома в Елатьме Бабашев, присланный в Воронеж Волиным, почти сразу вступил здесь в изматывающую борьбу со Швером. Главный цензор области выискивал на страницах «Коммуны» опечатки и ошибки и едва ли не ежедневно сообщал о них в Москву — своему непосредственному руководителю, ну а копию, как водится, отправлял местному идеологу Генкину.
Вот лишь один пример такой записки:

«…напечатанный портрет т. КУЙБЫШЕВА в газете «Коммуна» № 23 от 28/I 35 г., не вполне соответствует портрету, напечатанному в газете «Правда» от 26/I 35 г. № 25… По данному вопросу был вызван в ОБЛЛИТ директор типографии «Коммуна» т. ЗЕЛЕНЩИКОВ, которому было указано на недопустимые явления, творящиеся в типографии, связанные с грубыми политическими извращениями… Очевидно, мои указания, данные директору типографии «Коммуна», не понравились редактору газеты «Коммуна» тов. ШВЕРУ, который 28 января в 15 часов вызвал меня к телефону и повышенным тоном стал говорить «какое ты имеешь право говорить с директором о качестве печати портрета т. Куйбышева, это дело только мое, а не твое, если еще повторится, то будешь снят с работы. Ты глупец в этом…» Для меня совершенно непонятно вмешательство т. ШВЕРА и его угрозы «снять меня с работы» и допустить себе такую низость, чтобы обозвать «глупцом» и за что? Я выполнял служебные обязанности, возложенные на меня партией и правительством.
Прошу данный вопрос о взаимоотношениях с редактором т. ШВЕРОМ… поставить на Бюро обкома».
Впрочем, Бабашев объявил войну не только Шверу, но и всей воронежской писательской организации. В декабре 1934 года обллит приостановил выпуск сразу двух номеров журнала «Подъем» (№ 7–8, 9) в связи с обнаружением в них, а также в уже вышедшем № 6 «идеологически вредных произведений». Речь шла о рассказе Е. Ветрова «Анашка», первой части повести Е. Горбова «Черный князь» и рассказе В. Кудашева «Гулин Лог». Но не этот факт стал главным обвинением, выдвинутым цензурным ведомством против воронежского литературного журнала. «Главлит имеет сведения, что вокруг журнала группируются бывшие троцкисты и административно высланные», — извещал Волин Варейкиса.
После того, как Сталин открыто призвал к расправе с оппозицией, такие политические обвинения становились смертельно опасными.
За право на первый донос
Все началось с доноса одного из уполномоченных воронежского обллита по фамилии Мандрыкин. Именно он в самом конце 1934 года отправил своему начальнику Бабашеву секретное послание, в котором сообщил:

«…мною был поставлен вопрос перед ССП и редактором журнала «Подъем» о выяснении (так в тексте. — Д. Д.) состава авторов, участвовавших в журнале… Было выяснено, что вокруг журнала за последнее время собралась явно чуждая для советской литературы группа в составе следующих лиц: Песков Борис — дядя и тетка раскулачены. Стефен — бывш[ий] троцкист, адм[инистративно] высланный. Айч — бывш[ий] троцкист. Мандельштам — адм[инистративно] высланный. Столетов — адм[инистративно] высланный. Калецкий — адм[инистративно] высланный. Задонский — сын крупного торговца.
В связи с этим на общем партсобрании 23.XII издательства я выступил с разоблачением этой группы и потребовал немедленного их отсечения от журнала. 26 декабря на партгруппе книгоиздательства было принято решение отсечь от журнала Стефена, Айч, Калецкого, Столетова, Мандельштама, после чего редактором журнала т. Подобедовым было приступлено (так в тексте. — Д. Д.) к реализации этого решения…».
Примечательно, что свой донос Мандрыкин написал 29 декабря 1934 года, а уже через четыре дня после этого начальник Главлита Волин вовсю цитировал его в своем письме Варейкису. Необычайная оперативность!
Валериан Иванович Мандрыкин был человеком абсолютно беспринципным и сильно пьющим. Через год после описываемых событий его заслуги в разоблачении врагов в стане воронежских литераторов были отмечены назначением на должность заместителя заведующего книгоиздательством Воронежского обкома партии.
Оправдываться за «весьма серьезные политические прорывы» (определение начальника Главлита Волина) журнала «Подъем» пришлось ответственному редактору издания Максиму Михайловичу Подобедову. Любопытно, что накануне всей этой истории он опубликовал в пропагандистском журнале Воронежского обкома и горкома ВКП(б)«Ленинский путь» программную статью «Под знаменем борьбы за социалистическую культуру», где утверждал: «Значительно улучшился и окреп областной литературно-художественный журнал «Подъем»… Под руководством обкома ВКП(б), при непосредственной личной помощи товарищей Варейкиса и Рябинина воронежские писатели превратились в боевой отряд ленинской культурной революции».
И вот теперь командир этого «боевого отряда» Максим Подобедов вынужден был отбиваться от политических обвинений.
В его пятнадцатистраничной докладной записке на имя Варейкиса «О положении в журнале «Подъем» нет даты. Однако в конце послания имеется примечание:
«Записка получилась очень длинная, в ней, возможно, я упустил что-нибудь, но лучше написать у меня не хватило времени. Мне дано всего один день (выделено мной. — Д. Д.)». Поэтому с большой долей уверенности можно предположить, что написал ее Подобедов в первых числах января, сразу же после того, как Варейкис получил послание Волина. Политические обвинения тогда расследовались стремительно.
«Главлитом предъявлено обвинение журналу «Подъем» в том, что в №№?6, 7–8, 9 напечатаны антисемитские, антисоветские и т.п. произведения. По этому поводу могу объяснить следующее» — так начинает свое послание редактор журнала, после чего подробно информирует руководителя области о содержании опубликованных в журнале произведений, вызвавших недовольство цензоров. И рассуждает «насчет того, что вокруг журнала группируются ссыльные контрреволюционеры». «О каждом из них считаю необходимым дать пояснения отдельно», — с готовностью докладывает Подобедов.
Самую большую по объему часть среди этих «пояснений» занимает рассказ редактора журнала об Осипе Мандельштаме, которого автор записки характеризует как «одиозную фигуру» и «зубра известного».
«Бывший вождь акмеизма, по идеологии откровенно буржуазен с головы до пяток, — докладывает Варейкису Подобедов. — Он на нашем горизонте возник, кажется, в конце октября или начале ноября 1934 года. Привел его в Союз писателей сын профессора, поэт Вадим Покровский. Мандельштам сказал, что он высланный. Кретова позвонила в НКВД и оттуда сказали, что привлечь его к работе в Союзе писателей можно. Вскоре меня и Кретову вызвал к себе тов. Генкин. Он сказал, что из Культпропа ЦК ВКП(б) от т. Юдина есть письмо. Тов. Юдин интересуется положением Мандельштама и просит создать ему условия для работы в литературе. В первых числах декабря я и Булавин были в Москве по поводу дел Союза писателей и заходили к тов. Юдину разговаривать о бумаге для «Подъема». Тов. Юдин спросил у нас о Мандельштаме и повторил о том, что его можно использовать». Академик Павел Юдин. Фото: Валентин Мастюков, Валентин Черединцев / Фотохроника ТАСС.
Итак, судя по этому фрагменту записки, можно утверждать, что знакомство воронежских писателей со ссыльным Мандельштамом произошло еще за месяц до письма Юдина, а организовал встречу поэт Покровский. Примечательно, что, едва познакомившись, воронежские писатели сразу же кинулись звонить в НКВД, дабы сообщить о произошедшем.
Далее Подобедов подробно рассказывает, как после письма Юдина писатели начали «привлекать» Мандельштама к консультационной работе. «Но тут все мы допустили ошибку, — сокрушается редактор «Подъема», — мы стали давать ему вещи товарищей из актива. Он поодиночке раскритиковал Кретову, Пескова, Булавина, Сергеенко. А так как по взглядам своим он не верит не только в массовое литературное движение, но и вообще в советскую литературу, и даже некоторых классиков за писателей не считает (напр., Тургенева И.С.), то, естественно, каждого из наших товарищей расшиб поодиночке, всеми средствами ораторского искусства добиваясь, чтобы критикуемый автор «уразумел» свою беспомощность и перестал верить в свои силы. Веры он ни в ком не убил, но переполох внес, все почувствовали, что в наши ряды проник классовый враг, стали сигнализировать. Тогда Александр Владимирович Швер созвал партгруппу Союза писателей, где была выработана общая линия для отпора этому новоявленному «критику».
Все это произошло в течение недели, фронт был выправлен, обсуждение произведений стало проводиться исключительно на собраниях Союза писателей. И уже на первом же после партгруппы собрании был дан единодушный отпор Мандельштаму».
В 1991 году Павел Нерлер опубликовал письмо секретаря партгруппы Воронежского ССП Ст. Стойчева в Правление ССП СССР от 28 сентября 1936 года. Там, в частности, говорится: «С Мандельштамом дело обстояло и обстоит так: осенью 1934-го он явился к тогдашнему председателю Союза писателей т. Шверу с просьбой предоставить ему возможность принимать участие в работе воронежского Союза писателей. Швер дал согласие и даже взял Мандельштама на должность литературного консультанта при ССП. Однако скоро обнаружилось, что Мандельштам совершенно неспособен к работе с начинающими авторами».
Что ж, докладная записка Подобедова раскрывает подоплеку этой «неспособности»: „

оказывается, воронежские литераторы просто не смогли пережить квалифицированный разбор собственного творчества. Увы, личную обиду они тоже мгновенно перевели в политическую плоскость.
«Причины, по которым выслан Мандельштам, нам не были известны до середины декабря, — продолжает свое послание Подобедов. — Сказал нам тов. Швер, и когда мы узнали, за что он был выслан — а он выслан за гнуснейшее контрреволюционное стихотворение, — то в каждом из нас поднялась такая ненависть и такое отвращение, что противно стало встречаться с ним (а он приходит к нам ежедневно), он вызывает в нас гадливость. И вот мы не понимаем, зачем нам говорят, что мы должны создавать ему условия, помогать и т.п.? Всякий, кто знает литературный путь Мандельштама, отлично понимает, что никакого серьезного перерождения от него ожидать нельзя, и за время пребывания его в нашей литературной организации мы видим, что с его стороны никаких серьезных попыток к перевооружению не проявлено. Да и как их можно ожидать от субъекта, который на протяжении двух с половиной десятков лет был оголтелым буржуазным идеологом, мимо которого прошли без всякого влияния Октябрьская революция, Гражданская война, социалистическое строительство? У него мозги уж залубенели окончательно».
Прервем цитирование. Если Подобедов не врет, получается, что до самого конца 1934 года о стихотворении «Мы живем, под собою не чуя страны…» среди воронежских литераторов знал только Швер. Откуда — можно лишь догадываться. В том же 1934-м Швер был делегатом на двух главных съездах года — XVII съезде партии и I съезде Союза писателей. На каком-то из них он об этом стихотворении и услышал. При этом Мандельштаму, попавшему в беду, Швер помогал до последнего: фактически именно он организовал ссыльному поэту ту самую «жизнь без лишений», о которой Мандельштам писал отцу. Позже сменивший Швера на посту председателя Воронежского ССП Стойчев доложит в Москву: «Правление ССП в разное время выдало Мандельштаму (еще при Швере) около тысячи рублей». При самом Стойчеве такого уже не было.
Важную информацию содержит и та часть докладной записки Подобедова, в которой он дает характеристики и другим «чуждым» литераторам из окружения поэта.
«Надо сказать, что Мандельштам не одинок, — пишет Подобедов. — Его всячески поддерживают Калецкий и Покровский (последний не член союза). Больше того, я склонен думать, что Калецкий играет своеобразную роль возбудителя идеалистических, буржуазных взглядов Мандельштама, так как Калецкий сам весьма часто скатывается к идеализму. Почти весь наш актив ненавидит органически. Мы ему платим подобной монетой и сторицей».
Мандельштам был не один, а в компании с другими «троцкистами» — Калецким, Покровским, Стефеном и Айчем: «Все они считают себя за «соль земли», за носителей культуры, а нас за людей никудышных, о чем ведут разговоры даже в стенах комнаты Союза писателей и редакции, разумеется, в наше отсутствие. Один подобный разговор был услышан нашим техническим работником тов. Соколовой, которая и передала его нам».
Примечательно, что если о доносе «технического работника тов. Соколовой» Подобедов пишет с явной гордостью, то о доносе Мандрыкина, по сути, положившем начало травли ссыльных литераторов, — с нескрываемой обидой первооткрывателя, заслуги которого присвоил другой: «…т. Мандрыкин в заявлении выставляет себя в качестве разоблачителя «чуждых», «собравшихся вокруг журнала» и спасителя журнала и Союза писателей. Памятник Осипу Мандельштаму. Фото: Википедия.
Но в действительности все происходило совсем иначе. И журнал, и Союз писателей знали всех чуждых и ни от кого этого не скрывали, а, наоборот, ставили в известность все организации и учреждения, которым надлежит следить за поведением чуждых (выделено мной. — Д. Д.). А в целях мобилизации сил для отпора задолго до партийного собрания вопрос был обсужден на партийной группе Союза писателей. И, наконец, на самом партсобрании 23 декабря, на которое ссылается т. Мандрыкин, дело происходило не так. Первым о группе ссыльных контрреволюционеров заговорил Александр Владимирович Швер, затем выступил я, подробно расшифровав идеологическое лицо каждого контрреволюционера в отдельности, а Мандрыкин выступил после нас и повторил то, что сказали мы.
А потом выдает себя за главного разоблачителя и спасителя».
Наконец, Подобедов посвящает Варейкиса в планы провокации, придуманной против Мандельштама и его коллег: «Никому из нас нельзя сделать упрека… в том, что мы не понимаем создавшегося тяжелого положения. Тяжелого в том отношении, что вся эта свора — Стефен, Мандельштам, Айч, Калецкий доставляет массу хлопот и отнимает немало времени. Мы, например, разработали план такой, чтобы разгромить их в открытом бою. С этой целью будет устроен вечер, посвященный разбору теорий акмеистов. Они, конечно, ввяжутся в драку и тогда мы им покажем, что если советская власть и дает им право говорить, то отнюдь не для того, чтобы проводить свои враждебные взгляды».
Ну а заканчивает свою докладную записку Подобедов на бодрой оптимистической ноте: «Никогда еще писатели нашей области не работали с таким энтузиазмом и упорством, как сейчас, и никогда в их рядах не было такого единства, как в настоящее время. 1935 год обязательно станет богат новыми произведениями, написанными писателями нашей области. И мы, безусловно, крепки перед лицом классового врага, крепки прежде всего Вашей постоянной помощью, Вашей дружеской поддержкой, крепки непоколебимой решимостью всегда и везде все силы свои положить на борьбу за генеральную линию партии, за великое дело гениального и любимого Сталина»…
Без «Подъема»
Доклад об акмеизме Мандельштам прочел 3 февраля 1935 года. Это тогда он назвал акмеизм тоской по мировой культуре…
Как и задумал Подобедов, провокация, затеянная против ссыльных литераторов, достигла своей цели: «чуждых» лишили средств к существованию. «…После вечера об акмеизме… Мандельштам несколько раз обращался в правление с просьбой о ходатайстве перед Москвой об оказании ему медицинской помощи; просился на Минский пленум; вообще всячески старался добиться, чтобы правление в каких бы то ни было формах встало на путь реабилитации его перед Советской общественностью. Правление ограничилось посылкой сведений о состоянии здоровья Мандельштама в Литфонд СССР, куда Мандельштам писал заявление о предоставлении ему места на курорте. Что же касается других неоднократных притязаний Мандельштама, то правление неизменно и решительно отклоняло их», — докладывал в 1936 году генеральному секретарю Союза писателей СССР В.П. Ставскому новый руководитель воронежских писателей С.А. Стойчев.
Прежний руководитель — Швер — покинул Воронеж в марте 1936 года. Его партийный покровитель Варейкис был переведен на работу в Сталинград, где возглавил крайком партии, и вся свита подалась вслед за хозяином. Уехал не только Швер, но и его главный конкурент в борьбе за пропагандистский бюджет Воронежской области — Алексеев, так что дальнейшие отношения они выясняли уже на берегах Волги. Полагаю, они так и не помирились, потому что, когда в январе 1937-го Варейкиса перевели на работу в Хабаровск, на Дальний Восток с ним отправился уже один Швер, а Алексеев остался в Сталинграде. „

Осенью всех их дружно арестовали: Алексеева — 28 сентября, Швера — 3 октября, Варейкиса — 10 октября. А в 1938-м в такой же последовательности расстреляли…
После отъезда из Воронежа Варейкиса партийным руководителем области стал Рябинин. С профессором местного пединститута Стойчевым они дружили семьями, что, собственно, и объясняет причину, по которой никак не проявивший себя в литературе вузовский филолог стал и во главе педагогического института, и во главе воронежской писательской организации. И Рябинина, и Стойчева арестовали в августе 1937-го, а в начале 1938-го — расстреляли.
Мандрыкина, автора злополучного доноса на ссыльных литераторов, с которого началась финальная полоса их злоключений, тоже арестовали, произошло это в июне 1938-го. Он активно сотрудничал со следствием, да и пик Большого террора уже был пройден, поэтому получил мягкий по тем временам приговор — 10 лет тюрьмы. Откуда он, впрочем, не вернулся.
Его начальник по обллиту Бабашев, переславший донос Мандрыкина на ссыльных литераторов в Москву, в 1937 году сам был обвинен в «протаскивании троцкизма». Его дело передали на рассмотрение в райком ВКП(б): исключать из партии не стали, но с должности сняли, после чего он просто исчез из Воронежа…
Всех героев этой истории пережил Подобедов. Он ходил по земле долго, почти век — 96 лет, и совершил еще немало подлостей. .
Реакция Варейкиса на его докладную записку неизвестна, но вот когда 15 марта 1935 года руководителя Воронежской области наградили орденом Ленина, Подобедов поздравил его в числе первых, и это его поздравление «Коммуна» напечатала на первой полосе:

«Товарищу Варейкису.
От всей души поздравляю Вас с получением высшей награды — ОРДЕНА ЛЕНИНА.
Великое счастье для большевика получить высокую оценку от руководящих органов страны социализма. Счастье это тем более должно быть для Вас полным, что оно радостно разделяется тысячами Ваших соратников и миллионами трудящихся. Хочется сказать Вам много теплых, хороших слов.
Желаю бодрости и здоровья, крепко жму Вашу руку!
С коммунистическим приветом М. ПОДОБЕДОВ».
Кто ж тогда знал, что уже в следующем номере газеты будет сообщение об отъезде тов. Варейкиса «на новую боевую работу»! А когда через некоторое время Варейкиса арестовали, Подобедов стал активно содействовать органам в выявлении его клевретов. С его подачи Ставский докладывал в Комитет партийного контроля: «Тов. Подобедов из Воронежа сообщает, что в августе 1934?г. на банкете в частной квартире писатель Панферов провозглашал Варейкиса гением, утверждал, что тот обязательно должен быть в Политбюро, «в общем, усердно стряпал вождя»…
Окончательно «отсечь от журнала» Мандельштама, впрочем, не получилось. В первом номере «Подъема» за 1935 год, невзирая на докладную записку редактора Подобедова, была помещена рецензия ссыльного поэта на сборник «Дагестанская антология: аварцы, даргинцы, кумыки, лаки, лезгины, тюрки, таты, ногайцы». Номер был подписан в печать 17 февраля, поэтому указать имя автора полностью после всех скандалов редакция не решилась: под текстом стоит лишь инициал «М.». Полагаю, что решение об этой публикации принял все тот же руководитель воронежских писателей Швер: выпускающим редактором номера была Клавдия Каледина — молодая журналистка «Коммуны», ставшая к тому времени женой Швера.
Невероятно, но Мандельштам опубликовался в «Подъеме» в том же 1935 году еще дважды и уже после отъезда Швера! Рецензии «воронежского узника», подписанные инициалами «О. М.», появились в №5 и 6, когда выпускающим редактором «Подъема» был Борис Песков, которого Мандрыкин в своем доносе тоже включил в «чуждую группу» авторов журнала…
В том же 1935 году «Подъем» закрыли. Издание журнала возобновили только после ХХ съезда, когда всех причастных к этой истории реабилитировали.
* Подробнее об этой истории см. в книге Павла Нерлера «Осип Мандельштам и его солагерники» (М., 2015).]]> Thu, 10 Apr 2025 14:07:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/10/okhota-na-uchenykh https://gorby.media/articles/2025/04/10/okhota-na-uchenykh Фото: Михаил Жбанков / ТАСС.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМИ АГЕНТАМИ БОРУХОВИЧ (ТУМАКОВОЙ) ИРИНОЙ ГРИГОРЬЕВНОЙ И ИЗДАНИЕМ T-INVARIANT ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ БОРУХОВИЧ (ТУМАКОВОЙ) ИРИНЫ ГРИГОРЬЕВНЫ И ИЗДАНИЯ T-INVARIANT.
Олег Кабов, 69-летний ученый-физик, заведующий лабораторией в Институте теплофизики Сибирского отделения РАН, обвиняется по «необычной» для ученых в наше время статье: его судят не за измену Родине в форме публикации в журнале, а за мошенничество.
В ФСБ оценили результаты научных исследований, которые вела лаборатория Кабова, и сочли их успешными только на 37%. За это обвинение потребовало приговорить ученого к семи годам колонии и выплате штрафа в размере зарплаты за три года. Олег Кабов. Фото: sbras.info.
28 января Олег Кабов выступал в судебных прениях, рассказывал о своих разработках, за которые его награждали, которыми интересовались оборонные предприятия. И которые ФСБ считает неудачными. (В итоге получил 5 лет условно.)
За последние 10 лет такого рода дел в России накопилось больше сотни. В «деле о гиперзвуке» следствие просто пошло по перечню соавторов статей, методично арестовывая одного за другим. Те, кого еще не успели посадить, из страха прекращают заниматься наукой или уезжают из России. К чему это приведет, рассказывает кандидат филологических наук, главный редактор T-invariant* Ольга Орлова.
О тех, кого посадили
— Если начнешь считать уголовные дела в отношении ученых в России, то собьешься со счета, особенно когда речь идет о физиках, об исследователях гиперзвука, преследование которых отдельно отслеживает T-invariant. Как вы бы объяснили это преследование ученых?
— Действительно, количество репрессий против ученых за последние три года увеличилось. Нам пришлось начать вести хронику преследования ученых и преподавателей, мы стараемся отслеживать эти дела, и у нас уже собралось более 100 случаев только за последние годы. А такие дела, как, например, «гиперзвуковое», тянутся еще с 2014-го.
— Со времен дела против Виктора Кудрявцева?
— Да-да. Сейчас таких дел стало больше, и здесь есть разные причины. Первая — это то, что таких дел в принципе стало больше и против других социальных и профессиональных групп: и деятелей культуры, и НКО, и против журналистов, и так далее. То есть потому, что репрессивная машина стала работать активнее. Многие действия и высказывания с 2021 года были криминализированы.

Виктор Кудрявцев
Физик, кандидат технических наук, ведущий научный сотрудник Центра теплообмена и аэрогазодинамики ЦНИИ машиностроения, лауреат премии правительства РФ за участие в создании ракетно-космического технологического оборудования (2003). В 2018 году, когда Кудрявцеву было 75 лет, арестован за передачу секретных сведений во время сотрудничества ЦНИИмаш с Фон-Кармановским институтом гидродинамики в Брюсселе. Не дожил до приговора, умер в апреле 2021 года.
— Эта причина не очень подходит к делам против ученых, потому что они, как правило, далеки от политики и расплачиваются не за высказывания.
— Но ученые находятся в достаточно уязвимой зоне. Силовые структуры в России работают по «палочному» принципу, им нужны такие дела, «правоохранители» отчитываются количеством раскрытых преступлений, и в этом смысле ученые — очень удобная группа. Именно для отчетности силовиков. Подавляющее большинство ученых в России работает с госденьгами, и, учитывая специфическое российское законодательство, любого бюджетника гораздо легче взять за воротник. Вторая причина в том, что ученым очень легко привесить статью о госизмене, потому что наука по сути своей международна.
— Была…
— Нет, она и по сей день такой остается. С западными странами прекращено институциональное общение, но не прекращено с другими. Ученые в принципе существуют в международной среде, а в последние десятилетия наших ученых интенсивно стимулировали, призывали публиковаться в международных западных журналах. Ученые всегда должны иметь международные контакты, и с этой точки зрения они тоже уязвимы. То есть они очень удобны в этом смысле для силовиков, потому что связаны и с деньгами, и с международными контактами. Фабриковать дела против них — дело техники.
— Вы говорите о контактах с западными учеными, но госизмену вменяют по большей части за контакты с Китаем. А с Китаем контакты не прекращены, они продолжаются.
— Корректнее было бы сказать, что привлекают за контакты, в том числе, и с Китаем, и с Ираном. Контакты с западными коллегами действительно запрещены со стороны Запада, но они не поощряются и со стороны российской администрации. А сейчас любые контакты, даже бывшие (например, с Бельгией, как в случаях с гиперзвуковиками, или с Китаем и Ираном), означают, что ученого могут привлечь.
— T-invariant писал, что те, кого привлекли за контакты с Китаем, до этого сотрудничали с коллегами в Бельгии, за что и поплатились. Почему понадобилось «пришивать» им Китай?
— Одно дело, что вам предъявлено для того, чтобы можно было вас арестовать. Другое — в чем реальная причина. А началось «гиперзвуковое дело» после того, как в 2014 году закончилось сотрудничество с Фон-Кармановским институтом гидродинамики. Против всех, кто так или иначе участвовал в этой программе сотрудничества, начали возбуждать уголовные дела.
— Но почему не вменить сразу недружественную Бельгию?
— Потому что таковы методы спецслужб. Сначала человека надо за что-то посадить в СИЗО, а потом оказывать на него давление, чтобы он уже дал показания, выгодные следователю для дела. Следователь, который занимается «гиперзвуковым делом», сделал себе уже большую карьеру, он раскрыл целую сеть «шпионов». И очевидно, что это будет продолжаться, потому что арестовывают всё новых и новых соавторов по гиперзвуку. Последний, кто был арестован по этому делу, ученый из Томска Владислав Галкин, просто проводил расчетные работы, но он был соавтором Валерия Звегинцева. Они могут до бесконечности арестовывать соавторов, которые участвовали в публикациях на тему гиперзвука.

Валерий Звегинцев, 80 лет
Физик-аэродинамик, главный научный сотрудник Института теоретической и прикладной механики Сибирского отделения РАН, занимался, в частности, исследованиями гиперзвуковых технологий. Основатель лаборатории аэрогазодинамики больших скоростей. Арестован в апреле 2023 года (сейчас содержится под домашним арестом без разрешения прогулок) по обвинению в госизмене. Поводом стала статья в иранском научном журнале в 2020 году. Перед публикацией ученый делал доклад на ту же тему на международной конференции в Новосибирске, статья прошла экспертизу на предмет секретности.

Владислав Галкин, 69 лет
Кандидат физико-математических наук, доцент Томского политехнического университета. Соавтор Звегинцева в научных статьях. Исследовал в числе прочего сверхзвуковую газовую динамику. Арестован в декабре 2023 года по обвинению в госизмене.
— То есть чисто технологически они могут брать любой препринт на эту тему, сначала идти по перечню авторов, а потом переходить на список использованной литературы? Так просто?
— Я не знаю, понимают ли они, что такое препринт и чем он отличается от публикации.
— Он потоньше, с ним проще.
— Наверное, они все-таки идут по публикациям в западных журналах. Это довольно стандартная практика, если говорить о принципе работы спецслужб всего мира, когда человека арестовывают, например, за неуплату налогов, а потом стараются найти что-то еще.
— Все эти дела закрыты герметично. Вы знаете случаи, чтобы где-то всплывали условная Бельгия и подлинные доказательства шпионажа?
— Все процессы закрыты с самого начала, родственники и адвокаты дали подписку о неразглашении и не говорят ничего, в суды никто из коллег не ходит, коллеги сами ничего не понимают и не знают. Мы можем только догадываться, кто пошел на сотрудничество со следствием под давлением, а кто не пошел. Понять это достаточно легко.
— По сроку?
— Да, надо посмотреть, какой срок получил человек. Там, где лет семь, ему сказали: отсидишь и будешь жить. А если 14–15 лет дают людям, которым уже под семьдесят, так это им пообещали: сгниешь в тюрьме за то, что не сотрудничал.
— Все это уже было, мы знаем, как сажали ученых в сталинские времена. Но кого-то из них собирали в шарашки для какой-нибудь засекреченной работы. сейчас-то зачем сажают ученых в таком количестве? Чего добиваются? Или их тоже где-то собирают в секретном месте?
— Их точно не собирают вместе. Александра Шиплюка, директора Института теоретической и прикладной механики, и физика Анатолия Маслова точно не в шарашки поместили. Сейчас и смысла нет сажать ученых в шарашки, потому что закрытые города никуда не делись, в том же Сарове люди по-прежнему работают. По условиям это лучше, чем шарашка, но это закрытая зона. В этих арестах нет никакой рациональной идеи, кроме одной: „

KPI наших спецслужб устроены так, что чем больше они предъявят шпионов, тем больше получат звездочек и других «плюшек».
Они должны показать: в условиях, когда Россию окружили внешние враги, они с внутренними врагами прекрасно справляются, они держат ситуацию под контролем. Ни один внутренний враг, который хочет изменить Родине, не останется безнаказанным. Ни одно управление спецслужб не отвечает ни за инновации, ни за высшее образование, ни за развитие фундаментальной науки, ни за будущее России. Их мандат — показать, что ситуацию с внутренними врагами в стране они контролируют, все враги обезврежены.

Анатолий Маслов, 79 лет
Доктор физико-математических наук, профессор кафедры аэрогидродинамики Новосибирского государственного технического университета. В июне 2022 года арестован по обвинению в госизмене, ему вменили передачу секретных данных Китаю и Германии. В мае 2024 года приговорен к 14 годам колонии строгого режима.

Александр Шиплюк, 58 лет
Физик, специалист в области высокоскоростной аэрогазодинамики, член-корреспондент РАН, директор Института теоретической и прикладной механики Сибирского отделения РАН. Арестован по обвинению в госизмене в июле 2022 года, в сентябре 2024-го приговорен к 15 годам колонии строгого режима.
— Но физики работают все-таки не сами по себе, не в чистом поле. Кто-то их работу одобряет. И этого «кого-то» хочется спросить: с кем ты останешься, хозяин? Владимира Владимировича, который, как нам говорят, сильно увлечен гиперзвуком, не беспокоит, что у него скоро все специалисты по этому гиперзвуку будут сидеть?
— Что касается именно кадров, то Путину всегда можно предъявить ученых, которые еще не «предали родину». Россия — страна большая, на одного посаженного гиперзвуковика всегда найдется тот, кто еще не сидит, кто даже придет на прием к Путину, войдет в какой-нибудь совет по науке.
— «Незаменимых нет»?
— Мы видели бюджет на 2025 год. Это бюджет с рекордно высокими расходами на оборону. Впервые за время правления Путина деньги были отняты у социальной сферы. Если человек забирает деньги у здравоохранения, образования, культуры, социальной сферы, перекладывая их на *** [спецоперацию], вы считаете, он будет заботиться о кадровом составе группы по гиперзвуку?
— Считаю, что будет. Гиперзвук — наше все, это обороноспособность нашей Родины, а медицина и прочая социалка перетопчутся. Разве не так?
— Люди, которых сейчас сажают, это не те, кто делает гиперзвуковое оружие. У тех, кто занимается оружием, в принципе другая степень секретности, их публикаций мы бы вообще нигде не увидели. Сажают фундаментальных физиков, а они напрямую не влияют на обороноспособность. Путин прекрасно понимает, что его безопасность не зависит ни от Кудрявцева, ни от Колкера, ни от Воробьева.

Дмитрий Колкер
Специалист в области лазерной физики, доктор физико-математических наук, профессор Новосибирского государственного технического университета, заведовал лабораторией квантовых оптических технологий в Новосибирском государственном университете. Задержан по подозрению в госизмене в июне 2022 года в Новосибирске, в больнице, где лечился от рака поджелудочной железы и получал сильные обезболивающие. Препровожден под арест в Лефортово. Через два дня скончался, ему было 54 года.

Алексей Воробьев, 46 лет
Физик, кандидат технических наук, доцент кафедры ракетных двигателей Московского авиационного института, преподавал общую теорию ракетных и авиационных двигателей. В апреле 2021 года приговорен к 20 годам колонии строгого режима за госизмену — передачу секретных технологий Китаю и покушение на контрабанду секретного оборудования.
— «Вождь народов» тоже не то чтобы жалел народ, но в СССР понимали, что наука все-таки пригодится.
— Мне кажется, это миф, потому что мы судим об этом только по судьбе ученых, которых Сталин не успел расстрелять или сгноить в тюрьме. Но многих расстрелял и сгноил. Представьте, что лет через сорок люди будут вспоминать не Владимира Лапыгина и Сергея Абрамова, а, допустим, Михаила Ковальчука. И говорить: смотрите, как при Путине наука-то процветала, деньги-то какие им давали.

Владимир Лапыгин, 84 года
Физик, кандидат технических наук, заместитель начальника Центра теплообмена и аэрогазодинамики ЦНИИмаш (головной институт Роскосмоса). Арестован за госизмену в 2015 году, ему вменялась передача Китаю секретного программного комплекса. В 2016 году приговорен к семи годам колонии строгого режима. В 2017-м подал прошение о помиловании на имя Путина, его поддержали коллеги-физики. В 2020 году 80-летний ученый был освобожден условно-досрочно.

Сергей Абрамов, 67 лет
Ученый, программист, специалист в области суперкомпьютерных систем. Доктор физико-математических наук, член-корреспондент РАН. Директор Исследовательского центра мультипроцессорных систем ИПС РАН. В мае 2023 года арестован по обвинению в экстремизме — перечислении денег Фонду борьбы с коррупцией (запрещен в РФ как экстремистская организация).
— Вот не скажешь, чтобы сейчас, через 80 лет после гибели академика Вавилова, умершего в тюрьме от голода, мы обсуждали процветавшего Лысенко.
— Поэтому я и говорю, что «вождь народов» тоже не то чтобы берег ученых. Они умирали в страшных условиях, как тот же Вавилов. Да, Льва Ландау вытащили, Сергея Королева вытащили… Но огромное число ученых арестовали и не вытащили. О тех, кого не жалко
— Дело же не в том, что вот они сто человек посадили, но еще десять тысяч ученых вполне можно использовать. А в том, наверное, что оставшиеся уже боятся заниматься наукой?
— Так в этом же как раз смысл. Ровно на это все и рассчитано: да, они должны бояться. И хорошо, что боятся.
— Зачем? Зачем нужно, чтобы ученые боялись заниматься наукой?
— Нужно, чтобы они боялись критически смотреть на власть, чтобы не вступали, не дай бог, в отношения с западными коллегами. Должна работать система запугивания. Все должны понимать, что любой взгляд в сторону вражеских границ наказуем.
И это не то чтобы с учеными стали так поступать, это ко всем относится. Просто, например, в сферу деятельности муниципальных служащих или, допустим, людей, которые занимаются коммунальным хозяйством, контакты с иностранцами и не входят. А ученые под более пристальным вниманием, потому что они все воспринимаются как потенциальные шпионы.
Насколько я знаю, следователь, который ведет «гиперзвуковое дело», на самом деле считает, что публикации в международных журналах — это и есть автоматический слив информации. Он не понимает, как устроена научная система. Он так и думает: раз ты опубликовался в иностранном журнале, значит, слил информацию.
— На протяжении десятилетий, как вы сказали, от ученых требовали публикаций в таких журналах. То есть теоретически этот следователь может посадить просто всех? Поголовно?
— Конечно. Так оно и есть. Если бы у него было не 24 часа в сутках, а побольше, он бы всех ученых и посадил. Руки не до всех доходят. Но он не один такой. И вообще людей, которые считают, что любые контакты с Западом — это измена, в российской власти сейчас очень много.
— У вас же, в T-invariant, я читала слова физика, который так и признается: он и его коллеги боятся заниматься наукой. То есть вы говорите, что от всех добиваются такого «политического» страха, но ученые боятся заниматься именно наукой. Это зачем нужно? К чему это приведет?
— В конкретном институте это уже приводит к оттоку молодежи. Люди стараются избегать любых разработок, где есть возможность двойного применения. Но в целом надо понимать, что научное сообщество очень раздроблено. Российская власть не зря блокирует YouTube, борется с VPN. И люди работают себе в своем институте, у них никаких арестов не было, у них ничего не произошло. Они действительно не знают о том, что происходит с гиперзвуковиками. Я часто с этим сталкиваюсь, разговаривая с учеными из России в разных обстоятельствах. Выясняется, что об арестах коллег никто ничего не знает.
— Тогда я тем более не понимаю: какой смысл в этом терроре? Если цель — запугать всех, чтоб Родину крепче любили, то надо, наверное, как раз о таких делах рассказывать побольше? В чем смысл?
— В отчетности.
— Ученые не только сидят и погибают в тюрьмах. Они еще и уезжают из страны, и это лучшие. Как это влияет на науку? В какой степени она уже обескровлена? Или «отряд не заметил потери бойца»?
— Мне кажется, это зависит от научной области. Есть области, где потери очень заметны. Например, это передовая экономическая наука, потому что уехали сильные ученые-экономисты. Уехали сильные историки, сильные философы. Из петербургского отделения Математического института имени Стеклова в первый же год *** [спецоперации] уехала половина математиков. В Высшей школе экономики уехал практически целый институт. Есть сферы, где прямо целую грибницу выкорчевали. Но в каких-то областях это незаметно.
— А где незаметно? Я знаю уехавших биологов, уехавших физиков.
— Физика огромная. Уехало два человека в одной области физики, два человека — в другой, но для всей области это не катастрофическая потеря. Есть академический институт, из которого уехали 38 человек, это для него очень много. Но вернулись туда 37 человек. Так что если говорить о происходящем сегодня, то мы пока не можем сказать, какой урон науке наносит отъезд ученых. Этот процесс еще идет.
Многие молодые ученые, которых *** [спецоперация] застала аспирантами, магистрантами, не могли сорваться и улететь, даже если очень хотели, им надо закончить учебу. Они обсуждают отъезд, они собираются уезжать, их отъезд мы еще увидим. Но сейчас рано оценивать, что потеряла наука. Мы пока не можем этого оценить. Фон-Кармановский институт гидродинамики. Фото: соцсети.
— Но мы же можем делать прогнозы исходя из того, что уже происходило в истории? В 1930–1940-е годы преследовали генетику, а спустя 80 лет Россия не может создавать собственные передовые лекарства.
— Совершенно верно. Но сейчас все-таки другая ситуация в науке и в мире. Во-первых, пока не все связи потеряны. Ученые еще пытаются публиковаться в международных журналах, пытаются поддерживать связи. Многие профессионалы остаются в стране. В сталинское время у ученого просто не было возможности вести какую-то параллельную научную жизнь. Это было технически невозможно. Сейчас есть ученые, которые уехали и продолжают поддерживать профессиональные связи. Есть даже те, кто еще административно числится в своих институтах, старается работать.
Важно еще, что в советское время страна на самом деле жила за «железным занавесом». У нас была непроницаемая граница. Сейчас это не так. Довольно большое число ученых за три года уехало в страны БРИКС, а там-то мир открыт, там работают ученые, которые учились в Америке. Непроницаемой стены для российских ученых сейчас нет.
Допустим, научные издательства закрыли для российских ученых свои базы данных. И что, российские ученые не могут читать западные журналы? Они их читают через Китай, хоть это и дороже теперь. Китайцы прекрасно понимают, что живут в англоязычном научном мире, поэтому через Китай, через Индию ты общаешься со всем миром. Так что ситуация не такая, как в 1940-е годы. Да, генетику, кибернетику задушили на корню, но сейчас все иначе. Мир стал сложнее — и наука намного сложнее. Российские ученые поехали в Китай, в Арабские Эмираты, в Индию, и они общаются с большим научным миром.
— Так они ведь и научные открытия делают для Китая, Индии и Эмиратов?
— Нет, это так не работает. Что значит «для Китая»? Все происходит в рамках совместных проектов, коллабораций, есть совместные образовательные программы. Научный мир в принципе глобализирован. Как можно сделать открытие «для Китая»? Если ты совершаешь фундаментальное научное открытие, то делаешь это для человечества.
— А если говорить о прикладной науке? Вакцину против рака или против ВИЧ, например, первыми сделают США. И там будет вакцина, а у нас не будет.
— В таких областях это, конечно, важно. И Россия многое не может сделать сама. Но поэтому и есть совместные программы. Вопрос не стоит так, что российские ученые больше работать не будут ни с кем. Наоборот: с первых же дней *** [спецоперации] люди, отвечающие за научную политику, стали говорить: ну и ладно, мир большой, Запад с нами не работает — будем работать с другими странами.
— Это они так сказали. А как считаете вы? Действительно все у нас неплохо, пускай одни сидят, другие боятся, третьи валят из страны, от науки не убудет?
— Конечно, я считаю, что происходящее очень страшно. И наука пострадает, и люди пострадают. Но все будет зависеть от того, сколько эта изоляция от западной науки продлится. Если лет десять, то последствия будут серьезные. Есть вещи, которые науку могут полностью убить. Но убить науку в России полностью можно только в том случае, если физически уничтожить всех ученых. А этого, думаю, все-таки никогда не произойдет.
— Ну отрасль суперкомпьютеров уже фактически угробили.
— Угробили, это правда. С другой стороны, главных игроков суперкомпьютерной индустрии они все-таки не убили. Их хотят посадить в тюрьму, но мы пока не знаем, чем закончится это дело. Если завтра героев наших публикаций, Сергея Абрамова и Всеволода Опанасенко, прекратят преследовать, то эти энергичные люди снова начнут работать изо всех сил.

Всеволод Опанасенко, 53 года
Создатель и владелец компании «Т-Платформа» по разработке суперкомпьютеров и решений для высокопроизводительных вычислений. Лауреат премии правительства в области науки и техники. Один из основателей российского суперкомпьютерного направления. В марте 2019 года арестован по обвинению в мошенничестве. В мае 2023-го суд признал его виновным и приговорил к 2 годам и 4 месяцам колонии, и Опанасенко вышел на свободу «по отбытому». В октябре 2024-го Мосгорсуд решил ужесточить наказание до 5 лет колонии.
О борьбе с лженаукой
— В Российской академии наук фактически перестала существовать комиссия по борьбе с лженаукой. Что дальше? Условный Петрик теперь внедрит свои липовые фильтры, гомеопаты с астрологами станут процветать?
— Именно это и произойдет. Потому что у академии наук теперь нет никаких институций, которые могли бы с этим бороться. Это не в фокусе интересов новых руководителей РАН. Им это неважно.
— Им неважно или они хотят расцвета телегонии и прочих прекрасных «наук»?
— Мне кажется, им это действительно неважно. Они просто не хотят тратить на это силы, время, внимание.
— Так это же деньги? Комиссия по борьбе с лженаукой отчитывалась, что сэкономила для российского бюджета огромные деньги, которые не пришлось расходовать на лжеразработки.
— Президиуму Российской академии наук это ничего не сэкономило. Комиссия по борьбе с лженаукой экономила деньги налогоплательщиков, но президиум РАН не мыслит такими категориями. Нынешний президиум — это самое беззубое руководство академии на моей памяти. Может быть, при Сталине оно было таким же беспомощным, но уже начиная с Хрущева и дальше Академией наук руководили люди совсем не беззубые.
— Совсем не беззубые. Анатолий Александров заступался за Сахарова.
— В президиуме академии наук были люди влиятельные, с административным ресурсом.
— И не трусливые.
— Это были люди, которые могли и хотели влиять. Уже в современной России первым президентом РАН был Юрий Осипов, потом был Владимир Фортов, потом Александр Сергеев. И это были люди с определенной позицией, со своим обоснованным мнением. Я не хочу сказать, что это были люди безупречные, но они были готовы за что-то бороться, что-то отстаивать, с чем-то не соглашаться.
И они формировали президиум из ученых, которым палец в рот не клади.
Что касается Геннадия Красникова (президент РАН с сентября 2022 года. — И. Т.)… От него долго ждали, чтобы он хоть что-то сказал в защиту посаженных ученых. Но ни в одном из выступлений он даже не назвал ни одной фамилии. А это очень четкий административный сигнал. Когда президент РАН в выступлении называет чью-то фамилию, он обращает внимание общества: вот этот человек, например, сделал выдающееся открытие, запомните его фамилию, а этот несправедливо обвинен. Так вот Красников не назвал ни одного имени ученого, которого преследуют.
О деле Олега Кабова
— Среди дел, о которых мы говорим, выделяется дело в отношении теплофизика Олега Кабова. Оно странное. Обвинение требует приговорить 68-летнего ученого к семи годам колонии за мошенничество в особо крупном размере.
— Да, для Олега Кабова обвинение потребовало не только семь лет колонии, но и возврата заработной платы за три года, после освобождения — запрета в течение трех лет покидать место регистрации и заниматься наукой.
— По сути, это дело о том, что ученый «не так» провел исследование. Качество научного исследования оценивает у нас, как выяснилось, ФСБ. Мне это напомнило многие современные уголовные дела, в частности, «театральное дело», когда обвинение утверждало, что не было никакого спектакля, а деньги украдены. Однако тысячи зрителей спектакль посмотрели. Здесь то же самое: вот исследование, вот патенты, вот публикации. Как вообще появилось это дело? Зачем оно понадобилось?
— Мы следили за тем, как возникало это дело, как шел судебный процесс, внимательно изучали материалы. К счастью, процесс открытый. И судя по всему, дело это появилось из-за мести бывшего сотрудника лаборатории.
— Который в настоящем — сотрудник ФСБ?
— Совершенно верно. И уже потом дело Кабова из личной мести превратилось в дело о корпоративной солидарности ФСБ. Дело чуть не развалилось на стадии следствия, и по тому, какое в итоге было предъявлено обвинение, с чем в итоге следователь вышел в суд, как начался процесс, многое становится понятно. Сначала дело было просто личным, но потом роль стало играть то, что дела, возбужденные ФСБ, не могут закончиться оправданием.
Как говорят нам юристы, есть небольшая вероятность того, что это дикое обвинение носит характер своеобразной психической атаки. И если на этом фоне Кабов получит, как говорит Владимир Путин, «двушечку», но не запрет заниматься наукой, и небольшой штраф, а не выплату зарплаты за три года, то все вздохнут с облегчением. Тогда это была действительно психическая атака. А если условный срок, так мы все просто будем счастливы: человеку, можно сказать, жизнь спасли. Вот это и есть корпоративная логика ФСБ.
— Как они доказывают, что исследование проведено плохо и всего на 37%, как сказано в материалах дела? Вот как они это оценивают, когда речь идет о теплофизике? Просто в такой логике можно, скажем, обвинить Эйнштейна в том, что теория относительности — полная чушь: потрогать нельзя и глазу не видно.
— Можно. Если бы Эйнштейн взял деньги по федеральной целевой программе и поругался с мелким сотрудником ФСБ.
— В деле Кабова есть момент, который и мне показался странным: сотрудники лаборатории скидывались, чтобы создать фонд на закупки оборудования и прочие нужды. Разве это нормальная практика?
— Это совершенно понятная практика. В научных институтах так устроена финансовая система, что оперативно оплачивать какие-то покупки, нужные для работы, невозможно. Живые деньги в исследованиях, бывает, нужны быстро, а бюрократическая машина работает так, что ты их получишь только через три месяца. И ученые довольно часто создают такую «общую кассу», а потом, когда деньги получены официально, им сумму возмещают. Так что подобные фонды в лабораториях создают для удобства работы.
— Сотрудники лаборатории, насколько я понимаю, не возражали против того, чтобы скидываться. Кроме того, кто уволился и пошел работать в ФСБ. Как вообще ФСБ доказывает, что фонд был незаконный? Мало ли, на что скидываются коллеги? Может, на чай.
— Совершенно верно: именно на чай. То есть чай и кофе из этого фонда тоже покупались.
— И почему это незаконно? Почему за это надо посадить на семь лет?
— Со стороны обвинения есть свидетели, которые говорили, что их принуждали сдавать деньги. Но это именно история личной мести, она так и началась. А дальше возникает другой вопрос. Даже если сотрудников действительно принуждали, кто здесь потерпевший?
— Сотрудники. Почему тогда в деле потерпевший — Минобрнауки? И при чем здесь 37% проведенного исследования?
— Если потерпевшие — сотрудники, на которых оказывали давление, вымогая у них деньги, то дело надо передавать в МВД. Для того чтобы дело осталось в ФСБ, потерпевшим должно быть министерство. А для этого надо рассматривать не жалобы сотрудников, а то, что работы недостаточно хорошо проведены.
Дальше — второй вопрос. Предположим, действительно работы, как там сказано, выполнены на 37,76%, и сама лаборатория, как утверждает гособвинитель, создавалась ради получения грантов и присвоения государственных денег. Но в лаборатории много народу, то есть получается, что люди всем коллективом имитировали научную деятельность, присваивая государственные деньги. Тогда почему обвиняемый — один Кабов? Мы видим, что уголовное дело шито белыми нитками с такой целью, чтобы оно осталось именно в ФСБ и не было передано в другие следственные органы. И так, чтобы наказан был только один человек.
— И все-таки: к чему все это приведет в итоге? Во что выльются для науки в целом все те обстоятельства, о которых мы говорим? Что дальше будет с российской наукой?
— Если такая ситуация продлится долго, то российская наука станет в итоге очень… туземной. Маргинальной и туземной. Если недолго, то наука как-то оживет.
Давайте посмотрим на это на примере судьбы одного Олега Кабова. Ему 69 лет. Если завтра весь морок закончится, перед ним извинятся — или даже пусть не извинятся, но он сможет вернуться в свой институт, сможет дальше работать. По своим научным возможностям и амбициям он еще достаточно трудоспособный, то есть у него научные идеи, у него есть желание работать. Но представьте, что ему дадут эти семь лет. На свободу он выйдет в 76 лет. И это будет человек с разрушенным здоровьем. Семья его будет полностью разорена, потому что ей придется возвращать его зарплату за три года. И это значит, что у семьи просто не будет денег, чтобы обеспечивать ему в тюрьме хоть какое-то нормальное питание и лекарства. И вот он выйдет в 76 лет, а у него еще три года запрета на занятия наукой.
Когда вы спрашиваете, что будет с российской наукой, я могу ответить вам только таким сравнением: все зависит от того, сколько все это продлится. Если сейчас ситуация изменится, то есть надежда еще на что-то хорошее. Если это будет продолжаться…
В начале *** [спецоперации], когда ученые начали уезжать, у меня был разговор с блестящим математиком, академиком РАН Виктором Васильевым. Он уехал в сентябре 2022 года. И я тоже спрашивала у него: что теперь будет? И он сказал: «Представьте, что у пещерных людей буря залила костер, но в нем теплятся угольки. И вот мы сидим и смотрим: удастся ли из них развести костер, или шансов нет? Этот вопрос я сам себе задаю и не нахожу ответа». В каком-то смысле мы все сейчас смотрим на такой костер. И думаем о судьбе науки в России. * Признана Минюстом РФ «иноагентом».]]> Wed, 09 Apr 2025 07:24:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/09/nazad-v-budushchee https://gorby.media/articles/2025/04/09/nazad-v-budushchee Иллюстрация: Петр Саруханов.
В течение прошедших 35 лет мы сами не заметили, как оказались в мире до 1917 года. Можно предположить, что парадоксальным образом капитализм деградировал ввиду исчезновения конкурировавшего с ним советского проекта.
47-й президент Дональд Трамп собирается присоединить к США Панамский канал, Гренландию и даже Канаду. В своей инаугурационной речи он прямо заявил о необходимости не только экономического, но и территориального роста Соединенных Штатов (см. сноску 1). В первые дни пребывания в Белом доме он уже успел объявить торговые войны своим ближайшим соседям и серьезно подорвать отношения с союзниками в Европе. „

Теперь только ленивый не говорит об окончательном крахе либерального международного порядка, хотя в России начали подозревать, что это происходит, раньше других.
11 лет назад президент Путин присоединил полуостров Крым и в феврале 2022-го начал то, что во всем мире, кроме России, называют *** в Украине. Я бы не забывал при этом о нереализованном пока плане Си Цзиньпина вернуть Тайвань «в родную гавань» и заявлении эксцентричного президента Аргентины Хавьера Милея о намерении снова захватить принадлежащие Великобритании Фолклендские острова, а также такой «мелочи», как возможность выхода Республики Сербской из состава Боснии и Герцеговины.
Вполне вероятно, что последние заявления американского президента подводят черту под долгой деградацией западной либеральной демократии и созданной ею системы международных отношений. Этот процесс занял довольно длительное время после крушения СССР. И дело здесь не в «величайшей геополитической катастрофе», а в исчезновении важнейшего стимула для смягчения капиталистических нравов на Западе. Этим стимулом на протяжении большей части прошлого столетия выступал советский проект, игравший роль общепризнанной альтернативы капиталистической мир-системе. Крах «мировой системы социализма» 35 лет назад имеет прямые последствия для нашей жизни сегодня.
Историческая неудача Горбачева
В 2020 году Горбачев-Фонд выпустил доклад, в котором напоминал о доктрине нового политического мышления (см. сноску 2) как альтернативе опасным вызовам и тенденциям, проявившимся в мире уже тогда (см. сноску 3). Однако как соавтор этого доклада и исследователь вклада Горбачева в теорию международных отношений (см. сноску 4), я не могу не признать сегодня тогдашней своей близорукости и очевидной ограниченности в оценке этой школы мысли. Говоря о новом мышлении, я как будто сознательно не замечал главного его содержания. Оно казалось мне данью давно прошедшей эпохе, поэтому я игнорировал части книги, касавшиеся основного в ней — обсуждения возможности построения демократического социализма. «Больше социализма, больше демократии!» — таков был один из основных лозунгов начатой Горбачевым перестройки. В итоге ее поражения в России не осталось ни социализма, ни демократии. Все меньше и того, и другого в остальном мире. Иллюстрация: Петр Саруханов.
Перестройка и ее идеология в виде нового политического мышления были нацелены в первую очередь на реформирование и обновление советского социализма посредством его гуманизации и обретения им того, что в те годы называли «человеческим лицом». Порожденный Великой революцией 1917 года путь развития не отрицался, но подлежал корректировке. План перестройки предлагал примирение с западным капитализмом, но не отказ от социализма. Обе общественно-экономические системы должны были прекратить зашедшую в тупик холодную войну, в любой момент грозившую человечеству тотальным истреблением в случае перехода в горячую стадию. Это освободило бы Советский Союз от целого ряда обременений — синдрома осажденной крепости, гонки вооружений в ущерб развитию социальной сферы и производству товаров народного потребления и от необходимости репрессий против инакомыслящих. Горбачев предлагал Западу столь же разумное, сколь и невозможное — мирное сосуществование и кооперацию при сохранении идентичности и внутреннего уклада жизни каждой из сторон холодной войны.
Подобный рациональный и приемлемый для народов мира проект в результате не нашел должной поддержки ни в СССР, ни за его пределами. Внутри системы с планом Горбачева были категорически не согласны структуры, целью которых было обеспечение режима постоянного противостояния с внешним миром. Из трех столпов советского общества — КПСС, КГБ и военно-промышленного комплекса (ВПК) — по крайней мере, два последних не были заинтересованы в прекращении холодной войны с Западом, поскольку это лишило бы их смысла существования. И если ВПК мог бы не без труда быть трансформирован при помощи программы конверсии, то КГБ в отсутствие внешнего врага и постоянного нагнетания связанных с ним угроз лишался львиной доли своего штата и привилегированного положения в структуре управления страной. Поскольку чекистские споры за
70 лет советской осажденной крепости успели опутать все общество, комитетчикам ничего не стоило организовать противников перестройки слева и справа. Мы до сих пор не знаем, сколько сексотов было в ближайшем окружении Ельцина. Однако уже доказанным является тот факт, что за ГКЧП стоял шеф КГБ Крючков (см. сноску 5).
Итогом деятельности обеих сторон антигорбачевского движения стала ликвидация КПСС — единственной наделенной властью структуры, внутри которой сохранялись демократический потенциал и возможность сдерживать всевластие чекистов. Российско-британский социолог Михаил Анипкин справедливо пишет, что „

именно на базе КПСС могла вызреть «институциональная демократия» (см. сноску 6).
Сама по себе партийная организация давала мощный ресурс для перезапуска на ее базе новых политических структур, реально охватывающих активную часть общества. Запрос на демократизацию был сформулирован пришедшим в годы перестройки новым поколением региональных партийных лидеров (см. сноску 7). Однако, по словам Анипкина, как только появились плоды системной, а не активистской демократии, «все вырубили, открыв дорогу к примитивному авторитаризму». Не говоря уже о том, что после запрета КПСС офицерам КГБ для назначения на очередную должность перестала требоваться партийная или комсомольская характеристика — последний инструмент системного контроля над этим ведомством исчез после августовского путча 1991 года.
Вместо реформы советского социализма в считанные годы произошел его тотальный крах, в этом и состояло поражение перестройки. Все произошло настолько стремительно, что внешние акторы не успели сориентироваться и всерьез поменять свою политику. Несмотря на то что с 1985 года Горбачев взял курс на разрядку в отношениях с США и их союзниками, давление со стороны Запада продолжалось еще несколько лет. Фейковая программа СОИ подстегивала продолжение гонки вооружений, все сильнее выматывавшей советскую экономику. Западные спецслужбы продолжали поддерживать антикоммунистические, зачастую ультраправые и не брезговавшие откровенным террором группировки по всему миру (см. сноску 8). Президент Рейган не был готов верить Горбачеву на слово, ссылаясь на старую русскую поговорку «доверяй, но проверяй». Лед в отношениях с СССР по большому счету начал таять не ранее 1988–1989 годов, когда советское правительство приняло решение о выводе войск из Афганистана. „

Горбачеву удалось запустить и провести масштабную программу разоружения. Однако нараставшие домашние проблемы в экономике и резко активизировавшиеся межнациональные конфликты не позволили ему удержать ситуацию под контролем. Михаил Горбачев, его супруга Раиса и президент США Джордж Буш во время проводов в Москве. Фото: Юрий Лизунов, Александр Чумичев / Фотохроника ТАСС.
Ведомые инерцией прежнего многолетнего курса конфронтации с «империей зла», западные партнеры проявили крайнюю степень сдержанности и не стали оказывать Горбачеву запрошенную на встрече «Большой семерки» экономическую помощь в молниеносно развившейся критической ситуации 1991 года. Зато президент Буш не постеснялся объявить произошедший по инициативе бывших республиканских партийных бонз роспуск Советского Союза победой Запада в холодной войне. Мировая система социализма действительно прекратила свое существование в течение трех лет. Однако объявленный тогда же «конец истории» обернулся глубочайшей реакцией и политической архаизацией во всем мире три десятилетия спустя.
Ключевым шагом к преодолению раскола европейского континента должна была стать «Парижская хартия», утвержденная на Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе в ноябре 1990 года. В этом подписанном СССР, США и всеми европейскими странами документе практически дословно приводится ранее высказанная в доктрине Горбачева мысль о неделимости безопасности с очевидным выводом:
«Безопасность неделима и безопасность каждого государства-участника неразрывно связана с безопасностью всех остальных. Поэтому мы обязуемся сотрудничать в деле укрепления доверия и безопасности между нами и в содействии контролю над вооружениями и разоружению» (см. сноску 9).
Однако после роспуска Советского Союза в декабре 1991 года и появления на карте мира России и еще более дюжины новых государств дух и буква «Парижской хартии» потеряли свое значение, оставшись благими пожеланиями на бумаге. Вес ОБСЕ оказался незначительным на фоне оставшихся на какое-то время единственными гегемонистскими силами в регионе структур НАТО и Европейского союза. Вместо строительства единой системы безопасности в Европе страны Североатлантического альянса во главе с Соединенными Штатами постепенно втянулись в соперничество с Россией за контроль над странами Восточной Европы. В самой Российской Федерации, унаследовавшей весь ядерный потенциал бывшего СССР и его место в Совете Безопасности ООН, зачатки институтов демократии были принесены в жертву экономической целесообразности радикальных рыночных реформ, а национальная идентичность этой новой страны строилась на причудливом сочетании герба империи Романовых со сталинским гимном. Четверть века игры в геополитические шахматы между Западом и Россией привели к крупнейшему за последние 80 лет вооруженному конфликту в географическом центре Европы. Парижская хартия, 1990. Фото: David Valdez. U.S. National Archives and Records Administration.
Мир после 1917 года
Как же так вышло, что развитие рыночных отношений во всем мире не привело к ожидавшемуся «демократическому миру»? Наоборот, новые возникшие на периферии глобального капитализма рыночные экономики — Китай и Россия — постоянно балансируют на грани прямого военного столкновения с его центром в лице США и их союзников. «Дух торговли» не позволил позабыть о войне по Канту (см. сноску 10), потому что никакого духа на самом деле нет. Зато вполне очевидна тупиковость основной цели экономики капитализма — постоянного получения и наращивания прибыли, что вынуждены признавать даже авторы журнала Forbes (см. сноску 11). Если война в этой логике приносит прибыль, значит, будет война. Индустрия войны делает богатых еще богаче, в то время как ее бремя целиком и полностью ложится на миллионы простых людей. Такова логика капитализма, по мере развития которого в XIX и первой половине XX века войны становились все более массовыми и кровопролитными. Теперь, почти столетие спустя, международные отношения стремительно вернулись к состоянию дел накануне Первой мировой войны. Это, на мой взгляд, происходит потому, что поколением раньше капитализм окончательно освободился от важного сдерживающего его фактора — альтернативы демократического социализма.
Советский социализм не был совершенной, благополучной и устойчивой структурой. Его поддержание в течение 70 с лишним лет стоило народам бывшей Российской империи колоссальных усилий и жертв. Возникший в результате Гражданской войны и противостояния со всеми развитыми странами мира политический режим с самого начала строился как осажденная крепость с мобилизационной моделью экономики и жестоким репрессивным аппаратом. Идея светлого коммунистического будущего воодушевляла строителей первых пятилеток, идея «социализма с человеческим лицом» служила уже гораздо более слабой точкой опоры для поколения шестидесятников, но по большому счету система отношений в СССР держалась на насилии и страхе. Во второй половине XX века с каждым годом становилось все яснее, что человеческий потенциал советского эксперимента близок к исчерпанию. Москва. Августовский путч. Фото: Валерий Христофоров /Фотохроника ТАСС.
К началу перестройки страна пришла обескровленной постоянной борьбой за выживание в жестком соревновании с миром капитала, стоившем ей миллионных жертв постоянных войн и репрессий. Еще более тяжелыми последствиями стали массовый страх, неверие и недоверие в обществе. В позднем Советском Союзе накопился критический уровень усталости, разочарования и цинизма. „

Призыв «вернуться к ленинским принципам» у молодежи 1980-х мог вызвать только издевательскую ухмылку.
Неравная схватка за альтернативу мировому капитализму близилась к концу.
Во всемирной истории Великая революция 1917 года сыграла, возможно, даже большую роль, чем для народов бывшей империи Романовых. Она стала воодушевляющим примером для антиколониальных и национально-освободительных движений в странах, которые теперь принято называть Глобальным Югом. В старых богатых и развитых странах Запада «большевистская угроза» вынудила правящие круги пойти на временные с точки зрения долгосрочной исторической перспективы уступки широким слоям населения у себя дома. Перемены затронули как социальную сферу, так и политику и культуру. Прежде всего крупный капитал был вынужден в большей степени делиться своими прибылями со средними слоями и рабочим классом. Концепция «общества всеобщего благоденствия», где каждому гражданину гарантирована социальная защита и достойный уровень потребления, становился краеугольным камнем либеральной демократии XX века. Одновременно женщины получают равные права с мужчинами, происходит отказ от расовой и этнической сегрегации, межклассовые рамки оказываются чуть более проницаемыми, общество становится более секулярным. В западных странах постепенно происходит декриминализация однополых отношений и снимаются табу на свободную любовь и право женщин на аборты. Государства вводят механизмы рыночного регулирования, страхующие от распространения монополий и последствий циклических экономических кризисов. Капитализм был вынужден пойти на целый ряд самоограничений, позволяющих найти хрупкий баланс между сохраняющейся страстью наживы и общественным благом.
Воодушевившая миллионы людей во всем мире советская альтернатива заставила капитализм измениться. Это затронуло не только внутренний дизайн западных обществ, но и систему международных отношений. После Второй мировой войны стало окончательно понятно, что либеральные демократии не смогут выжить без кооперации между собой в интересах поддержания баланса власти с остальным миром. В результате возникают и активно развиваются международные институты, целью которых становится дипломатическое поддержание мира. Права человека и их соблюдение провозглашаются в качестве универсального принципа признания государства в качестве суверенного актора мировой политики, демократия и борьба за права человека, по крайней мере формально, становятся важными факторами в балансировании власти далеких от свободы стран социалистического лагеря во главе с СССР. Под конец холодной войны в США появляется либеральная концепция «мягкой силы» (см. сноску 12), согласно которой власть государства на международной арене определяется его способностью увлечь остальных своим образом жизни. Противостояние вызову Советов многократно усиливает гетерогенную и саморегулирующуюся мир-систему капитализма. Зимний дворец утром 26 октября после захвата большевиками. Фото: П. К. Новицкий.
Возвращение во времена Англо-бурской войны
Политико-экономическая модель западной либеральной демократии пережила свой расцвет в конце 1960-х — 1970-е годы. Одновременно советская система окончательно утратила способность к конкуренции с Западом. Попытки реформ социализма в 1960-х оказались слишком робкими и были быстро остановлены. Либеральная демократия выглядела успешной и эффективной на фоне стремительно дряхлевшего Советского Союза, но в перспективе последующих трех десятилетий после его распада это казавшееся неоспоримым преимущество оказалось иллюзией. Во-первых, с исчезновением советской альтернативы западный капитализм потерял все прежние стимулы для самоограничения, которые способствовали его совершенствованию в XX веке. Во-вторых, новые периферийные участники мир-системы стали выглядеть более экономически эффективными. При этом они иной раз успешно сочетают рынок и авторитарный политический режим, подавляя профсоюзы и культурное разнообразие, и за счет этого снижая издержки извлечения прибыли и приумножения капитала. Фукуяма жестоко ошибся в своих ожиданиях, согласно которым включение Китая в глобальную капиталистическую систему приведет к его демократизации (см. сноску 13). Напротив, китайская модель рыночного авторитаризма становится все более привлекательной для многих других стран, включая ядро мир-системы. Наконец, главное — отсутствие мировой системы социализма как глобального вызова привело к деградации и постепенному демонтажу не только пресловутого welfare state, но и либеральных институтов международной кооперации. В течение прошедших 35 лет мы сами не заметили, как оказались в мире до 1917 года. Решающую роль в этом мире играют монопольный капитал, право сильного и обладающие ими империалистические державы. „

В начале 2025 года неожиданно для многих вдруг снова стало очевидным, что в мире борются не демократия и авторитаризм, не «империя зла» против сил света.
Как и сто с лишним лет назад, за власть на международной арене сражаются несколько крупнейших империй, готовых при помощи имеющегося у них ядерного потенциала в любой момент уничтожить друг друга и весь остальной мир. В этом принципиальная разница между текущей ситуацией и Первой мировой войной, которая привела к десяткам миллионов жертв, но не стоила жизни всему человечеству. Поскольку теперь мировые сверхдержавы обладают оружием, достаточным для многократного уничтожения всего живого на Земле, империализм может стать не просто высшей и последней стадией развития капитализма, но и полным концом истории не по Фукуяме. Если пандемия «испанки» в 1918 году во многом положила конец той большой войне, то COVID-19 вопреки не сбывшимся прекраснодушным либеральным ожиданиям14 выглядит теперь как вестник страшной бури, в которую мир погружается все глубже и глубже.
Смогут ли США, Китай, Европейский союз и Россия образовать новый «квартет великих держав» и поделить между собой большую часть остального мира? По крайней мере, мы можем допустить это в случае Трампа, Си Цзиньпина и Путина. Страшным ударом по европейскому единству стал бы очередной невесть какой по счету территориальный раздел в Восточной Европе, прямо сейчас готовящийся в переговорах Трампа с Путиным. Раздел мира, однако, никогда не бывает окончательным. Вслед за ним неизбежно разгорается борьба за передел, все согласно классикам. В отсутствие каких-либо регулирующих институтов и в условиях продолжающейся безудержной погони за прибылью взаимное отчуждение и перманентное противостояние основных мировых сил практически неизбежны.
«Больше капитализма, меньше демократии!» — таков лозунг текущего момента. Беда в том, что в нынешнем столетии, в отличие от предыдущего, нет и не предвидится даже такой в итоге оказавшейся фантомной альтернативы существующему мировому укладу, каким был советский проект. Социализм потерпел крах, а капитализм постепенно избавляется от ставших лишними обременений прошлого столетия в виде либеральных правил приличия. Теперь мир готов пуститься во все тяжкие, как во времена освоения Дикого Запада. Альтернативы этому пока совершенно не просматривается, тем более никто больше не готов жертвовать жизнью ради свободы. Идея революции предана очень давно, свобода принесена в жертву материальному достатку, а равенства так никогда и не было. Похоже, нас ждут очень тяжелые и мрачные времена. Мы вполне заслужили их собственным прекраснодушием, беспечностью и безответственностью перед собой и историей.]]> Tue, 08 Apr 2025 12:00:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/08/piat-d-mirovoi-ekonomiki https://gorby.media/articles/2025/04/08/piat-d-mirovoi-ekonomiki Иллюстрация: Петр Саруханов.
Начало года по многолетней традиции отмечено обновлением глобальных макропрогнозов. Версии МВФ, ОЭСР, Всемирного банка и ООН указывают на ожидания мирового роста-2025 в диапазоне от 2,7 до 3,3% увеличения глобального ВВП. Различия в оценках обязаны методикам расчетов, прежде всего, вкладам финансовых секторов и торговли услугами. Однако все они сходятся в том, что текущий год не принесет ни значимого ускорения, ни обвального замедления в динамике большого экономического мира. Если прирост и случится, то лишь на символические 0,1 процентного пункта. Гораздо более существенны оговорки макроаналитиков и прогнозистов. Из них следует, во-первых, что относительно стабильный рост будет из-за слабой динамики инвестиций и производительности труда заметно слабее исторически среднего значения, наблюдавшегося в первое двадцатилетие века до пандемии, почти на 1 процентный пункт. Во-вторых, долгосрочные факторы, похоже, указывают на высокую вероятность продолжения сбрасывания темпов. Причем объемы мировой торговли будут отставать от величины глобального ВВП примерно на 40%, зеркально отражая нарастающую фрагментацию мирового экономического порядка. Системные же проблемы, и это — в-третьих — например, запредельный уровень мирового госдолга, меняющаяся природа инфляции, несопряженность бюджетных, монетарных и структурных политик в регулятивных практиках главных экономик, изменение климата, старение населения и т.п. — требующие в принципе решений на треке международной экономической координации, адекватных глубине стартовавших радикальных структурных трансформаций, грозят год от года все более отягчающими последствиями. При этом текущие геополитические обстоятельства, искажая желаемое будущее геоэкономической реальности, щедро удобряют почву ее неопределенности здесь и сейчас.
Развивающиеся на марше
Вернемся к «материальной части», то есть к прогнозам. В МВФ в 2025 году ожидают стабильный мировой рост в 3,3% (этот же темп, как предполагается, сохранится в 2026-м). Глобальная инфляция в текущем году может замедлиться до 4,2%, в следующем — до 3,5%. Вместе с тем в сравнении с версией прогноза в октябре-2024 в Фонде подчеркивают усиление расхождения в макродинамике ведущих экономик.
Прогноз роста ВВП стран с формирующимся рынком и развивающихся стран в 2025 году сохранен на уровне 4,2%, в 2026-м — 4,3%. Оценку динамики в развитых странах МВФ повысил на 0,1 п.п., до 1,9% в текущем году, в 2026-м темп составит 1,8%.
Фонд существенно — сразу на 0,5 п.п. — повысил прогноз роста ВВП США, до 2,7% в 2025 году (в октябре также было повышение — с 1,9 до 2,2%). Именно этот фактор поддержал глобальный прогноз на фоне снижения оценок по ряду других крупных развитых экономик, говорится в докладе. В 2026-м темп несколько замедлится — до 2,1%.
Также МВФ продолжил снижение прогноза роста ВВП стран еврозоны в текущем году — на 0,2 п.п. (до 1%), в 2026-м — до 1,4% (прогнозы по Германии, Франции и Италии понижены, по Испании — повышен).
Прогноз для Японии остался без изменений — 1,1% в 2025 году, 0,8% — в 2026-м.
Расхождение в динамике развитых экономик, подчеркивают в МВФ, в немалой степени обусловлено структурными факторами. Так, „

США растут пока выше своего потенциала, Еврозона — ниже. Различия связаны (и могут сохраниться далее) с темпами роста технологических секторов, комфортностью делового климата и глубиной рынков капитала.
В МВФ полагают, что темп роста Китая также складывается ниже потенциала. Прогноз-2025 — 4,6%, в 2026 году — 4,5% (в сравнении с версией октября-2024 оценка повышена на 0,4 п.п. в связи с ожидаемым результатом уже начатой в прошлом году солидной программы стимулирования деловой активности).
Напомним, что, по данным Главного статуправления КНР, в 2024 году ВВП Поднебесной прибавил 5,0%, достигнув целевого уровня, но оказавшись несколько слабее итога-2023 в 5,2%.
Оценки МВФ для двух других крупнейших развивающихся экономик — Индии и Бразилии — не изменились. В первой рост ВВП в 2025–2026 годах ожидается на 6,5% ежегодно, во второй — на 2,2% в текущем и следующем годах. Замедление темпов макродинамики emerging markets, считают во Всемирном банке, в ближайшие годы будет тормозить сближение уровней доходов со странами с развитой экономикой.
В связи с этим примечателен вывод в январском докладе Всемирного банка о перспективах глобального хозяйства в 2025 году: увеличение экономического роста на 1 п.п. в Китае, Индии и Бразилии приводит к совокупному увеличению ВВП почти на 2% в других развивающихся странах в течение трех лет. Но это лишь половина от потенциального аналогичного эффекта для них от роста в США, Еврозоне и Японии. Зависимость от конъюнктуры в развитых экономиках существенна. Сбои на этом треке одновременно весьма значимы для глобального хозяйства в целом. „

Развивающиеся страны играют более важную роль в мировой экономике, чем в начале века. На их долю приходится около 45% мирового ВВП по сравнению с 25% в 2000 году.
Их взаимозависимость также возросла: более 40% их экспорта товаров приходится на другие развивающиеся страны, что вдвое больше, чем в 2000 году. Развивающиеся страны также стали важным источником глобальных потоков капитала, денежных переводов и помощи в целях развития для других развивающихся стран: в период с 2019 по 2023 год на их долю приходилось 40% мировых денежных переводов — по сравнению с 30% в первое десятилетие века, отмечают во Всемирном банке.
Словарь новой реальности
В отличие от январских прогнозов темпов глобального ВВП, траектория которого в целом в 2024–2026 годах не обнаруживает ни взлетов, ни падений, ожидания по динамике международной торговли все-таки предполагают ее некоторое замедление. В ООН и МВФ оценку ее прироста сократили на 0,2 п.п. — до 3,2% с тем же значением для 2026 года. Практически те же темпы — 3,1% в текущем году и 3,2% в следующем зафиксированы в докладе Всемирного банка. Несколько выше планка у экспертов Всемирного экономического форума (ВЭФ), представивших к прошедшему в январе заседанию в Давосе исследование Chief Economic Outlook. В текущем году темп увеличения объемов мировой торговли обозначен в 3,4%, что сопоставимо с предварительными выводами о темпе-2024 в 3,3%. Народный банк Китая (НБК). Фото: EPA.
Причины сдержанности в оценках — усиление торговых ограничений, количество которых в сравнении с концом предыдущего десятилетия в середине текущего увеличилось минимум втрое, и геополитической напряженности, поддерживающей тренд к геоэкономической фрагментации.
В McKinsey, например, посчитали, что с 2018 по 2022 год в корпоративных презентациях более чем в 20 раз увеличились упоминания различных терминов, характеризующих разные стороны этого процесса: decoupling (разделение), derisking (снижение рисков), nearshoring (перенос производств из дальних локаций в ближние), friendshoring (перемещение производственных площадок в дружественные страны).
По итогам январского опроса ВЭФ, дальнейшую фрагментацию мировой торговли товарами ждут 94% респондентов, 59% говорят о той же тенденции в торговле услугами. Основными драйверами деглобализации окажутся: протекционизм (63% назвали его влияние значительным, 37% — очень значительным), перестройка цепочек поставок (76% и 17%) и проблемы национальной безопасности (50% и 27% соответственно).
Главным образом „

изменения в правилах мировой торговли ожидаются в связи с торговой войной США и Китая — прогнозировали 89% аналитиков. И не ошиблись в главном — торгово-боевые действия объявлены.
Напомним, что еще в ноябре-2024 в Институте международных финансов (IIF, Вашингтон) представили три сценария их последствий. В первом, то есть при 60-процентных пошлинах на все товары из Китая, в США заметно разгонялась инфляция, в Поднебесной ВВП сокра­щался на 1,5–2,0%. Во втором сценарии при 30–45-процентных пошлинах на китайскую электронику и промооборудование последствия прогнозировались более умеренными — ВВП в КНР терял бы 0,5%. Третий, наиболее облегченный «расклад» — умеренные и точечные повышения пошлин вызвали бы снижение китайского ВВП на 0,2%.
Действительность все эти расчеты сильно скорректировала. На деле таможенно-тарифные обострения уже начались. Но четкий сценарий не просматривается. Впереди, скорее всего, можно ожидать импровизации Дональда Трампа и его команды при большом разнообразии двусторонних переговорных треков, где экономика будет оставаться заложницей политических предпочтений.
Введение 25-процентных пошлин в отношении Канады и Мексики отложено в ожидании исполнения ими достигнутых договоренностей в борьбе с наркотрафиком и нелегальной трудовой миграцией; 10-процентная пошлина на товары из Китая, которую многие наблюдатели назвали «торговой войной с ограниченными потерями», может быть скорректирована в ходе переговоров; введение 25-процентных пошлин на сталь и алюминий будет иметь последствия для стран-производителей (в том числе и для России), однако главным образом из-за ценовой конкуренции на «третьих» рынках. Тем не менее высокая температура неопределенности торговой политики США отнюдь не снижается, и новые таможенно-тарифные обострения остаются высоковероятными, особенно в отношениях с Китаем.
Впрочем, в числе возможных адресатов, и планы на этот счет уже объявлены, практически все страны, где таможенные тарифы на американские товары выше, чем на экспортируемую ими продукцию в США. По предназначению ВТО, выравнивать такие дисбалансы ее прямая задача. Но на вопрос, что думает об этом сам инициатор, молчание остается нам ответом. К тому же еще в пору первого президентского срока Дональда Трампа он, по сути, и заблокировал деятельность панели арбитров ВТО.
«Оттенки» неопределенности
Впрочем, еще большей остается не­определенность действий администрации Дональда Трампа в запуске новых налоговых стимулов, влияющих напрямую на увеличение бюджетного дефицита и госдолга. Для Китая же (где, как ожидается, дефицит бюджета в 2025 году может увеличиться до 4% ВВП, чтобы обеспечить целевой показатель роста около 5%) возникают новые внутренние риски (в том числе инфляционные) в связи с ростом затрат, стимулирующих экономику (прежде всего, внутренний спрос). По оценкам мировых инвестбанков, для этого в ближайшие два года может потребоваться до 10 трлн юаней ($1,4 трлн), что в 2,5 раза больше, чем китайские власти потратили на поддержку экономики после глобального кризиса 2008–2009 годов. При этом ясно, что не удается повторить успех-2024, когда торговый профицит Поднебесной увеличился на 21% (до $992 млрд). В 2025 году в заметно большей степени придется опираться на внутренние источники экономического роста. Дональд Трамп объявляет о введении новых «взаимных» пошлин на импортные товары. Фото: AP / TASS.
Различные «оттенки» неопределенности — это мейнстрим текущих ощущений экспертов и участников рынка. Пример тому — декабрьский опрос BofA (Bank of America. — Ред.) портфельных управляющих. Число респондентов, уверенных в том, что в 2025 году темпы роста мировой экономики вырастут, на 7% превысило выборку тех, кто ждет замедления. В ноябре пессимистов было на 4% больше.
В то же время примечательны топ-3 главных глобальных рисков. По мнению 37% опрошенных, усилилась высокая вероятность торговых войн в связи с планами Дональда Трампа повысить импортные тарифы. Еще 37% респондентов опасались повышения ключевой ставки ФРС в ответ на продолжение ценового давления, в том числе вследствие новых торговых ограничений. Геополитический риск сдвинулся на третье место, оставшись главным для 10% участников.
В январе о риске инфляции говорили уже 41% участников опроса, торговых войн опасались 28%. При этом половина респондентов подчеркивали вероятность введения целевых тарифов на отдельные виды импортируемых товаров. Эти же риски остались доминирующими и по итогам февральского опроса BofA. Отмечу, что в новостном потоке аналитики мировых фондовых рынков в начале текущего года возросло число предположений, что рынки акций приближаются к формированию «пузыря», сопоставимого с «дотком»-бумом конца 1990-х годов.
Если же к профучастникам финрынков добавить всех других, кто постоянно анализирует текущие процессы в глобальном хозяйстве, то понимание его наиболее актуальных рисков проясняет структура тематических заходов пользователей в 2024 году на блог МВФ. Топ-5 позиций: искусственный интеллект; перспективы доллара США как ведущей резервной валюты; мировой рост в условиях высокой задолженности и фрагментации глобального хозяйства; рынки недвижимости и банковского кредитования; структурные реформы, повышающие производительность.
Между тем начало 2025 года все более фокусирует внимание экспертов на про­инфляционных рисках и угрозах финансовой стабильности. Оно и понятно. Не снижающаяся бюджетная экспансия существенно увеличивает долговую нагрузку. Глобальный госдолг, достигший $100 трлн, лишь на несколько сотен миллиардов долларов отстает от объемов мирового ВВП. Лидеры роста — США и Китай. Совокупный госдолг G7 составляет 125% их общего ВВП. Процентные расходы развивающихся стран в 2024 году насчитывают $1,4 трлн. Это усиливает риск замедления сокращения глобальной инфляции и может скорректировать цикл снижения ключевых ставок ведущих центробанков.
ФРС США в январе, например, сохранив federal fund rate на уровне 4,25–4,50% годовых, показала, что в цикле снижения ставки наступила пауза. Причина — рост инфляции в течение четырех месяцев подряд. В октябре-2024 — январе-2025 потребительские цены в годовом выражении (индекс CRI) увеличились с 2,3 до 3,0%. Ожидания сокращения ставки Федрезерва сократились вдвое — со 100 базисных пунктов до 50 б.п. При этом прогноз о сроке такого решения сдвинулся на декабрь.
В ведущих странах зоны евро (прежде всего, в Германии и Франции) ценовое давление тоже повысилось. ЕЦБ, правда, в январе свои ставки (по депозитам — базовую, и по кредитам — овернайт) снизил на 25 б.п. и намерен двигаться по этому треку дальше для стимулирования замедляющейся деловой активности. В Китае в начале года инфляция тоже подросла, хотя и остается заметно ниже, чем в США и Европе. При этом Нарбанк КНР свою главную ставку держит без изменений.
Между тем природа инфляции трансформируется под напором таких факторов, как фрагментация глобального хозяйства, меняющая всю архитектуру глобальных цепочек добавленной стоимости; энергопереход и вялая реализация климатической повестки (что ведет к росту госрасходов на ликвидацию природных катастроф); старение населения; глобальный долг и бюджетная экспансия (в том числе траты на оборону). Предметом международного экспертного дискурса уже стали перспективы режимов таргетирования в связи с переопределением целей по инфляции, размерность нейтральных монетарных ставок и т.п.
Нелишне заметить, что в этом дискурсе постоянно обсуждаются «пять Д», определяющие перспективы мировой экономики: деглобализация, декарбонизация (реализация климатической повестки), долговая нагрузка, демография (старение населения) и диджитализация (цифровизация).
Первые четыре действуют как проинфляционные факторы.
В противофазе — лишь последняя «Д», прежде всего, за счет потенциального вклада искусственного интеллекта в рост производительности. Равновесие между ними, впрочем, пока не просматривается.
Обретение искомого баланса осложняет усиливающаяся несопряженность денежно-кредитной, налогово-бюджетной и структурной политик, а также снижение качества коммуникаций правительственных регуляторов с бизнесом и населением, что ухудшает условия для структурных реформ — нередко, не начавшись, они завершаются внутриполитическим кризисом, как, например, в 2024 году во Франции и Германии.
Заметим, что в МВФ для оценки уровня финансовой напряженности используют показатель нейтральной фискальной ставки, при которой долговая политика и не стимулирует, и не подавляет экономику. При этом принципиально его соотношение с нейтральной монетарной ставкой. Разницу между ними называют фискально-монетарным разрывом. Если он отрицательный (фискальная ставка выше монетарной), это означает, что в бюджете есть пространство для экспансии без существенных рисков разбалансировки госфинансов. Если он положительный (фискальная ставка ниже монетарной), то это прямое указание на реализацию рисков финансовой нестабильности. В настоящее время разрыв оценивается практически нулевым, что указывает на приближение к критическому состоянию мировых госфинансов (см. сноску 1). Глава МВФ Кристалина Георгиева на форуме в Дубае. Фото: Altaf Qadri / AP.
В связи с этим примечательно высказывание главы МВФ Кристаллины Георгиевой на глобальном правительственном форуме в Дубае в феврале 2025 года: «Слишком часто страны используют фискальные стимулы для краткосрочного повышения внутреннего спроса. Хотя такая «сахарная лихорадка» обеспечивает временный рост, она часто приводит к инфляции и финансовым потрясениям. Вместо того чтобы просто нажимать на газ, нам нужен более мощный двигатель» (см. сноску 2).
Директор-распорядитель МВФ считает, что на эту роль может претендовать концентрация усилий регуляторов на структурных изменениях и росте производительности. Вопрос же, как это делать в условиях наблюдаемой геополитической напряженности, остается открытым.
*
В итоге текущий баланс рисков-2025 для глобального хозяйства (пока!) смещен в сторону ухудшения ситуации, и даже ближайшая перспектива не обретает большей определенности. При этом уже наблюдаются признаки приближения нового глобального кризиса. В то же время потенциал коллективного ответа, как это было, к примеру, в 2008–2009 годах, размывается и, похоже, с ускорением. Наблюдаемые, а тем более ожидаемые структурные сдвиги требуют перезапуска институциональной «обвязки» международного экономического взаимодействия. Но процесс блокируется конфликтностью геополитического контекста и геоэкономического смысла, снижающей реальную готовность решать общие проблемы.
Макроэкономические прогнозы уже невозможно строить без оценок условий их сбываемости на стороне мировой политики. Февраль-2025 несколько добавил позитивных ожиданий завершения конфликта в Украине. Но реальный путь может быть изрядно перегружен терниями. В любом варианте развития событий внимание к небеспроблемной ситуации в глобальном хозяйстве должно оставаться интенсивно заинтересованным. Большая часть прогнозов российских властей и экспертов исходит из того, что в условиях «управляемого охлаждения» экономика РФ в 2025 году будет расти на 0,8–1,3 п.п. ниже общемирового темпа. Устойчивость желаемого сбалансированного роста обязывает, чтобы скорости были по меньшей мере равными.
Никита Масленников]]> Mon, 07 Apr 2025 12:58:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/07/tsivilizatsionnyi-nadlom https://gorby.media/articles/2025/04/07/tsivilizatsionnyi-nadlom Акции протеста в преддверии Всемирного экономического форума в Швейцарии. Фото: EPA.
Либеральный капитализм конца XIX — начала ХХ века создал условия для бурного развития технологических инноваций, а расширение мировой торговли способствовало повышению темпов экономического роста. Однако эта экономическая динамика сопровождалась усилением неравенства и ростом социальной напряженности на фоне отсутствия механизмов ограничения интересов элит. Результат — череда военных конфликтов, включая Первую мировую войну, которая привела к формированию общественно-политических моделей, альтернативных либеральной демократии и свободной рыночной экономике.
Наиболее яркими представителями этих альтернатив стали, с одной стороны, большевистская «диктатура пролетариата» и плановая экономика в СССР, а с другой стороны — фашистские диктатуры в Италии и Германии. Но только в сочетании с Великой депрессией 1929–1933 годов все эти события привели к осознанию элитами развитых стран необходимости самоограничения своих интересов. Именно это в итоге сделало возможной трансформацию тогдашнего либерального (или «дикого») капитализма в «организованный капитализм», ставший основой для «государства всеобщего благосостояния» середины ХХ века.
Блеск и нищета глобализации
Однако любая модель организации экономики и общества имеет свой жизненный цикл. К концу 1960-х «организованный капитализм», обеспечивший значимый прогресс в развитии технологий и повышении уровня жизни, столкнулся с существенными проблемами, которые были обусловлены широким вмешательством государства в экономику. Следствием этого стали кризисные 1970-е с их феноменом стагфляции.
Начавшаяся с 1980-х годов (сначала в США и Великобритании, а затем в других странах) либерализация экономики сопровождалась дерегулированием финансовой сферы, снижением торговых барьеров и открытием рынков развивающихся стран для иностранных инвестиций.
В сочетании с развитием информационных технологий и снижением транспортных издержек все эти процессы стали основой для новой волны глобализации, которая охватила все страны мира и до конца 2000-х годов обеспечивала высокие темпы экономического роста. „

Признанным следствием глобализации стал значимый рост доходов сотен миллионов людей в крупных развивающихся странах.
Этот эффект стал возможен благодаря рентам, возникавшим в глобальных цепочках создания стоимости — когда за счет выноса производств из развитых стран в развивающиеся и эффективного разделения труда при контроле качества производства и управлении бизнес-процессами со стороны специалистов из развитых стран происходило общее существенное снижение издержек.
Однако на стороне развитых стран, и прежде всего в США, распределение этих рент было очень неравномерным. Как было показано в работах Бранко Милановича, на фоне роста среднего класса в крупных развивающихся странах (таких как Китай, Индия и Бразилия) и сокращения за счет этого глобального неравенства в развитых странах большая часть рент глобализации доставалась наиболее состоятельному 1% населения — так как представители именно этого слоя (в лице собственников и топ-менеджеров глобальных компаний со штаб-квартирами в Нью-Йорке или Лондоне) осуществляли контроль и управление распределенными цепочками создания стоимости.
Характерно, что связанный с этим рост неравенства касался Европы в меньшей степени, поскольку для ЕС все эти годы был характерен более высокий уровень прогрессивного налогообложения и перераспределения доходов. Все эти факторы создали предпосылки для роста внутреннего социально-политического напряжения в развитых странах, которое стало очевидным в течение последнего десятилетия.
Одновременно либерализация рынков и глобализация экономики привели к новому витку геополитических напряжений. После распада СССР в роли единственной «сверхдержавы» на мировой арене стали выступать США. При этом, продвигая через такие структуры, как ВТО, ГАТТ или МВФ «мировой порядок», Соединенные Штаты сами далеко не всегда соблюдали декларированные ими правила и часто были склонны к применению силы в международных отношениях. Это стало основанием для нарастания антиамериканских настроений в мире. А на фоне роста экономического потенциала развивающихся стран у элит этих государств возник запрос на «право голоса» в выработке глобальных решений. Важно учитывать, что эти элиты, также получавшие значимые ренты от процессов глобализации и стремившиеся стать членами «глобального элитного клуба», долгое время выступали в роли союзников США в рамках проводимой ими политики. Однако теперь, чувствуя в массах запрос на перемены, они стали проводить все более независимую политику.
Кризисы без выздоровления
Первым серьезным триггером для изменения глобального миропорядка, сложившегося в конце 1980-х, стал финансовый кризис 2008–2009 годов. Его причиной стало масштабное дерегулирование финансовых рынков, которое объективно вело к тому, что банки и инвестиционные компании брали на себя все большие риски. И рано или поздно накопление таких рисков должно было вылиться в полноценный кризис (здесь кажутся очевидными аналогии с Великой депрессией 1929–1933 годов).
Однако, в отличие от Великой депрессии, этот кризис не стал поводом для пересмотра и изменения сложившейся экономической модели. Изначально он подтолкнул развитые и развивающиеся страны к кооперации. Именно после него активизировалась деятельность G20 — куда, в отличие от G7 (существующей с середины 1970-х как неформальный клуб крупных развитых стран), входят лидеры ведущих развивающихся стран. Одиночный пикет около Нью-Йорскской фондовой биржи, 2008 год. Фото: Reuters / Shannon Stapleton.
Эти новые формы координации можно было бы воспринимать как начало движения к «миру всеобщего благосостояния» в терминах экономиста Виктора Полтеровича по аналогии с «государством всеобщего благоденствия». Однако в реальности активная кооперация в этот период свелась к ограничению для крупных компаний возможностей ухода от налогов через офшоры. Практика такого рода получила массовое распространение в 1990–2000-е годы, но она стала прямо противоречить текущим интересам политических элит в условиях, когда они принимали решения о выделении гигантских объемов финансовых средств для стимулирования спроса в момент кризиса, и реципиентом этой помощи в значительной степени оказался крупный бизнес.
Относительно быстрое ослабление эффектов кризиса, который был залит деньгами, вновь снизило стимулы к кооперации. В этом отношении характерным является отсутствие реального прогресса в коллективных действиях по предотвращению глобального потепления: США (с их наибольшими выбросами парниковых газов) подписали, но так и не ратифицировали Киотский протокол, а Парижский протокол, принятый в 2015 году взамен Киотского, остается без практических механизмов реализации. При этом более успешное прохождение кризиса 2008–2009 годов экономиками крупных развивающихся стран, и прежде всего КНР, привело к новому нарастанию геополитической напряженности — американские элиты стали рассматривать Китай в качестве ключевого конкурента и военно-политического противника США.
Движение через катастрофы
Следующий глобальный кризис, пандемия ковида в 2020 году, не изменил эту ситуацию. Конечно, нельзя сказать, что это вопрос экологии, но мне кажется, что „

пандемия — иллюстрация того, как природа начинает бороться с человеком.
Человечество слишком разрослось и своей активностью наносит серьезный вред природе в целом. А природа на это реагирует либо тайфунами, наводнениями, ураганами и землетрясениями, а также глобальным потеплением, либо появлением новых вирусов. Так или иначе, пандемия породила большие проблемы для всех стран, и бороться с ней можно было только общими усилиями. Понятно, что на какой-то стадии нужны были карантины, но основным был вопрос о вакцинах. А вакцины развитые страны сделали в первую очередь для себя, что у стран Глобального Юга породило большие вопросы о соотношении деклараций и реальной практики. При этом экономический кризис, порожденный ковидом, снова залили деньгами, но финансовые возможности для этого у богатых и бедных стран существенно различались. Вакцинация от Covid-19 в Зимбабве. Фото: AP Photo_Tsvangirayi Mukwazhi.
Уже в 2021 году, и я писал об этом, стало очевидно: история показывает, что убедить элиты в необходимости сплоченности, кооперации и ограничения собственных притязаний может только угроза масштабных потерь для них самих. Это означало неизбежное появление серии политических и военных конфликтов, а также технологических, экологических и эпидемиологических катастроф. Только после могли бы возникнуть предпосылки для формирования институтов глобального «организованного капитализма».
События последних трех лет, включая военные действия России против Украины и атаку ХАМАС на Израиль с последующей операцией армии Израиля в секторе Газа, к сожалению, могут служить подтверждением этого тезиса. Реакцией на действия России в 2022 году стала консолидация Запада, что выразилось в масштабных международных санкциях, введенных против России. Но одновременно 2022 год сделал очевидным раскол между Западом и странами Глобального Юга. Как отмечала в мае 2023 года Фиона Хилл, работавшая советником Трампа по России во время его первого президентского срока, развитые страны недооценили возросшую роль Глобального Юга в мировой торговле и глобальной финансовой системе. В результате, когда к санкциям, введенным США и ЕС, по факту не присоединилось большинство стран Глобального Юга, их эффективность оказалась очень ограниченной.
Взгляд из Катара
За последние двадцать лет мир и в самом деле стал многополярным, но не в том смысле, который вкладывается в это понятие в России, где о многополярности в основном говорят в терминах холодной войны и противостояния СССР и США. В лучшем же случае эту многополярность видят как «концерт наций» начала девятнадцатого века, когда после победы над Наполеоном «великие державы» поделили между собой мир. Сегодня, конечно, есть ведущие державы: США, Китай, Евросоюз. У них есть своя повестка, которую они стараются продвигать и даже навязывать (отмечу, что я не отношу к членам этого «клуба» Россию, поскольку она, на мой взгляд, не предлагает миру какой-либо внятной повестки и мало что может дать миру, кроме экспорта своих сырьевых ресурсов).
Однако, продвигая свою повестку, ведущие страны не учитывают того, что глобализация последних десятилетий объективно привела к изменению роли стран «второго эшелона» из Азии, Ближнего Востока, Латинской Америки, которые стали самостоятельными игроками. У них не только вырос экономический потенциал, но также принципиально улучшился человеческий капитал и качество экспертизы, появилась способность достаточно внятно и аргументировано формулировать и продвигать свои интересы. Это один из результатов глобализации — когда с открытием рынков развивающиеся страны импортировали не только оборудование и технологии, но также получали новые навыки и компетенции за счет того, что десятки тысяч специалистов из этих стран получили образование и степени PhD в ведущих университетах в США и Европе.
В этом отношении для меня была показательна конференция, которая проходила в Дохе в октябре 2024 года. Она была посвящена Украине, и ее организаторы ставили своей целью понять возможные сценарии развития событий в Европе и факторы, которые влияют на эти сценарии. Там были широко представлены арабские страны, были специалисты из Индии, Ирана, Аргентины, Судана. В большинстве случаев они имели хорошее западное образование и демонстрировали высокий уровень квалификации и способность говорить с западными экспертами на их языке, что отсекало возможность задавить их авторитетом и навязать свою повестку.
Вот как на этой конференции один из представителей Катара объяснял отношение своей страны к конфликту в Украине. Его базовая позиция сводилась к тому, что „

Катар против войны, у них есть свое мнение, в целом совпадающее с западным, кто в этом виноват, но они выступают в роли посредников с целью помочь достижению мира и поэтому не оказывают формальной поддержки ни одной из сторон.
При этом он подчеркивал, что для них это — конфликт европейцев с европейцами, и, к сожалению, это лишь одна из многих войн, с которыми им приходится сталкиваться. Уже многие годы продолжается война в Йемене, больше десяти лет шла война в Сирии, сейчас идет война в Судане, идет конфликт ХАМАС с Израилем, и все это рядом с ними. При этом для них в целом было удивительно, что европейцы, столько лет объяснявшие всем, как надо правильно жить, не могут мирно разобраться друг с другом. И Катар совместно с ОАЭ и Саудовской Аравией в итоге решил взять на себя посреднические функции, поскольку эта война наносит заметный ущерб мировой экономике, что сказывается и на странах Персидского залива. То есть они руководствуются не только гуманитарными, но и чисто прагматическими соображениями. Еще один важный момент — Россия для этих стран стоит в том же ряду, что и США с Европой и другими развитыми странами. Сергей Лавров в Дохе, 2024 год. Фото: пресс-службы правительства РФ.
Очевидно, что у таких стран «второго эшелона» есть свои интересы, и они различаются. Но также есть площадки межрегионального диалога с попытками согласования интересов и выработки общей повестки. Мне кажется, что у ведущих стран пока нет понимания, что в мире уже есть десятки игроков, с интересами которых придется считаться. К этому, с моей точки зрения, ни США, ни Европа, ни Китай, ни Россия сегодня не готовы.
Однако то посредничество, в котором принимают сейчас участие Катар, ОАЭ, Саудовская Аравия, может стать шагом к выработке предложений по поводу дизайна другого мирового порядка, который возникнет не по проекту США, Евросоюза или Китая и будет более справедливым в представлении третьих стран, у которых на сегодняшний день уже появились эксперты, достаточно адекватно понимающие, что происходит, и способные объяснить происходящее в терминах современной политической и экономической науки.
Выход пока не просматривается
Пока нельзя сказать, насколько этот процесс будет долгим и тяжелым. У этих стран тоже разные интересы, и им придется активно договариваться между собой и по политическим, и по экономическим аспектам взаимодействий. Политика и экономика в данном вопросе — тесно взаимосвязанные вещи. На той же конференции в Дохе, не в выступлениях спикеров, а в кулуарном общении, было видно, что тематика деколонизации и преодоления колониального наследия реально интересует страны Глобального Юга. А это — политический вопрос, который будет требовать экономических решений.
Запад, в особенности Евросоюз, до недавнего времени активно продвигал «зеленую» повестку. И это правильно: с точки зрения глобальных перспектив этим необходимо заниматься, поскольку климат действительно ухудшается. Но особенность климатической повестки в том, что эту проблему невозможно решить на национальном уровне. Это можно делать только на международном уровне на основе кооперации между разными странами.
Но тогда автоматически встает вопрос о том, что популярные сейчас в Европе аргументы про «нулевой рост» (в логике: мы будем беречь природу, охранять экологию, поэтому не будем больше расти) годятся не для всех. Можно не расти на фоне европейских доходов на душу населения. Однако развитые страны уже успешно использовали ресурсы, связанные с «грязными» технологиями, и могут теперь позволить себе не расти. А развивающиеся страны не могут себе это позволить, и поэтому отказ от «грязных технологий» должен быть связан со значимыми компенсациями для этих стран.
Иными словами, „

экономические противоречия между развитыми странами Запада и развивающимися странами Глобального Юга существуют и никуда не исчезают. Дональд Трамп. Фото: AP / TASS.
При всей значимой роли США в мировой экономике как поставщика новых технологий и финансовых ресурсов глобализация последних 40 лет привела к тому, что все страны стали взаимозависимыми. При этом в экономике большую роль играют ожидания — от них зависят решения фирм и домохозяйств об инвестициях, а также о распределении доходов между потреблением и накоплением. И одним из следствий посылаемых Трампом сигналов о сломе миропорядка, который в течение десятилетий выстраивался самими США, может стать перелом в ожиданиях экономических агентов. А он может привести к новому глобальному кризису. Я бы сказал, что политика, декларированная Трампом, представляет собой своего рода финальный аккорд в рамках завершения цикла либерального капитализма, начавшегося во времена Рейгана и Тэтчер. При этом даже на уровне конкретных мер, уже озвученных Трампом, напрашиваются аналогии с политикой США в конце 1920-х, которая закончилась Великой депрессией. Риски новых военно-политических конфликтов на этом фоне, скорее всего, тоже только умножатся.
Сами по себе будущие катаклизмы не дадут отрезвляющего и оздоровляющего эффекта. Рост влияния правых популистов при поддержке со стороны социальных групп, ощущающих себя проигравшими от глобализации, явился следствием девальвации либеральных идей. Но проблема заключается в том, что в своем противостоянии правым популистам либеральный лагерь до сих пор фокусировался на политике идентичности с защитой прав различных меньшинств, фактически противопоставляя их другим социальным группам, вместо поиска и публичного продвижения идей и решений, которые устраняли бы первичные причины возросшего неравенства возможностей.
Немаловажное значение имеет еще один фактор: как это всегда было в переломные моменты истории, огромную роль будут играть личности лидеров. „

Компромиссы станут возможны, если на политическую арену придут новые фигуры, способные вести диалог друг с другом и при необходимости противостоять частным интересам своих национальных элит.
Сейчас есть ощущение дефицита таких личностей. Но возможно, что их появление более вероятно именно в странах Глобального Юга.
В человеческой истории многие великие цивилизации, которые на определенной стадии не смогли разрешить свои внутренние конфликты и противоречия, потерпели крах. Тем не менее история продолжалась, поскольку рядом существовали другие общества, оказавшиеся более конкурентоспособными. Радикальное отличие сегодняшнего мира заключается в том, что в ходе процессов глобализации последних десятилетий он стал взаимосвязанным и единым, и, если при развитии катастрофических сценариев лидеры ведущих стран будут неспособны договориться друг с другом, мы можем действительно прийти к концу истории в плохом смысле, когда от сегодняшнего миропорядка останутся лишь глобальные руины, а человечество окажется отброшенным назад на столетия.
Андрей Яковлев]]> Fri, 04 Apr 2025 14:34:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/04/poslednii-bal-interdevochki https://gorby.media/articles/2025/04/04/poslednii-bal-interdevochki Кадр из фильма «Интердевочка».
Из сегодняшнего дня кажется, что тогда, давным-давно, все выходило как-то мгновенно и сразу. Высыпалось словно из бездонного мешка.
Совершенно не помню, что случилось раньше. Фильм «Интердевочка» или песня молодой, но очень модной тогда бит-группы «Секрет». Шел 1989 год, страна зачитывалась разрешенными текстами в толстых журналах, по пятницам дружно смотрела программу «Взгляд», взахлеб слушала трансляции съездов народных депутатов. Всего несколько месяцев оставалось до открытия первого советского «Макдоналдса». На экраны один за другим выходили фильмы, какие и представить себе было невозможно еще три–четыре года назад. Символом нового времени, новой советской свободы стала разлетевшаяся по миру фотография Натальи Негоды — «маленькой Веры», прекрасной, порочной, трагической и трогательно беззащитной.
И вот примерно тогда же впервые прозвучала эта песня про ленинградское время:
Блестит нездешними огнями Очень модный отель, Он неприступен, словно крепость, Словно цитадель, Поскольку охраняют вход, Как засекреченный завод, И даже строже. Стоят полковники в отставке У стеклянных дверей, Пора бы фотоэлементом Заменить этих парней, Чтоб было так — заходит враг И электрический кулак ему по роже. Зато Алиса и Лариса Внутри уже давно, И скоро Джона или Криса, Что, в общем, все равно, Возьмут тихонько за хомут, Посадят в тачку и свезут Домой к Марине. Им тоже хочется иметь Последней моды шелка, Выходит, нужно все успеть, Покуда грудь высока, И значит, принцип этих дам «Все флаги в гости будут к нам».
Вполне невинен.
Песня до сих пор кажется мне замечательной, еще и потому, что лаконично и точно маркировала эпоху. Ноль часов ноль минут.
Конец одной эры, начало другой.
Конечно, мы проживали эти нули долго, мучительно. С надеждами, иллюзиями и горьким их крахом. Но в историческом плане это было одно-единственное мгновение.
Фильм «Интердевочка» это мгновение зафиксировал. С неповторимыми подробностями и мелкими деталями. В этом его историческая ценность. В добавление к ценности художественной.
Но обо всем по порядку. Кадр из фильма «Интердевочка».
Сначала в журнале «Аврора» появилась повесть Владимира Кунина «Фрекен Танька». Писатель внедрился в спецгруппу ленинградского УгРо и несколько месяцев изучал тайную ночную жизнь гостиницы «Прибалтийская», построенной к Олимпиаде. Интуристовские отели в те годы — портал в свободный мир. Зона особого внимания «компетентных органов». Кстати, именно в «Прибалтийской» в 1987 году случился громкий скандал с Аллой Пугачевой, после которого на певицу дружным хором набросились все советские газеты, а защищал ее секретарь ЦК КПСС Яковлев.
Но это другая история.
Так вот, первая подробность, зафиксированная в повести и в фильме. „

В советские времена вход в любую гостиницу был строго-настрого запрещен. Попасть туда простому советскому человеку почти невозможно, ведь «охраняли вход, как засекреченный завод». Более того, на каждом этаже круглосуточно дежурила бдительная тетка с суровым взглядом, просочиться мимо которой было никак невозможно.
Или возможно, но с помощью щедрых подарков, как делала это Танька из «Интердевочки».
Нам остается лишь догадываться, как удалось Кунину разговорить дам, как тогда говорили, с «низким уровнем социальной ответственности». Это именно они — приехавшие в Ленинград девчонки из Череповца, Вологды и других безнадежных городов с дымящими трубами и пустыми магазинными полками — стали героинями истории: вальяжной Зиной, наглой Кисулей, молчаливой Симой-Гулливер.
Следующая важная подробность заключается в том, что их всех как бы и не существовало. В законодательстве не было такого явления, как проституция. Удивительно, но со времен «Ямы» Куприна представительниц этой профессии ни в литературе, ни тем более в кино не было, да и быть не могло: „

«В советской стране нет места проституции, потому что для нее нет социальной базы». Кадр из фильма «Интердевочка».
Единственное, в чем можно было обвинить (и обвиняли) Таньку и ее девочек-коллег, — валютные операции.
Иными словами, наличие в кошельке или в дамской сумочке хотя бы одного доллара, франка или финской кроны автоматически становилось составом преступления.
Повесть Кунина стала бестселлером.
В те времена публикации в толстых журналах зачитывались до дыр. Писатель легко и быстро превратил «Фрекен Таньку» в киносценарий с рабочим названием «Проститутка». Понятно, что даже для привыкающего к новым реалиям советского кинематографа это было чересчур. Так родился перестроечный неологизм «интердевочка». По аналогии с песней «Интернационал», конкурсом «Интервидение» и интернетом, о существовании которого мы тогда даже не догадывались.
Дальше в этой истории впервые появляется фамилия Тодоровских. Сначала не режиссера, а его жены Миры Григорьевны. Ей очень нравилась повесть Кунина. Именно она нашла международного инвестора, готового вложиться в съемки второй серии картины в Швеции. Она ходила по высоким московским кабинетам, горячась и доказывая, что это будет хорошее кино. Директор «Мосфильма» Владимир Досталь спросил: «А вы кем будете?» «Продюсером», — ответила Тодоровская. «Хотите быть продюсером — езжайте в Голливуд». „

В те времена слово «продюсер» было из того же ряда, что слова «кока-кола» или «стриптиз».
При этом Досталь взял все материалы и обещал подумать, посоветоваться.
Сценарий долго ходил по «Мосфильму». Он нравился лучшим режиссерам страны. В их числе, например, Александр Митта. Говорят, Ролан Быков даже точно знал, что снимет в главной роли Кристину Орбакайте.
Решающее слово оставалось за тогдашним руководителем Госкино Арменом Медведевым: «Если картину будет делать Тодоровский, он сделает чистый фильм — о любви». Армен Медведев. Фото: Диана Григорьева.
Дальше предстояло уговорить самого Петра Ефимовича Тодоровского. Трудно было представить человека, более далекого от этой темы. Фронтовой офицер, светлый, солнечный, романтик, идеалист, он снимал великие фильмы, в каждом из которых просвечивали его характер и отношение к жизни. „

Петр Ефимович отказался. Категорически. С совершенно наивным, но абсолютным аргументом: «Я ничего не знаю о проститутках». Супруга взялась его образовывать. Дошло до того, что они ездили к гостинице «Националь», подглядеть, как работают «гостиничные девушки».
Думаю, Тодоровский согласился снимать «Интердевочку», потому что увидел в судьбе своей героини трагическую историю женщины. Которая просто хочет жить счастливо и свободно. Любить и быть любимой. Быть красивой, соблазнительной. Не стоять в унизительных очередях за дефицитными продуктами и шмотками. Не бояться людей в милицейской форме и штатских блюстителей общественной нравственности.
Тодоровского-режиссера называли дамским мастером. Не дамским угодником — Мастером. Он любил и умел работать с актрисами: многие из них сыграли свои лучшие роли именно в его картинах. Никто так не снимал Людмилу Гурченко, как Тодоровский в «Любимой женщине механика Гаврилова». В «Военно-полевом романе», попавшем в шорт-лист премии «Оскар», он заново открыл Наталью Андрейченко и Инну Чурикову. Он понимал и жалел женщин. И в двусмысленной истории медсестры и «ночной бабочки» Тани Зайцевой сумел увидеть не столько социальную драму, сколько искреннюю историю терпения и страдания. Петр Тодоровский и Елена Яковлева на съемках «Интердевочки». Справа оператор Валерий Шувалов. Фото: архив.
Я работал тогда в журнале «Советский экран», и, помню, мы подробно рассказывали о съемках. Сейчас нашел эти экспресс-материалы. Лексика, интонация наивные, словно мы извиняемся перед читателями. Но главное уже тогда было артикулировано. «Поверьте, — говорил в интервью Тодоровский, — я вовсе не собираюсь делать фильм «из жизни проституток». Для меня история этой женщины — достаточно острая социальная драма. Я задавался вопросом: почему она стала проституткой? В чем корни этого явления, которые мне видятся, прежде всего, в неблагополучии социальной действительности, а не в испорченности нравов».
Дальше Петру Ефимовичу требовалось найти героиню.
Мы в «Советском экране» под рубрикой «Ищем интердевочку» публиковали фотопробы популярных актрис с вопросом к читателям, кто больше подходит на главную роль. Были, кажется, фотографии Татьяны Догилевой, Натальи Андрейченко, снявшихся потом в картине в других ролях Анастасии Немоляевой и Натальи Щукиной.
Выбор Елены Яковлевой казался неожиданным. Актриса до этого снялась в нескольких картинах, ушла из театра «Современник» в ермоловский, потом вернулась обратно. Звездой еще не была. Но главное — абсолютно не соответствовала общепринятым представлениям о том, как должна выглядеть представительница этой, скажем так, профессии. Тодоровскому казалось, что это непременно должна быть крупная девушка с «большими формами». Но уже после первой кинопробы диалога Тани Зайцевой с мамой Петр Ефимович понял, что нашел героиню. „

«Сначала он на меня накричал, что я никакая не проститутка, — вспоминала потом Яковлева. — Ну вы же сами должны понять. Ну посмотрите в зеркало, подойдите, посмотрите. Вы разве похожи? У вас же нет ничего вот этого вот». Кадр из фильма «Интердевочка».
Он почему-то думал, опять-таки, что героиня должна была быть в теле и секси. А у меня действительно ничего этого нет. Долго он маялся, он даже поролон мне прилеплял.
Но когда я развернулась, а поролон остался на месте, он отказался от этой идеи.
Но он хитрый, каждый день меня пытался откармливать пирогами».
В улыбке актрисы, в ее легкости, шарме, обаянии Петр Ефимович разглядел глубину и боль.
Фильм вышел на экраны в январе 1989 года. Сказать, что его встретили по-разному — значит ничего не сказать. «Интердевочка» взорвала общество. Советскому кинопрокату с его налаженной системой оставалось жить всего несколько месяцев, и фильм Тодоровского стал последним в истории кинохитом, который посмотрели все. Ну абсолютно все. Больше 44 миллионов зрителей только за первый год проката. По итогам опроса читателей журнала «Советский экран» «Интердевочка» заняла первое место среди советских фильмов 1989 года, а Елену Яковлеву назвали лучшей актрисой года.
Немногие знают, что Тодоровский сделал для мирового проката «Интердевочки» другой финал. Открытый.
Шведские партнеры не хотели выпускать картину, где все так безысходно, поэтому появилась версия, где Таня Зайцева не умирает в последнем кадре. „

Но такой исход истории не устраивал уже советское киноначальство. Героиня оставила Родину и должна быть примерно наказана. Таня Зайцева была приговорена.
По-моему, «Интердевочка» снята целомудренно и нежно. Петр Ефимович Тодоровский с его вкусом и возвышенным отношением к женщине просто не мог допустить ни грамма пошлости. И большинство зрителей сочувствовали главной героине
Но есть и те, кто до сих пор возмущается «мерзким кино», «перестроечной чернухой». Вот, например, такое обвинение:

«Тодоровский вольно или невольно этим фильмом способствовал развитию в стране проституции. Не показаны нар­котики, трупы этих дам, венерические болезни, разборки между ними и «производственные травмы» от клиентов. И да, почему при Союзе это явление все-таки существовало, хотя и в микроскопических объемах? Потому что половина контингента работала на КГБ, а вторая половина на розыск. Без этого никак».
Ну и, наконец, совсем свежее. Уже не из времен перестройки. Недавнее:
«Поглядите, с чего началось разрушение Советского Союза. Еще во времена ЦК КПСС, в 1989 году, вышел фильм «Интердевочка». Все рукоплескали, очереди в кинотеатр, секретари ЦК ходили смотрели. Итог? Страны не стало».
Это уже конец 2024 года, председатель Государственной думы Володин.
Так разрушила ли «Интердевочка» советскую страну?
Вообще-то страна, которую смог бы разрушить один-единственный фильм, даже очень хороший, наверняка развалилась бы и от чего-то другого. От накопившейся усталости. От глупости и вранья. От афганской войны. От невозможности нормально жить, носить красивые удобные вещи, путешествовать, слушать, смотреть, читать то, что хочется, а не то, что дозволяется.
От легкого дуновения ветра. „

«Интердевочка» — интерпретация классической истории Золушки. Только «сыгранная» печально, в минорной тональности. Таких историй было и будет множество.
У каждой Золушки свой бал, и далеко не всякий бал завершается хрустальной туфелькой. В советской киноистории, например, имеется фильм «Светлый путь», где героине (тоже Тане, кстати) в финале доставался прием в Кремле, черный кабриолет, парящий над выставкой достижений народного хозяйства, а также партийный секретарь вместо принца.
Или сейчас вот все обсуждают «Анору». Тоже, между прочим, история неудавшейся Золушки.
А ровно через год после фильма Тодоровского в Голливуде вышел фильм, удивительным образом перекликающийся с «Интердевочкой». «Красотка» с Джулией Робертс и Ричардом Гиром. Поразительно, как они похожи. Нетрудно найти общие сюжетные повороты и даже почти дословно повторяющиеся сцены. Только «Красотка» по законам жанра заканчивалась счастливым финалом. А история советской «красотки», еще и покинувшей Родину, по определению не могла закончиться счастливо. Кадр из фильма «Анора».
Говоря о Тане Зайцевой, все вспоминали похожие типажи в советском кино и литературе. И не могли найти. Ближайшие по времени предшественницы, пожалуй, — Сонечка Мармеладова да еще Катюша Маслова. Хотя по мне, Таня Зайцева гораздо ближе Катерине из «Грозы» с ее классическим «отчего люди не летают, как птицы?».
Прервавшаяся в финале «Интердевочки» попытка полета Тани Зайцевой — из этого ряда.
Каждая из великих картин эпохи перестройки открывала новую, скрытую прежде, но понятную всем тему. «Покаяние» Тенгиза Абуладзе говорило о репрессиях, о том, что невозможно замалчивать прошлое, идти дальше, не осознав и не искупив страшный кровавый грех. «Маленькая Вера» Василия Пичула — о частной жизни людей, о вранье, пуританстве, о невозможности счастья. «Асса» Сергея Соловьева открывала новую подпольную культуру, несовместимую с миром «хозяев жизни», «папиков». Наконец, фильм «Легко ли быть молодым?» Юриса Подниекса давал слово новому поколению мальчиков и девочек, отрицающих прошлую жизнь. Неосознанно, невнятно, пугаясь и путаясь. Правда, эти молодые не очень представляли себе, какое их ждет будущее.
В этом ряду и «Интердевочка» Петра Тодоровского. Банально, даже пошло, наверно, говорить, что этот фильм открыл тему проституции в нашем кино. Хотя на самом деле, конечно, открыл: «девушки легкого поведения», многочисленные путаны, ночные бабочки в считаные месяцы заполонили позднесоветский экран. „

Но «Интердевочка» все-таки — кино о крушении иллюзий. О свободе и несвободе. О женской доле. О том, что нет надежды и даже светлые, сильные люди обречены.
И время бесконечно будет обнуляться, снова и снова возвращаясь в прошлое. И так по кругу, бесконечно.
Ленинградское время ноль часов ноль минут.
Александр Колбовский]]> Thu, 03 Apr 2025 13:45:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/03/prozrenie-manna https://gorby.media/articles/2025/04/03/prozrenie-manna Томас Манн. Фото: EFE Archivo. .
Совершенно шокирующее впечатление оставляет сравнение текстов великого немецкого писателя Томаса Манна, написанных в годы Первой и Второй мировых войн. Сегодня мы получили на русском языке его знаменитые радиообращения к немецким слушателям по BBC (Манн Т. Слушай Германия! Радиообращения 1940–1945. СПб: Изд-во Ивана Лимбаха, 2024). Если не полениться и сравнить с тем, что Томас Манн писал для немецких читателей в 1914–1918 годах (Манн Т. Размышления аполитичного. М.: АСТ, 2015), то создается впечатление, что за четверть века сформировался совершенно иной человек. «Аполитичный» Томас Манн мыслил вполне в духе националистического интеллектуального мейнстрима, сложившегося в Германии со времен берлинских «Речей к немецкой нации» Фихте, прочитанных зимой 1807–1808 годов. Политизировавшийся и пересмотревший свои старые наивные взгляды, Томас Манн мыслил как истинный европейский гуманист. Фактически он сам разоблачил себя как «доморощенного философа» и преподал нам тем самым серьезный урок: „

можно играть в национализм, пока жареный петух не клюнет, но затем приходится быстро взрослеть и профессионально осмысливать события.
Это сравнение я провожу не для разоблачения моего любимого писателя. Скорее, наоборот, хочется подчеркнуть, что осознание опасностей тоталитаризма даже к великим людям может приходить поздно. Важно, что оно все же приходит. И важно, что в едином антифашистском строю в Германии стояли и те, кто, как Генрих Манн, были гуманистами с самого начала, так и те, кто, как его младший брат Томас, быстро созревали творчески, но медленно взрослели граждански. Томас Манн
Написано в годы первой мировой
Важно, что немецкий человек, пусть он хоть объестся «демократией», никогда ни за что не будет «регулировать» жизнь при помощи «продуманных учреждений» бульварного моралиста. Никогда не будет под «жизнью» понимать общество, никогда не поставит социальную проблему выше нравственного внутреннего опыта. Мы не общественный народ, не Клондайк для праздношатающихся психологов.
В своей добродушной аполитичной человечности мы все грезили, что возможны «понимание», дружба, мир, добрососедство, мы и помыслить не могли, лишь с началом войны с ужасом и содроганием поняли, как они нас (а не мы их!) все это время ненавидели, и не столько из-за экономической мощи, а политически, и куда ядовитее. Мы и думать не думали, что под покровом мирных международных сношений в безбрежном мире свое проклятое дело делала ненависть, неистребимая, смертельная ненависть политической демократии, масонско-республиканского ритора-буржуа образца 1789 года, ненависть к нам, к нашему государственному устройству, к нашему духовному милитаризму, к духу порядка, авторитета и долга.
Виновата в сегодняшнем состоянии Европы, в ее анархии, в борьбе всех против всех, в этой войне националистическая демократия. Демократия реакционна, поскольку националистична и напрочь лишена европейской совести.
Каков немецкий народ, когда приходится в трудную для отечества минуту встать в строй, мы видели в начале августа 1914 года: хочется верить, прекрасен, как никакой другой. Томас Манн
Написано в годы второй мировой
Демократия в наши дни находится под угрозой. Нужно, чтобы демократия ответила на эти фашистские спекуляции переоткрытием себя самой, которое способно придать ей не меньшую, а на деле куда большую привлекательность новизны… В действительности невозможно переоценить ее витальность, ее ресурс омоложения, рядом с которым юношеский задор фашизма окажется не более чем гримасой.
Что же мы получим на выходе из этой войны? Это начало объединения мира, создание нового баланса свободы и равенства, сохранение индивидуальных ценностей в рамках требований коллективной жизни, демонтаж суверенитета национальных государств и построения свободных, но ответственных перед другими народов, обладающих равными правами и равными обязанностями. Народы созрели для такого нового мирового порядка. Германии никогда не бывать счастливее, чем внутри напитанного свободой и деполитизированного единого мира. Для такого мира Германия прямо-таки создана, меж тем как если глобальная политика и бывала для какого-нибудь народа проклятием, так это для аполитичной немецкой нации.
Поверьте мне, свобода все еще существует — невзирая ни на какую болтовню доморощенных философов и ни на какие капризы истории духа, она всегда будет тем же, чем была две тысячи с небольшим лет назад — светом и душой Запада.
Истоком Первой мировой войны было завистливое сумасбродство, ну а истоком второй было то, что не назовешь иначе чем пародией на это сумасбродство.
Вслед за «Историей одного немца»
Сегодня мы можем много узнать из новых книг не только о Томасе Манне. Одним из самых заметных и важных явлений на книжном рынке стало за последние пару лет появление большого объема переводной литературы, посвященной истории Германии середины прошлого столетия. Быстро сформировался устойчивый спрос российского читателя на изучение разных аспектов функционирования страшного тоталитарного режима, и многие издательства откликнулись на него.
Нельзя сказать, что эта тема раньше нас мало интересовала. Публиковались, конечно, профессионально написанные научно-популярные биографии Адольфа Гитлера (Иоахим Фест, Вернер Мазер, Алан Буллок). Издавались классические мемуары и дневники (Альберт Шпеер, Уильям Ширер). Само собой, книжные магазины всегда были переполнены самыми разными трудами по военной истории — как качественными исследованиями, так и халтурными поделками, существующими для развлечения взрослых мальчиков, не наигравшихся в детстве в войнушку. Но сейчас структура предложения изменилась. Наряду с книгами для развлечения широких инфантильных масс и для расширения кругозора небольшого числа интеллектуалов появляются книги о жизни простых немцев, о том, почему они стали поддерживать нацизм, как формировался их конформизм, как выживали они в отвратительной тоталитарной среде и как осуществлялась после войны та денацификация, о которой мы много слышали, но толком почти ничего не знали. .
Как часто бывает, перелом на рынке произошел случайно. Причем за несколько лет до того момента, когда новая структура спроса стала формироваться по важным объективным причинам. Прорыв к новой тематике произошел в связи с появлением перевода книги Себастьяна Хафнера «История одного немца: Частный человек против тысячелетнего рейха» (СПб: Изд-во Ивана Лимбаха, 2016).
Переводчик этой книги и инициатор ее издания Никита Елисеев, работавший библиографом в Российской национальной библиотеке, рассказывал мне, когда я в очередной раз оторвался от работы над книгами в читальном зале, что долго искал издателя, но сталкивался с полным отсутствием интереса к воспоминаниям антифашиста. Издатели не понимали своего рынка, но, „

когда «История одного немца» все же появилась на прилавках, книга моментально стала бестселлером.
За ней последовали размышления автора про фюрера (Хафнер С. Некто Гитлер: Политика преступления. СПб: Изд-во Ивана Лимбаха, 2018). А затем — целая «немецкая серия», подготовленная тем же издательством.
В первую очередь среди книг этой серии следует выделить «Немецкую катастрофу. Размышления и воспоминания» выдающегося историка Фридриха Мейнеке (СПб: Изд-во Ивана Лимбаха, 2024). На руинах своей страны и своей жизни историк Мейнеке, как и многие его соотечественники, размышлял в 1946 году о том, был ли гитлеризм закономерным следствием немецкой истории и культуры, или результатом стечения ряда неблагоприятных обстоятельств. .

«Если все должно было свершиться так, как свершилось, то нынешняя ужасная катастрофа способна сломить волю к дальнейшей жизни и деятельности. Такой мрачный фатализм способен сковать энергию тех, кто должен действовать. Такова практическая сторона проблемы. Ее теоретическая сторона, однако, требует, чтобы мы не упускали из виду фактор свободы, то есть возможность действовать иначе, чем было в реальности. Если мы признаем существование такой возможности, если допустим, что приход Гитлера к власти можно было предотвратить, то тем самым уменьшим долю вины немецкого народа в этих событиях».
Мейнеке, несмотря на преклонный возраст, написал книгу, в которой, не приукрашивая истории, показал, что гитлеризм не был все же ею жестко детерминирован, и, значит, Германия не является уродом в семье европейских народов. А немцы, преодолев «мрачный фатализм», смогли построить новую Германию, доказав, что в нормальных условиях они могут стать одним из самых успешных, демократичных и толерантных народов Европы.
Мейнеке на два поколения старше Хафнера. Он глядит на свою страну иными глазами и подвергает анализу иные стороны немецкой жизни. Думается, эти книги хорошо дополняют друг друга. «Немецкая катастрофа» может рассматриваться в качестве своеобразного приквела к «Истории одного немца». Мейнеке показывает, что случилось со страной Гёте в XIX веке, как подошла она в двадцатом столетии к роковой черте и по каким причинам пересекла ее, хоть и могла пройти по краю пропасти. Фридрих Мейнеке. Фото: Fritz Eschen.
Немецкая осень
Честно признаюсь, когда-то я полагал, будто поражение во Второй мировой войне отучило немцев от склонности к нацизму и авторитаризму. Мол, проигравшие должны были размышлять рационально: раз Гитлер довел нас до катастрофы, значит, гитлеризм порочен. Книга «Немецкая осень» (СПб: Изд-во Ивана Лимбаха, 2023) шведского журналиста Стига Дагермана, посетившего разгромленную Германию в 1946 году, полностью опровергает мои вчерашние воззрения. Немцы действительно вели себя вполне рационально, но рассуждали несколько по-иному: если при Гитлере жилось сытно, значит, гитлеризм хорош, а если сейчас мы живем не сытно, значит, стало хуже, чем при Гитлере. Дагерман ходил по домам, встречался с людьми, расспрашивал их и делал соответствующие выводы. .
«Голод не предполагает поиска причинно-следственных связей, разве что самых поверхностных, — пишет журналист и дальше продолжает: — Если люди живут на грани голода, то борются они в первую очередь не за демократию, а за то, чтобы отодвинуться от этой грани как можно дальше». Даже евреи вели себя в послевоенной Германии весьма рационально, поскольку, не умерев при нацистах от Холокоста, стремились теперь не умереть от голода: за 200 марок некоторые из них готовы были на суде над нацистами давать показания, что подсудимый нацистом не является и всегда дружелюбно относился к евреям.
Историко-экономические исследования, которыми я занимался еще до того, как прочел книгу Дагермана, показывают, что народом, склонным к демократии, западные немцы стали на волне мощного экономического подъема, случившегося после рыночной реформы Людвига Эрхарда в 1950-е годы, а вовсе не благодаря поражению в войне. Это, кстати, вполне соответствует исследованиям социологов Рональда Инглхарта и Кристиана Вельцля, показавших, что лишь общество, сумевшее обеспечить свое выживание (безопасность, потребление и т.д.), стремится к ценностям самовыражения, в том числе к демократии. Да и то смена ценностей происходит со сменой поколений, а не автоматически.
В общем, поражение в войне, голод, нищета, выплата репараций сами по себе могут породить лишь новую автократию. Демократию порождают сытость и безопасность. Эта мысль подтверждается и примерами из другой недавно изданной книги.

«Муж предпочитает быть дома, может часами спокойно сидеть в своей комнате или под деревом в саду. Работа его слишком изматывает, никакой социальной жизни, никакого активного досуга, кроме скота и сада. Он всегда ложится спать уже в восемь часов вечера. Работа слишком тяжелая, иногда муж засыпал от усталости во время еды».
Так описывала положение дел в своей семье типичная жена послевоенного рабочего в Западной Германии. Вполне возможно, что эта дама через год-другой тоже пошла работать, поскольку быстро расширявшиеся возможности потребления в ФРГ стимулировали трудовую активность женщин, расстававшихся с традиционной немецкой триадой «Kinder, Kuche, Kirche».
Никакой гражданской активности, никакого демократического строительства, никакого интереса к политике. Жизнь простого человека — это реакция на уникальные возможности работы в условиях социального рыночного хозяйства, предоставленные реформой Людвига Эрхарда. Труд до седьмого пота ради восстановления разрушенного войной хозяйства, ради собственного благосостояния и ради обретения «мещанского уюта у теплой печки», как тогда называл это популярный журнал. Редкая гражданская активность широких масс проявлялась лишь в акциях, направленных против денацификации, пугавшей слишком многих немцев, так или иначе связанных в прошлом с гитлеровским режимом. Такой образ Германии встает со страниц недавно появившегося двухтомника историка Ульриха Херберта «История Германии в ХХ веке» (М.: Новое литературное обозрение, 2024). .
Нам трудно свыкнуться с мыслью о том, что демократия формировалась в основном не благодаря деятельности миллионов убежденных активистов, готовых в любой момент слезть с теплой печки и бежать на митинг или демонстрацию, а благодаря работягам, которые думали о строительстве своего дома, своей семьи, своего мещанского быта. Но, кажется, те образцы серьезной научной и публицистической литературы, которые в последние годы появились на книжных прилавках, все чаще наводят на такую мысль. Это не значит, конечно, что демократия появляется сама собой. Убежденные демократы в элитах, такие как Конрад Аденауэр, тоже трудились до седьмого пота, решая свои задачи. Но следует, видимо, осознать, что элиты и массы по-разному участвуют в демократизации.
Чем больше нацизма — тем меньше нации
Чем больше нацизма — тем меньше нации. Так можно выразить важнейшую мысль книги Харольда Йенера «Волчье время. Германия и немцы: 1945–1955» (М.: Individuum, 2024). Рассказывая о послевоенном времени, автор демонстрирует на множестве примеров удивительную картину: не было, наверное, в Европе тогда более атомизированной, расколотой, трайбализированной нации, живущей по принципу «Человек человеку — волк», чем «сплоченная фюрером» нация немецкая. Национализм, основанный на принципе «бей евреев (русских, поляков, украинцев и т.д.), спасай Германию», ничего не дает для строительства нации, однако когда бить оказывается некого и обостряется внутренний кризис (экономический, моральный, демографический), немцы начинают активно противостоять друг другу. .
Целые главы книги посвящены тому, как крестьяне уцелевших после бомбежек регионов ненавидят «понаехавших тут» бездомных горожан; как мародерствуют нищие «сверхчеловеки»; как женщины ради спасения от убийц и насильников отдаются под покровительство «недочеловеков»; как воры крадут у мародеров имущество, нажитое «непосильным трудом»; как кельнский кардинал оправдывает воровство, несмотря на библейскую заповедь «не укради»; как жены презирают своих вернувшихся с фронта или из плена жалких, униженных мужей, а те, к кому не вернулись, отыскивают себе нищего мужичка из «понаехавших», чтобы хоть какой-то в семье имелся. Выясняется, что „

под воздействием новых институтов (правил игры), основанных на принципе «Человек человеку — волк», вековая немецкая, европейская культура, основанная вроде бы на принципе нерушимости собственности, моментально исчезает.
Формируется поколение воров, мародеров и циников, не соблюдающих никаких моральных норм. Но, и это самое интересное в книге, тут же немецкая нация, уничтоженная возвеличившим ее нацизмом, возрождается через… черный рынок. Автор проводит парадоксальную мысль: именно черный рынок стал для молодого поколения немцев школой гражданственности, поскольку, в отличие от нацизма, учил не убивать слабого, а договариваться на взаимовыгодных условиях с партнером, которого ты, может быть, ненавидишь, но при этом вынужден уважать. В условиях экономического чуда 1950–1960-х годов оказалось, что поколение воров, мародеров и циников стало самым трудолюбивым, дисциплинированным и законопослушным поколением немцев, построившим, наконец, демократию. .
Еще один перелом в наши давно сложившиеся представления о германском нацизме вносит книга Райнера Цительманна «Гитлер: мировоззрение революционера» (М.; Челябинск: Социум, 2024). Хорошо помню, что более сорока лет назад, когда я был еще студентом и специализировался на изучении капиталистической экономики, профессора учили нас, что фашизм — это разновидность капитализма, наиболее агрессивная, антинародная и направленная на защиту этого социального строя от наступления революционеров. Нетрудно понять, почему подобная интерпретация была характерна для советского марксизма, защищавшего белые одежды мирового революционного движения от вымарывания их черной или коричневой краской.
Но, как выяснилось несколько лет назад, подобный подход, принципиально разводящий германский нацизм с революционной идеологией, был характерен для первых германских исследователей гитлеровской системы правления. Книга Фридриха Леопольда Нойманна «Бегемот: структура и практика национал-социализма. 1933–1944 гг.» (СПб: Владимир Даль, 2015), написанная немецким эмигрантом в США еще во время Второй мировой войны, основывалась на точно такой же методологии. Нойманн стремился убедить своих читателей в том, что, несмотря на высокую степень государственного регулирования экономики, гитлеровская система остается капиталистической, поскольку прибыли получают частные компании, и значит, сохраняется основной мотив капиталистического производства. На первый взгляд это представляется верным, но Цительманн, не вступая в полемику с Нойманном, предлагает совершенно иной подход. В своем огромном и досконально проведенном исследовании он показывает на основе множества текстов и речей Гитлера, что тот постоянно говорил о необходимости революционных изменений в Германии и проводил именно такие изменения на практике (интересно, что, скажем, в одной из самых известных биографий Гитлера прошлых лет — Мазер В. Адольф Гитлер. Минск: Попурри, 2004 — слово «революция» употребляется лишь однажды!). .
Гитлера не устраивал капитализм. Он был именно национал-социалистом. Название его партии точно отражает ее идеологию, хотя на деле, конечно, она вынуждена была использовать компромиссы с бизнесом ради поддержания эффективного военного производства. Более того, если мы прибегнем к экономическому анализу, выйдя за рамки обсуждаемых книг, то обнаружим, что государственное регулирование сильно меняет рыночные стимулы и, следовательно, под его воздействием капитализм революционизируется, несмотря на формальное сохранение частной собственности.
И, наконец, скажу об одной из самых известных, но в то же время спорных книг, изданной на Западе во второй половине ХХ века и только что переведенной у нас. Книгу английского историка Алана Тейлора «Истоки Второй мировой войны» (М.: Альпина нон-фикшн, 2025) можно было бы, наверное, выпустить под лозунгом «Это больше чем преступление. Это ошибка». Автор, опубликовавший свое исследование на родине в 1961 году, оспорил привычные объяснения причин войны, продемонстрировав, что дело было отнюдь не только в Адольфе Гитлере. Точнее, Тейлор не сомневался в том, что Гитлером проводилась преступная политика (и даже специально написал предисловие ко второму изданию, отвечая тем, кто упрекал его в выгораживании фюрера), но показал, что конкретная конфигурация военно-политических действий определялась еще и ошибками европейских политиков, неудачно пытавшихся избежать войны. Их суета создавала Гитлеру возможности. Предвоенные годы в изображении Тейлора — это настоящий хаос ошибочных действий, причем каждое из них случалось не по глупости акторов, а из-за ряда важных фундаментальных причин, уходящих корнями в историю. .
Британия на самом деле сочувствовала стремлению Гитлера собрать всех немцев в одном немецком государстве, поскольку это соответствовало высокоморальному принципу самоопределения наций, и коли уж свои государства появились у поляков, чехов и словаков, южных славян, румын, то почему же немцы не имеют права объединиться? Франция подобным моральным нормам не следовала, но опасалась ведения большой наступательной войны, а потому готова была лишь отсиживаться за линией Мажино, имитируя стремление помогать полякам. Польша считала себя великой державой, а потому слишком надеялась на себя, отказываясь прибегать к помощи СССР в возможной войне с Германией. Чехословакия, имевшая в 1938 году армию, ненамного уступавшую германской, предпочла не подвергать свой маленький народ угрозе истребления и быстро капитулировала. Если бы действия этих стран оказались иными, то, по мнению Тейлора, и картина войны была бы иной, что бы там ни говорил Гитлер насчет необходимости жизненного пространства для Германии.
Не берусь оценивать историческую конкретику Тейлора, но сама мысль о том, что добросовестные ошибки могут больше влиять на конечный трагический результат, чем даже намеренные преступные действия, заслуживает серьезного внимания.
Дмитрий Травин]]> Wed, 02 Apr 2025 13:49:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/02/kultura-eto-vyrabotannyi-instinkt-daiushchii-znanie-togo-chto-vredno-chto-plokho-chto-otzyvaetsia-durnym-za-chto-postradaesh-gde-obozhzheshsia-chego-ne-sleduet-delat-i-chto-stoit-delat https://gorby.media/articles/2025/04/02/kultura-eto-vyrabotannyi-instinkt-daiushchii-znanie-togo-chto-vredno-chto-plokho-chto-otzyvaetsia-durnym-za-chto-postradaesh-gde-obozhzheshsia-chego-ne-sleduet-delat-i-chto-stoit-delat . ]]> Wed, 02 Apr 2025 10:14:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/02/molodezh-i-vlast-ot-liubvi-do-nenavisti-i-obratno https://gorby.media/articles/2025/04/02/molodezh-i-vlast-ot-liubvi-do-nenavisti-i-obratno Протесты 2017 года. Фото: Влад Докшин.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ “ЛЕВАДА-ЦЕНТР” ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА “ЛЕВАДА-ЦЕНТР”.
Молодежь часто оказывается в фокусе специальных исследований. Маркетинговых или HR-исследований, прицельно изучающих привычки этой группы населения, нередко ограничиваясь при этом молодежью крупнейших городов, потому что именно там тратятся и зарабатываются деньги. Политические исследования молодежи часто являются реакцией на конкретные события, заметными участниками которых становятся молодые люди — вспомним, например, молодежные протесты 2017 и 2021 годов. Такие исследования неизбежно оказываются связанными с надеждами на политические перемены одних исследователей или страхами других, что молодежь окажется в авангарде политического протеста.
Эти надежды, как правило, оказываются несбыточными, а страхи преувеличенными. Так происходит потому, что фокус на молодежь приводит к искажению масштаба рассматриваемых процессов, которым придается излишний вес и значение. При этом из виду упускаются более масштабные явления на уровне всего общества. Такого искажения можно избежать, если использовать не специальные молодежные исследования, но изучать настроения молодых людей внутри более общих мониторинговых исследований общественного мнения.
Попробуем рассмотреть на материалах долговременных опросов «Левада-Центра»*, как менялись политические симпатии российской молодежи за последние четверть века. Точнее, как молодые россияне относились к политическому руководству страны, в какой момент и почему это отношение менялось. Для этого мы не будем прибегать к помощи теории поколений, которая делит общество на группы в соответствии с их возрастом и пережитым опытом. Наоборот, мы посмотрим на молодежь как на органическую часть российского общества, которая подвержена общим социальным, политическим и экономическим процессам, но в силу своих специфических черт может реагировать на эти процессы несколько иначе, чем люди других возрастов.
Говоря о российской молодежи, мы будем рассматривать мнения самых молодых россиян, доступные для регулярных социологических исследований, в возрасте от 18 до 25 лет. И перед тем, как перейти к рассмотрению их политических пристрастий и отношения к власти, попробуем назвать некоторые универсальные свойства, которые характерны для молодых россиян в той же степени, что и для их сверстников из других стран.
Некоторые универсальные характеристики
Одной из таких характеристик является так называемый цифровой разрыв или, по-английски, digital gap, который выражается в лучшем — по сравнению с людьми старших возрастов — умении пользоваться мобильными устройствами, интернетом и социальными сетями. Для молодых людей это естественные вещи, которые они узнают с первых лет жизни. Напротив, в преклонном возрасте бывает трудно осваивать что-то новое, для этого требуется больше сил, времени, поддержки родных. Поэтому цифровой разрыв характерен для нашей страны, как и для любого другого общества. Протесты 2018 года. Фото: Влад Докшин.
В опросах «Левада-центра» этот разрыв хорошо просматривается в вопросах о том, откуда респонденты получают новости о происходящем в стране и мире. Так, в январе 2025 года молодые россияне до 25 лет узнавали новости по телевизору в 2,5 раза реже россиян в возрасте 55 лет и старше (35% против 83%), а из социальных сетей в 2,5 раза чаще (62% против 25%) и в четыре раза чаще — из телеграм-каналов (56% против 14%). Сходным образом если 89% молодых россиян ежедневно посещают социальные сети, то среди представителей старшего поколения таких только 31% (около половины из них вообще не пользуются соцсетями).
При том что россияне постарше уже давно начали осваивать интернет, большинство из них смогли освоить только самые базовые вещи — звонки через мессенджеры, просмотр клипов. Труднее всего пожилым людям ориентироваться в многообразии интернет-источников — того, что для молодых людей не представляет большой проблемы. Впрочем, оценить качество содержащейся в интернете информации самым молодым россиянам тоже может быть сложно, так как у них еще мало опыта критического восприятия действительности. „

Низкий интерес к политике, истории и текущим событиям также является универсальной характеристикой молодых людей в разных странах. Россия и в этом вопросе не является исключением.
Похожие тенденции наблюдаются, например, в США, о чем свидетельствуют опросы Pew Research Center и других организаций. Интерес к этим вещам просыпается ближе к 30–35 годам, по мере того, как молодые люди начинают жить самостоятельной жизнью и сталкиваются с необходимостью лучше ориентироваться в происходящем, «жить своим умом». Впрочем, активный и последовательный интерес к происходящему — как в российском, так и в американском обществе — вряд ли превышает треть населения, поэтому рост осведомленности и интереса к происходящему по мере взросления молодых людей не стоит преувеличивать.
Попробуем привести конкретные показатели низкой вовлеченности молодых россиян в политические вопросы по сравнению с пожилыми. Так, если среди людей старше 55 лет регулярно участвуют в выборах различного уровня более половины опрошенных, то среди самых молодых россиян (18–24 лет) — только порядка четверти. Стоит подчеркнуть, что даже в моменты наибольшей политической активности российской молодежи последних лет — например, во время резонансных молодежных протестов 2017 и 2021 годов — в уличные акции была вовлечена лишь небольшая доля городской молодежи. Большая же часть молодых людей оставалась аполитичной и лояльной властям. Но об этом речь чуть позже.
Говоря о низком интересе молодежи к текущим политическим новостям, можно отметить, что за событиями спецоперации более-менее внимательно следят лишь около 35% россиян в возрасте до 25 лет (в том числе 7% — с особым вниманием), а среди россиян старше 55 лет таких уже заметно больше — 71% (включая 32% тех, кто следит с особым вниманием). Разница — в 2 и 4,5 раза.
От лояльности к протесту…
На всем протяжении нулевых и вплоть до первой половины 2018-го (но в особенности до начала 2012 года) самые молодые россияне гораздо лучше относились к российским властям, нежели представители остальных возрастных групп. В этот период оценки молодых людей в среднем были на 10–15 процентных пунктов выше оценок пожилых респондентов. Оно и понятно; молодые россияне в целом были больше удовлетворены своей жизнью, чувствовали поддержку родных, демонстрировали более высокие показатели повседневных настроений. Серьезных альтернатив режиму они не видели.
По мере падения авторитета власти в глазах населения — после финансового кризиса 2008 года и на фоне ухудшения качества жизни рейтинги Владимира Путина постепенно опустились с 87–88% в 2008 году до 61–62% в 2013 году — снижалась и поддержка президента и властей среди молодежи. Но более позитивный взгляд молодых россиян на руководство страны — по сравнению с другими возрастами — все эти годы сохранялся. Недовольство властью концентрировалось в старших возрастных группах, которое находило свое выражение в их голосовании за оппозиционные партии левого толка, прежде всего — КПРФ. „

После присоединения Крыма к России поддержка власти выросла во всех группах, в том числе и среди молодых людей.
Ситуация начала постепенно меняться по мере общего ухудшения экономических условий и снижения удовлетворенности жизнью под влиянием экономического кризиса второй половины 2014-го — первой половины 2015 года, который не в последнюю очередь был вызван первыми пакетами санкций западных стран против России.
С лагом в один-два года после ухудшения массовых оценок ситуации последовало и падение рейтингов. При этом главным триггером снижения поддержки властей стало объявление в середине 2018 года планов по повышению пенсионного возраста.
Как и прежде, отношение к власти у молодежи ухудшалось параллельно с другими возрастными категориями (на фокус-группах того времени самые молодые беспокоились не столько за себя, сколько за своих родителей). Интересно, что на этот раз оппозиционные настроения внутри молодежи нарастали быстрее, чем в других возрастах. Это можно объяснить стечением нескольких обстоятельств. Алексей Навальный на митинге 2019 года. Фото: Влад Докшин.
Как раз на это время — 2017–2019 го­ды — приходится взрывной рост российской аудитории таких интернет-платформ, как YouTube и Instagram (об этом мы подробно писали в 11-м номере «Горби»). Этим явлением не преминули воспользоваться независимые журналисты — такие как Юрий Дудьи Алексей Пивоваров*, а также молодые оппозиционные политики — прежде всего, Алексей Навальный, но и многие другие (Навальный начал осваивать интернет еще с конца нулевых, однако действительно массовая аудитория для восприятия его идей сложилась в интернете только к указанному сроку). Благо что к этому времени под влиянием экономических трудностей значительная часть населения оказалась готовой к восприятию критики в адрес власти.
Аудиторией оппозиционных политиков, транслирующих свои идеи через социальные сети, оказалась, прежде всего, российская молодежь, которая более уверенно себя чувствовала в интернете по сравнению с представителями старших поколений. Поэтому не случайно, что „

на призывы Навального и его сторонников выходить на протесты в 2017 и 2021 годах откликнулась, прежде всего, городская российская молодежь.
Пик оппозиционных настроений в молодежной среде приходился на период со второй половины 2020-го до середины 2021 года. В мае 2020 года до 40% молодых людей говорили о готовности принять участие в протестных акциях (при общем показателе 28%). По времени это также совпадает с пиком известности и популярности Алексея Навального, выходом его фильма о «дворце Путина» и протестами в поддержку политика в начале 2021 года. Однако были у того времени и другие герои, такие как Николай Бондаренко, молодой депутат-коммунист из Саратова, или Екатерина Шульман** — политический комментатор, особенно популярная у молодого поколения россиян.
При этом нарастание оппозиционных настроений в молодежной среде в 2018–2021 годах сопровождалось ростом поддержки власти среди самых пожилых россиян, которые с тех пор становятся главной опорой режима. В эти годы — на фоне молодежных протестов — разрыв в оценках властей молодыми и пожилыми россиянами достигает рекордных 23 процентных пунктов, что знаменовало пик конфликта поколений.
Многие молодые россияне, участники фокус-групп того времени, говорили, что разгон протестных акции? стал для них подтверждением того, что власти «думают только о себе», «не пускают новых людей во власть», считают их «второсортными». Многие представители старших поколении?, напротив, одобряли действия силовых служб или не видели в этом ничего предосудительного, считая протест проявлением непослушания и провокацией. Инаковость молодежи вызывала у значительного числа россиян постарше отторжение, дискомфорт, раздражение и страх, которые питали желание дать молодежному протесту решительный отпор — иначе «потеряем нашу молодежь». И в этом вопросе высказывания представителей старших поколений звучали в унисон с заявлениями российских высших чиновников. Фото: Влад Докшин.
…и обратно к лояльности
Решение проблемы низкой лояльности российской молодежи наметилось в начале 2022-го, но особенно отчетливо это стало заметно годом позже. Начало российско-украинского конфликта вызвало в российском обществе волну национально-патриотической консолидации, известную также как «ралли вокруг флага», что привело к росту поддержки российского руководства во всех слоях российского общества, в том числе в молодежной среде. Снижению популярности оппозиционных политиков способствовала сама повестка дня — появились новые герои, такие как Евгений Пригожин или «военкоры». А кроме того, разгоны протестных митингов, приговоры Навальному и его сторонникам, отъезд части оппозиционно настроенных россиян за границу также снизили привлекательность оппозиционной повестки. При этом в первой половине 2022 года молодежь по уровню своей лояльности власти все еще уступала остальным возрастным группам. „

Заметным испытанием для настроений молодежи стал период частичной мобилизации осенью того же года. Отношение к власти среди молодежи тогда ухудшилось сильнее, нежели среди остальных возрастных групп
(в конце сентября разница между пожилыми и молодыми достигла 15 п.п.). Однако после того, как угроза мобилизации миновала, настроения молодежи быстро улучшились (как они улучшились и среди остальных возрастных групп). И к началу 2023 года и вплоть до настоящего времени российская молодежь снова находится в авангарде позитивного отношения к президенту и правительству.
Правда, нужно оговориться, что поддержка властей среди молодых россиян менее уверенная, нежели среди пожилых. Например, здесь практически поровну тех, кто «безусловно поддерживает» и «скорее поддерживает» президента (42% и 45% в январе 2025 года), в то время как среди россиян старше 55 лет — это соотношение смещено в сторону безусловной поддержки (53% и 37%).
Кроме того, высокая поддержка властей соседствует у российской молодежи с более низкой поддержкой российской армии. Казалось бы, одно противоречит другому. Однако на поверку пацифистская позиция молодых россиян оказывается довольно аморфной. В большинстве случаев она не означает симпатий к Украине или Западу и ограничивается общими лозунгами — как говорят молодые участники фокус-групп, мы «за мир во всем мире», «против любого военного конфликта» (жесткую и последовательную пацифистскую позицию чаще демонстрируют более зрелые россияне, в особенности люди либеральных оппозиционных взглядов; мы говорили об этом подробнее в 18-м номере «Горби»). Протесты 2021 года. Фото: Влад Докшин.
Описанную преобладающую позицию молодых россиян по Украине скорее следует объяснять как следствие отсутствия интереса и внимания к происходящему, которую мы описали как универсальную характеристику молодых людей в разных странах. Меньший интерес означает и меньшую вовлеченность в доминирующее информационное пространство — и тем самым меньшую подверженность официальной пропаганде. Иными словами, по этому вопросу молодежь находится не в оппозиции доминирующему дискурсу
(и политическому режиму), а скорее демонстрирует отсутствие четкой позиции по этому вопросу. Молодежь демонстрирует меньшую поддержку российских военных не потому, что поддерживает другую сторону в конфликте, а потому, что плохо понимает, кого она должна поддерживать.
Для сравнения: старшие поколения демонстрируют больший интерес к происходящему, внимательнее следят за новостями, в силу чего они оказываются в большей степени подвержены официальному дискурсу (в точности в соответствии с моделью формирования общественного мнения Джона Цаллера, о которой мы подробно говорили в 17-м номере «Горби»).
Некоторые общие замечания
Итак, мы предлагали рассматривать российскую молодежь как неотъемлемую часть российского общества, которая захвачена теми же процессами, что и общество в целом, хотя и может откликаться на происходящее немного по-своему. Когда общественное мнение о действиях руководства начинает меняться, это находит свое отражение и в молодежной среде. Мнение о руководстве у молодежи меняется практически синхронно с общими настроениями. Протесты 2019 года. Фото: Влад Докшин.
Особенности потребления информации — низкий интерес к политическим событиям и невнимание к текущим новостям, а также предпочтение интернет-источников телевидению — отличают молодежь (не только в России, но и в других странах) от людей старшего возраста. В результате „

молодые россияне оказываются в меньшей степени подвержены влиянию официальных нарративов и поэтому могут не полностью разделять доминирующие в обществе представления о происходящем.
Что, впрочем, часто не означает оппозиции властям.
По мере взросления интерес к политике, как правило, повышается. Но это же означает, что по мере развития такого интереса и повышения осведомленности о происходящем молодые люди будут неизбежно втягиваться в существующие в нашем обществе информационные сети, будут усваивать доминирующие представления и оценки. А это значит, что по мере своего взросления сегодняшние молодые люди, скорее всего, будут все больше похожи в своих взглядах на большинство россиян.
Признан Минюстом РФ «иноагентом». Входят в компанию МЕТА, запрещенную в РФ. ** Признаны Минюстом РФ «иноагентами»]]> Tue, 01 Apr 2025 14:14:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/04/01/mezhdu-navsegda-i-nikogda https://gorby.media/articles/2025/04/01/mezhdu-navsegda-i-nikogda Обложки журнала «Дружба народов» за разные года.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА.
В новости заглядывать не хочется. Мир опустился до уровня Трампа, мы смотрим на зигующего Маска, слушаем правую проповедь Вэнса и думаем, что это навсегда. «Гудбай, Америка». Империя, здравствуй… Но что такое навсегда и никогда? Наша точка отсчета, принятая по умолчанию. Я не хочу сказать, что скоро рассосется; я попросту не знаю, что такое «скоро» и «не скоро». И не буду разбираться с ситуацией, анализировать расклады и демонстрировать познания; вместо этого нарушу правила колонок и стану говорить от первого лица. Рассказывая колоритные истории из жизни и ссылаясь на себя, любимого. А вот еще какой случай был.
А случай действительно был. Весной 1986 года меня взяли на работу мечты — старшим редактором отдела критики журнала «Дружба народов». Платят зарплату, на работу нужно приходить к полудню, с часу дня как минимум до двух кофепитие в нижнем буфете Дома литераторов, с трех до четырех сидишь в библиотеке ЦДЛ, в шесть рабочий день уже окончен. Не говоря уже о том, что журнал хороший. „

Мне было 24 года. Вернувшись домой, я сказал жене: «Можешь поздравить, я завершил карьеру». Потому что дальше либо — либо. Либо ты вступаешь в партию, либо сидишь на обочине ровно.
Да, Горбачев, да, перестройка и все такое прочее. Но перспективы были все-таки туманные. Больше свободы, больше социализма. Борьба с нетрудовыми доходами. «Ленин: идите к нам». Несвободный рынок, полный отказ от цензуры, запрет парткомов, а система смягчений, которую в любой момент можно отменить.
Однако давайте поближе к империи.
Если журнал называется «Знамя», он будет писать на армейскую тему. Если «Молодая гвардия» — про героическую молодежь. А если название «Дружба народов», то его сотрудники обязаны мотаться по стране и встречаться с литературной общественностью и местным партийным начальством; на это выделялись щедрые командировочные. А поскольку из редакции почти никто не увольнялся, все сотрудники бывали всюду и по многу раз. И обязанность мотаться по стране переложили на молодых сотрудников отдела критики. Так мне выпал шанс проехать через всю империю перед самым развалом. Когда уже начинало потряхивать, но сыпаться еще не началось. На акции протеста, Алматы, декабрь 1986-го. Фото: сайт «Военное обозрение».
Кажется, первая командировка была связана с Казахстаном. В декабре 1986-го казахские студенты вышли с протестом на улицы. Их возмутило горбачевское решение — назначить первым секретарем ЦК не этнического казаха, а русского — Колбина. Алмаатинцам было плевать на ЦК, но гарантии национальной квоты были для них священны: первый — свой, второй — московский. Но перестроечная власть была уверена, что все на этом свете рационально: Колбин хороший, вы его полюбите, когда узнаете получше. Ей в голову не приходило, что „

национальное чувство подчиняется не разуму, а чему-то гораздо более сильному.
Поскольку я приехал из Москвы, то есть был подобием номенклатуры, меня поселили в гостинице ЦК, желтокирпичной, с затемненными стеклами; в тамошнем буфете продавался земляничный сок, копеек 30 стоила нарезка языка, примерно столько же бутерброд с красной икрой, фрукты без счету. И прямо в этом царстве дефицита состоялся важный разговор. Местный порученец быстро задал все дежурные вопросы и еще быстрее — на дежурные ответил, чтобы подобраться к главному. И осторожно разъяснить приезжему, что алмаатинские студенты, разумеется, не правы, и тем не менее не все так однозначно. Он явно нарушал партийные запреты, он обязан был студентов осуждать, но ему зачем-то было нужно, чтобы там, в зажравшейся Москве, поняли: казахи в тихой ярости.
Зачем-то это было нужно и буфетчице, которая прошелестела, открывая для меня еще одну бутылку с земляничным соком: а наши ребята хорошие. И таксисты, и торговцы, и профессора, и офицеры. Все начинали исподволь, издалека: мальчики погорячились, это правда, но зачем вы с нами так?
Следующая поездка — в Молдавию. Здесь подобных выступлений не было, все находилось под жестким идейным контро­лем. Но если жизнь закатана в асфальт, а у людей болит, они об этой боли все равно расскажут. Через быт. Со странной гордостью меня водили в продовольственный, где в стеклянных витринах не было вообще ничего; ни овощей, ни мяса, ни рыбы. Только ежики из комбикорма, утыканные спичками. «Видишь?» — «Вижу!» «А теперь на рынок?» — «Как скажете». А на рынке было все, чего душа желает, с раблезианским избытком. Моченые виноградные листья и ноздреватые сыры, жареные жирные колбасы и могучая избыточная зелень. «А теперь в ресторан?» — «В ресторан». И все это было молчаливым высказыванием. Магазины это ваше, центральное. Рынок наш, молдавский. Рестораны кишиневские. Там, где Москва контролирует, ужас. Там, где нам не мешают, — избыток. Вслух говорили про вино, уверяли, что оно от бордосской лозы, а коньяк «Белый аист» изготовлен по французской рецептуре. А сквозь слова молчаливо звучало все то же: мы не националисты, но по какому праву вы лезете в наши дела? „

На третьем путешествии я попривык. И считывал послание мгновенно. Мы хотим быть вместе с вами, но без вас. Казахстан, 1986 год. Фото: zakon.kz.
В Баку нас угощали паюсной икрой, наливали нефтяной коньяк «Ширван», на Апшероне делали шашлык божественного вкуса, по пути к татам, горским евреям, останавливались ради тушеной баранины; угощение было важной частью традиции, но не затмевало главное — общение. В поездках этих были лучшие писатели, умные, утонченные — прозаик Юсиф Самедоглу, знаменитый Анар, Акрам Айлисли, который спустя годы окажется под домашним арестом, публицист Айдын Мамедов, который попробует потом свернуть в политику и погибнет во время аварии в горах… И чем мы дальше отъезжали от Баку, тем разговоры становились откровенней. Азербайджанские интеллектуалы думали о том же, о чем казахские официанты, армянские водители, молдавские повара и киевские библиотекари. А как бы спрятаться от вас, московских. Затаиться за хребтом Кавказа и окопаться за степями Украины.
Одни и те же разговоры говорились в рижском кафе, где можно было заказать пирожок с килькой, и в ташкентском доме творчества писателей, возле вырытого прямо в земле ледяного бассейна; там мы общались с поэтом Мохаммадом Салихом, которого только что перевел Леша Парщиков, и кто мог предвидеть, что Мохаммад уйдет в политику, его обвинят в терроризме… Все это было еще далеко. „

А что было близко — так это единое чувство, что мы надоели. Мы — в смысле московская власть, представителем и олицетворением которой я почему-то считался.
Отчасти — это правда, надоели, задушили в имперских объятиях; отчасти нет, неправда; дело заключалось не только в нас. Под колпаком бюрократической империи мутились мысли у всех. Стоило «Дружбе народов» напечатать роман Рыбакова «Дети Арбата», и мы стали плохими для писательской номенклатуры в Грузии. Не потому, что обличили Сталина, а потому, что не разоблачили Микояна. Я сидел напротив важного литературного начальника, и он методично выговаривал: а почему у вас плохие политики грузины, а разве армянские лучше? Или вот возьмем евреев. Кагановича вы почему не показали негодяем?
Кстати, об Армении. Переводчица Анаит Баяндур привела меня в гости к великому армянскому писателю Гранту Матевосяну. Гранта не волновал быт. Он не интересовался мнением сотрудников ЦК. Ему было все равно, по какой рецептуре производят молдавский коньяк, потому что имелся армянский. Грант ходил из конца в конец своей ереванской квартиры, медленно пил «Ахтамар» и молчал. Он предчувствовал драму — и знал, что историю, пришедшую в движение, не остановишь. Грант Матевосян. Фото: mediamag.am.
Но вернемся в перестроечный Тбилиси. Реакция начальника понятна; на то он и начальник, чтобы всюду искать следы заговора. Неначальственная Грузия была другой; она издавала вольный журнал «Литературная Грузия», в ней работал Нодар Думбадзе, которого в других республиках давно бы загнобили, здесь писали Чабуа Амирэджиби, Отар Чиладзе, снимали классное грузинское кино. Не говоря о том, что перестройка символически началась «Покаянием» с его антисталинизмом и антифашизмом. Так что дело было не в Сталине и Микояне. А в удушающей атмосфере, в выкачанном воздухе — и накопившихся обидах. У кого на магазины, у кого на языковую политику, у кого на Кагановича, а у кого на собственную бюрократию. Которую зачем-то поддерживает Москва. Вы никого получше отобрать не могли, а? .
И вот что постепенно становилось ясно. Проступало, как переводная картинка. Есть экономические предпосылки или нету их; есть политическая воля или она отсутствует; есть альтернативная структура власти или не сложилась — главное заключено в другом. Когда самые разные люди в самых разных точках государства одновременно стали думать о разводе — значит, развод состоится. Хотя еще вчера ничто не предвещало. Было навсегда — и по-другому не было. Страна стояла твердокаменно, сшитая партийной властью и нашпигованная ядерным оружием. Не имеющая шансов в случае распада. Но трещина уже пошла. И с каждым месяцем сильнее и сильнее.
Года через полтора, наездившись досыта, я пришел к тогдашнему главному редактору Баруздину. Он был настоящий писатель времен имперского упадка; высохший, кожа да кости, все время курил и продуманно пил. Собираясь подписать в печать опасный роман, он отправлялся в ЦДЛ, садился за барную стойку и на виду у всех выпивал бутылку коньяка, закусывая жареными пельменями. Пошатываясь, возвращался в кабинет, ставил подпись и уезжал на дачу, отсыпаться. Сергей Бардузин. Фото: Всеволод Тарасевич / РИА Новости.
Так вот, наездившись вдоволь, я пришел к Баруздину и спросил:
—Сергей Алексеевич, а почему мы ничего не пишем о том, что Советский Союз распадется?
Он посмотрел на меня в ужасе и замахал руками, как птичница машет на кур:
—Кшш… пшшш…
Подумал и добавил:
—Что ты такое говоришь?! Никогда! Потому что всегда!
Нужно ли уточнять, что через четыре года флаг СССР будет спущен в прямом эфире. И начнется другая эпоха. Не важно, хорошая или плохая. Другая. Как скажет историк и писатель Алексей Песков, «Лучше не будет. Будет иначе».
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Fri, 28 Mar 2025 12:52:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/28/energiia-raspada https://gorby.media/articles/2025/03/28/energiia-raspada Известный телевизионный критик Слава Тарощина задалась вопросом: почему нынешняя культурная элита, сотканная из правильных слов и надежных лозунгов, разлагается с такой быстротой и безоглядностью. Ведь еще Осип Мандельштам любил повторять: разлагаться тоже надо умеючи. Не услышали. Дмитрий Хрусталев в передаче «Шаг к мечте». Скриншот .
В феврале 2022-го время ледорубом раскололо жизнь на тогда и сейчас. Нужно было учиться существовать, работать, мыслить с нуля. Стремительным метаморфозам подвергались люди, ситуации, предлагаемые обстоятельства. Непостижимый клубок противоречий объединялся в родовое понятие «перемена участи». Только поначалу почему-то хотелось думать, что сами перемены — нечто временное, недолговечное. Еще невозможно было вообразить тот размах античной драмы, в которой карточным домиком распадаются привычные формы бытия и сознания. Но прошло три года, а «перемены участи» не заканчиваются. Даже напротив — они обрастают новыми подробностями, от трагических до фантасмагорических, из жизни тех, кто остался, и тех, кто уехал.
*
Продолжает меняться все сущее, включая актуальные понятия. В политическом лексиконе слово «провокация» стоит на почетном первом месте. Первенство удерживается веками, только есть разница между вчера и сегодня. Один из самых известных в российской истории ловцов иудина племени, Владимир Бурцев, полжизни положил на то, чтобы разоблачить Азефа. Мучился, страдал, искал его по всей Европе (с перерывами на тюремные сроки) и все-таки нашел.
Такер Карлсон, с недавних пор наше всё, не подвержен рефлексии. Он как бы между прочим сообщает страшное: администрация Байдена пыталась устранить президента Путина. Не дано ни единого объяснения, а планета стоит на ушах. „

Таков теперь порядок вещей. Сел за микрофон в уютной студии и разоблачай кого и как хочешь.
Господин Бурляев, например, решил пролить свет истины на провокацию, связанную с гибелью Михаила Лермонтова. Депутат Госдумы даже обратился в следком. Сам Бастрыкин принял дело под личный контроль. Это, конечно, обнадеживает. Два поэта, уж будьте уверены, не дадут в обиду великого коллегу.
Но почему же столь давнее событие так возбудило государственного мужа? Ответ прост — Бурляев, большой артист, открытый Андреем Тарковским, до сих пор не изжил травму провала своего авторского фильма «Лермонтов» (1986). Сочинение ослепительное. Магистральная идея: Россию и ее лучших представителей погубили инородцы. Таков и убийца поэта Николай Мартынов, носивший подозрительное отчество «Соломонович». (Бурляев как-то забыл, что Мартынов, сын пензенского помещика, — русский, православный.) Николай Бурляев. Фото: Михаил Терещенко / ТАСС .
И снова обратимся к Бурцеву. Каким бы делом он ни занимался (а их было много и кроме Азефа, включая фальшивку под названием «Протоколы сионских мудрецов»), он вдохновлялся одним твердым соображением. Владимир Львович с маниакальной настойчивостью требовал судебного доказательства не столько виновности преступников, сколько виновности верховной власти, допустившей ту или иную провокацию в подведомственном ей, власти, государстве.
Не таков разоблачитель Бурляев. Он художник с оригинальным творческим методом, что зафиксировано в его «Дневнике режиссера». Метод восхищает свободным полетом исторической мысли: «Сегодня у меня родилось желание заставить Пушкина заговорить на балу… Пусть он предупредит Бенкендорфа о заговоре против российской души». Пусть! От «желаний» и трактовок автора впали в ступор зрители премьерного показа. Среди них — лучшие имена российской культуры вроде Михаила Козакова, Сергея Соловьева, Роллана Быкова, Ираклия Андроникова и многих других Сегодня Бурляев тех, кто не принял фильм, клеймит уже в духе нашего времени русофобами, пятой колонной, либералами… Увенчанный славой, должностями и возможностями, он предпринимает смелый шаг — выпускает 38 лет спустя на экраны полную авторскую версию «Лермонтова». Николай Петрович явно рассчитывает на благоприятный контекст. Он настолько жаждет очистить имя поэта от сплетен и лжи, что называет его «одним из первых российских спецназовцев». Акция возмездия, то есть демонстрация фильма, состоялась в день 210-летия Лермонтова. И вот в этом месте повествования начинается самое интересное.
Судя по всему, премьера прошла почти незамеченной. (Я видела только демонический тизер фильма — он выглядит как пародия.) Так что радикальность бурляевского жеста — шаг вполне продуманный. Он, похоже, пропустил вперед главного ньюсмейкера планеты Трампа с его выборами, а затем обратился к Бастрыкину. Трампа художник-правдоискатель не смог перешибить, но некоторый шум в обществе он все-таки произвел. Народ впечатлили широкие горизонты, открывающиеся перед Следственным комитетом с помощью инициативного Николая Петровича. Меня же насторожила тенденция, которую несложно разглядеть в сей диковиной истории. Кадр из фильма «Лермонтов».
Нынешняя культурная элита, сотканная из правильных слов и надежных лозунгов, персонифицирована до предела. „

Бурляев еще много лет назад стал воспринимать свой фильм как тест на патриотизм. Если тебе не нравится «Лермонтов», то ты ненадежный гражданин отечества.
Позже по плодотворному пути пошел Михалков со своими «Цитаделями». Список регулярно пополняется. Но и Бурляев не стоит на месте. На очереди у него Пушкин с Грибоедовым. Там уже целая мировая закулиса просматривается. А тут еще сатанисты буянят. И вот уже Николай Петрович приступил к подготовке законопроекта, запрещающего сатанизм. Человек ни на мгновение не забывает про общественное благо. *
В родном отечестве великие начинания осенены словом «народ». Все им клянутся, его обожают, ему присягают. Кажется, последним, кто громко заявил о том, что не любит пролетариат, был профессор Преображенский. С тех давних пор принято любить подданных до изнеможения. Знакомьтесь: вот еще один народный печальник, Василий Якеменко. Он (уже при Путине) отвечал за будущее державы посредством молодежных движений «Наши» и «Идущие вместе». Печальник надолго исчез с радаров, а недавно вынырнул из пены морской и сразу дал интервью блогеру Станиславу Роженькову. Тут-то и разверзлись бездны. Васин путь от люберецкого братка до федерального министра — песнь песней. У него был дар (в котором он охотно сам признается) — проваливать вместе со своим молодняком все, за что брался. Зато он умел гениально осваивать бюджет. Каковой очень пригодился ему позже: в 2012-м он переехал в Баварию. Купил дом за 16 миллионов евро с мельницей, прудом и 50 га земли. Где-то между прудом и мельницей ему внезапно открылась истина: «Я был жуликом, дегенератом, работающим в правительстве и в Кремле». Василий Якеменко во время выступления на V Федеральном съезде движения «Наши». Фото: ИТАР-ТАСС / Анна Шевелева.
Так начиналось Васино просветление. Раньше его интересовали только женщины и немного коты, а теперь 53-летний философ все время думу думает: откуда у человека берутся мысли? Читает Шпенглера с Пятигорским, рассуждает о природе власти языком десятилетнего второгодника. Ругается матом, как только что откинувшийся с зоны зэк. Восхищается одновременно Борисом Гребенщиковым* и Владимиром Лениным. Густота каши в его голове не поддается описанию. Лучше бы он навеки оставался с женщинами и котами, но сей фарш, увы, уже назад не провернуть. «На что живу? — медленно повторяет вопрос интервьюера. — Я вывез из России адское количество денег, золота, мне хватает». Раньше он, цитирую, только сидел в правительстве и ждал, принесут ему сумки с деньгами или нет. Теперь все хорошо, сумки при нем.
Сейчас набирает обороты понятие «коммерческий патриотизм». Об этом говорит даже такой надежный оплот пропаганды, как Борис Корчевников (кстати, в беседе с Шаманом, к которому это поветрие не имеет, разумеется, никакого отношения). Но сколько бы ни твердили о патриотизме как новой конъюнктуре (а эта тема звучит все громче даже в придворных кругах), глубина проблемы осознается по касательной. Выходит на арену расчехленный до исподнего Вася — не в наручниках, а с видом на свой личный сияющий град на холме — и случается облом. В России мало кто верит в кристальную чистоту высоких правительственных чиновников, но образ Якеменко разорвал все шаблоны. Не отпускает мысль: сколько еще таких отмороженных персонажей нам предстоит увидеть и услышать?
*
Есть в современной галерее человеческих мутаций и те, что у меня вызывают жалость. Таков Дмитрий Хрусталев, нынешняя главная звезда Первого канала. Многие годы он был на подпевках у Ивана Урганта, что выглядело органично. Теперь, когда Хрусталевым пытаются заместить Урганта, ум немеет. Мало того что в нем нет ни грана энергии Ивана, ни крупицы его уникального дара, так они еще и оба питерские, были друзьями. Недавно он попробовал себя в новом амплуа — появился в передаче «Шаг к мечте» на танке. Привез на танковый полигон детей из Макеевки, где они стреляли «бронебойными» «по врагам России».
Ролик производит странное впечатление. Дмитрий был очень возбужден, выкрикивал отрывистые фразы: «Русь несет равноуважение в мир… Я такой же простой ленинградский пацан, как и Путин… Пацан сказал, пацан сделал… Никому верить нельзя, а нам можно…» Ролик до крайности впечатлил «понауехавших» с других берегов. Теперь глубину морального падения бывших соотечественников можно измерять и с помощью Хрусталева. Инструмент удобный, надежный, есть смысл даже порассуждать об его природной гуттаперчевости — он великолепно танцует и двигается, как на шарнирах. Я же увидела другое: Дмитрий был явно не в себе. С ним подобное и прежде случалось. Вроде бы его алкоголизм, в котором он сам признавался, ушел в прошлое, но знающие люди настаивают: не бывает бывших алкоголиков. Несвязная речь, дикий блеск в глазах, нелепая жестикуляция — все наводило на грустные мысли. Дмитрий Хрусталев и Филипп Киркоров. Фото: Артем Геодакян / ТАСС.
Это — одна сторона медали. Другая сторона связана с контекстом: Дмитрий в высшей степени аполитичный господин. Он и в передаче Урганта всегда уходил в себя, как только речь перетекала в современную разновидность эзопова языка, каковым Иван владел виртуозно. „

Вырезанный из привычного формата разухабистого шоу и помещенный в боевой военный формат с криками «Ура!», Хрусталев выглядел насмешкой над патриотическим сюжетом.
Можно только догадываться, что заставило «ленинградского пацана» так подставить и себя, и то дело, которому он в данном случае призван был послужить. Подобные видео — худший пример пропаганды. Он уже перестал быть тенью Урганта, а счастья нет: в глазах — тоска смертная. *
С других берегов тоже нередко приходят вести о судьбах уехавших не менее оглушительные, чем история с Якеменко. Самая оглушительная связана с Егором Жуковым.
В 2019-м в либеральном стане (тогда это слово еще не считалось ругательством) трудно было сыскать более известного человека, чем студент Высшей школы экономики. Его судили за участие в несанкционированном митинге, спустя некоторое время освободили. Юный герой сопротивления по умолчанию значился лицом новой России, устремленной к свету. А потом он исчез. Недавно его разыскал Юрий Дудь*. Жуков обнаружился в Сиракузском университете, штат Нью-Йорк. Самый известный выпускник заведения — Джо Байден. Зафиксировав столь мощный интеллектуальный потенциал своего университета, Егор ринулся в пучину откровений. Юрий Дудь и Егор Жуков. Скриншот. „

О России он забыл. О своих бывших единомышленниках по оппозиционному движению вспоминает через губу. О Навальном, к которому он прежде хорошо относился, рассуждает снисходительно.
Мол, в его возвращении была храбрость ради храбрости, а это нерационально. «Рационально» — ключевое слово. Жуков ни в чем не раскаивается. Единственный человек, к которому относится в высшей степени благосклонно, — он сам. Говорит на родном языке с американским акцентом, и кажется, вот-вот переспросит: как это по-русски? Засыпает речь шелухой модных политологических терминов, увязая по гланды в болоте общих мест.
На Дудя было больно смотреть. Когда Жукова арестовали пять лет назад, Юрий написал в своем блоге: «Таких ударов по патриотизму я не получал никогда в жизни». Сейчас, похоже, он получил еще один удар — отзеркаленный. Дудь мучительно пытается понять того, кто был просветом в пещере, а ничего не получается. Он делает последнюю попытку: «Так что, вся твоя деятельности в России была бутафорской?» «Нет», — торопливо отвечает Жуков и снова упоенно возвращается к нынешним пенатам. «Ощущение такое, — резюмирует Дудь, — что ты не в своей стране родился. Твоя страна — Америка». Егор радостно кивает головой. Он примкнул к Республиканской партии и нацелен на политическую карьеру. Раньше хотел идти в президенты в России, теперь, видимо, эту мечту перенес в США. Если бы не уехал, подумала я, сейчас наверняка бы блистал у Соловьева. Там почти все такие: мало мыслей, много слов и патологическое упоение собой.
Что это было? Разумеется, не трагедия русского духа в формате Достоевского, скорее трагифарс в жанре коллективного самообмана. Тема большая, связанная с энергией распада, когда порой даже правда звучит как ложь. Вот почему в наших миражных политических пейзажах порой так сложно отличить конформизм от нонконформизма. *
Осип Мандельштам любил повторять: разлагаться тоже надо умеючи. Не услышали, не захотели услышать. Каждый разлагается в одиночку, как умеет. Иногда разные пути приводят к одинаковому результату, как это случилось с Якеменко и Жуковым.
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Fri, 28 Mar 2025 09:24:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/28/kultura-eto-tot-bulon-v-kotorom-dolzhen-rasti-chelovek https://gorby.media/articles/2025/03/28/kultura-eto-tot-bulon-v-kotorom-dolzhen-rasti-chelovek Этому разговору двух друзей — Юрия Роста и Отара Иоселиани — несколько лет. Время безжалостно — уходят люди, драматически меняются привычные очертания жизни… Но есть темы, над которыми время не властно. Потому что они «о вечном» — о дурном и хорошем, о войне и мире, о себе и человечестве. Отар Иоселиани. Фото: Юрий Рост.
— Ты давно не был в стране. Скажи, что изменилось в человеке и в жизни за прожитое тобой во Франции время?
— Ничего особенно трагичного, по-моему, не произошло. Просто, как всегда это бвает характерно для такого рода катаклизмов, происходят какие-то изменения. Они несут освобождение от чего-то дурного, и в то же время другое дурное всплывает. Поэтому ничего печального я не увидел, хотя ожидал лучшего. Вообще, у нас была мечта, что, как только мы избавимся от большевизма, прямо завтра настанет рай. Потом, понаблюдав, как происходила перестройка, я решил, что процесс будет гораздо сложнее. Ну а в культуре произошел провал полный. Угасание культуры, я не знаю почему. Но думаю, что это связано с ее коммерциализацией. Не буду касаться других областей — скажу про кинематограф. Там происходило более контрастное проявление любого поступка, скажем так. Если поступал таким образом Панфилов, или Герман, или Эльдар Шенгелая, или поступал каким-то образом Тарковский и даже Кончаловский, скажем, в «Асе Клячиной», то возникала ситуация необычности этого явления.
— То есть был политический фон, на котором это проявлялось?
— Не политический фон, а оценка преодоления невозможности создать такое произведение. Оценка усилий по преодолению. Поэтому в кинематографе мало, но случались очень качественно хорошие произведения. „

А сегодня фильмов стало больше, но все они, как по приказу, стали похожи на ту макулатуру, которая создавалась во время господства советской цензуры.
— Может, просто плотность мастеров уменьшилась?
— Нет, не думаю. Молодых людей не стало вообще. Молодые люди, начиная свою деятельность в кинематографе, попадают в лапы к торгашам с самого начала. Это, может быть, хуже, чем попасть в лапы цензуры.
В те времена, когда мы начали заниматься кинематографом, еще была какая-то надежда, что можно что-то сделать. Это были хрущевские времена. И тогда я сделал картину, которую тут же запретили.
Но однажды совершенный поступок становится необратимым, и мы продолжали делать. Я не могу сказать, что в этом был какой-то героизм. Потому что все делалось в лоне той системы, которую внутренним образом даже чиновники ненавидели.
В Госкино всегда можно было найти одного или двух человек, которые могли подать разумный совет о том, как формулировать то или иное положение в вашем будущем произведении, чтобы оно стало проходимо.
Если ты отчаивался, то находились какие-то разумные люди, способные тебе объяснить, как обойти запреты.
Вот, в частности, в Госкино такого рода советчиком у меня была Раиса Ивановна Зосева. Которая говорила, где, какого рода опасные подводные камни существуют при прохождении сценария. К кому лучше обратиться, как сформулировать и так далее.
Ведь в то время умение сформулировать смысл произведения иногда определяло его судьбу. Потому что сама система была построена на лживости слова, скажем так. И правильно сказанная белиберда могла на какое-то время отвлечь внимание, прикрыть собой суть и довольно взрывоопасное содержание.
Несмотря на то что фильм Тарковского «Андрей Рублев» был запрещен и измордован, мы прекрасно помним, что в кулуарах Госкино все были от него в восторге. И такая атмосфера внутренней поддержки нас окружала все время, не говоря уж о приятелях, о товарищах, о единомышленниках. Я не могу сказать, что советская власть действительно царствовала. Очевидно, к ее краху мы подошли именно потому, что никто ее всерьез уже не принимал.
Но когда ее всерьез принимать не стали, она организовала всякие мафиозные системы, которые по-прежнему имеют все средства для того, чтобы превратить кинематограф в прислужника, уже не в идеологическом, а в коммерческом плане. Отар Иоселиани на съемках фильма. Фото: Юрий Рост.
— Подожди. Ты сделал здесь четыре больших фильма, да? И там четыре, кроме короткометражных. То есть во Франции ты снимал столько же картин, сколько и здесь. Похожа здешняя ситуация на ту, которая существует в Париже?
— Похожа? Нет, нет! Дело в том, что здесь целая армия кинематографистов, включая Эйзенштейна, Михаила Ильича Ромма, может быть, Савченко, которые вынуждены были снимать невесть что, чтобы только не тронуть злободневных вопросов. Исключая все-таки Барнета.
Все эти мастера ходили с согнутой головой вынужденно. Но не для капитала, не для обогащения личного, а из страха.
А, наверное, у них была такая болезнь: во чтобы то ни стало снимать кино, и чтобы было интересно, хорошо смонтировано, и чтобы там играли хорошие актеры.
Но в итоге это все отозвалось болезнью, чему свидетельством является исповедь Михаила Ильича Ромма. Который первым сказал, что всю свою жизнь делал совсем не то, что хотелось, и никак от этого избавиться не мог.
И совсем нечаянно после смерти Сталина и последующих за этим событий вдруг появилась надежда с фильмом «Летят журавли», который тоже был не ахти как революционен. Потом вышли фильмы Чухрая и даже фильм Кулиджанова. И появилось ощущение, что что-то еще можно сделать. И вот в это время мы начали учиться кинематографу.
И каким-то образом так оказалось, что из всего выпуска ВГИКа осталось несколько имен на всю громадную страну. Я имею в виду в первую очередь Тарковского, Параджанова, Панфилова, Авербаха, Георгия Шенгелая, Эльдара Шенгелая. Вот, в общем, на двух руках счесть.
— То есть это уже люди, которые не ходили с согнутой спиной?
— Да, я так думаю, хотя это как в хоромах русских царей — дверь была низка, и входить надо было согнувшись. Иначе физиономия разбивалась о стенку. Ты невольно должен войти согнувшись, а потом можешь выпрямиться. Но дело в том, что сейчас возникает ситуация абсолютно подобная. Наверное, это в характере людей, занимающихся моей профессией, — и здесь, и на Западе, — что сейчас те, кто хочет много снимать и кто любит много снимать, снимают белиберду.
И таким образом искусство кино уже давным-давно исчезло в Соединенных Штатах. И сказывается коммерция на французском кино, на немецком кино. В Италии исчезло чудное явление неореализма, который был кинематографом бедных, но гордых людей.
И, конечно, советские жулики от кинематографа несчастны, потому что американские жулики от кинематографа хорошо обогащаются. А этим тоже хочется, но обогатиться трудно.
Это все так называемая рыночная система, которая всем кажется идеалом. Но перенесенная на почву искусства, она дает довольно уродливый результат. Отар Иоселиани и Тонино Гуэрра. Фото: Юрий Рост.
— Здесь ты снимал свои фильмы, а их, сам помню, в трех копиях печатали, да?
— Да. Они все были в свое время либо запрещены для широкого показа, либо запрещены совсем. Но это все не имеет значения.
— Как ты выкручиваешься во Франции, скажи? Там ты снимаешь тоже не кассовое кино.
— Тем же абсолютно методом. Просто не представляю себе, что могу снять то, чего снять не хочу. „

Я совсем не влюблен в мое ремесло, я от него не трепещу. И никогда не страдаю от того, что долго не снимаю.
И снимаю только то, что мне кажется нужным, и то, что меня волнует. Волнует в какой-то момент или волновало вчера, скажем так. И я счел нужным зафиксировать эту информацию и передать ее другим, не знаю, современникам моим или грядущим поколениям, если громко говорить. В принципе, другого смысла это занятие не имеет.
— Ты и во Франции снимаешь грузинские фильмы или это уже что-то другое? Может, ты пытаешься приспособиться к другой жизни? Там тоже можно найти вопросы, которые тебя волнуют, и попытаться на них ответить?
— Я не думаю. Когда Довлатов уехал из Ленинграда, то не стал писать об американской жизни повестей и рассказов, он писал о Ленинграде. И так как он не занимался созданием парабол, то есть притч, ему гораздо интереснее оказалось описывать какую-то конкретную жизнь.
— А ты что делаешь?
— По привычке и по вынужденности с самого начала я избрал методом выражения идей, скажем так, притчу. Снимал я про винный завод, но все это неправда. Ни о каком вине там речи не было.
— Это «Листопад» ты имеешь в виду?
— «Листопад». Там была речь о важности воспитания при совершении поступков. При совершении Выбора. Притчевая система позволяла не рассказывать обо всем подробно и не ставить все точки над i. В литературе это сделать проще. За словами не так чувствуется реальность фактуры, а в кино при цензуре невозможно описать тот ужас, в котором мы находились.
«Ужас» — слово, которое мы никогда не чувствовали, что это ужас. Да, правду сказать, настоящий ужас наше поколение не пережило. Потому что мы не жили ни при разоблачении троцкизма, ни при голоде, не жили при послевоенных арестах. Мы не были сосланы, мы не были расстреляны, как многие великие деятели культуры, скажем, Мейерхольд. Поэтому притча стала для меня обычным инструментом, и я продолжаю делать притчи о той жизни и о том материале, который знаю назубок. И это действительно в любой стране. Тот Советский Союз, который я снимал, не был похож на Советский Союз, но раскрывал его суть. Это и суть моего опыта, скажем так. Кадр из фильма «Листопад».
— Вот эта Франция, которую ты снял в «Охоте на бабочек»…
— Она никакого отношения к реальной Франции не имеет, хотя похоже. Французы иногда даже думают, что я снял французский фильм.
Ну, пусть думают, но в Грузии все прекрасно знают, что фильм «Охота на бабочек» — это самый мой грузинский фильм. Как гибнет, от чего уничтожается и исчезает хрупкая вязь культуры.
— Ты можешь определить, какой строй сейчас в Грузии и в России?
— Ну дикость! Безумная громадная страна рухнула, и дикость наступила везде.
Хотя сегодня, кстати, она характерна в значительной степени и для такой процветающей страны, как Соединенные Штаты. Дикость, как любая наивность и ребячество, может быть достаточно жестокой и тяжелой для людей, которые по своей натуре созданы для развертывания широкой сети чувств, необходимых для проживания на этом свете.
— А вот смотри, Отар. Разрушился Советский Союз — дикость. А Соединенные Штаты 200 лет как бы ни с кем не воевали и живут спокойно — и тоже дикость. Такую же дикость можно найти и в других благополучных странах. Может, это вообще какая-то особенность времени?
— Нет, я думаю, что это особенность человеческой натуры. Вообще, все общества отвратительны, потому что они соответствуют, очевидно, стремлениям и желаниям людей, их составляющих.
— Составляющих или руководящих? А в какой степени это влияет на общую политику, на культуру?
— Ну, понимаешь, я не хочу больше возвращаться к идеалам, говорить о том, что человек — это существо, созданное для добра и справедливости. Весь наш опыт насильственного построения общества, якобы основанный на добре, рухнул и ни к чему не привел. „

Опыт демократии, он тоже ведет к тому, что идеальное общество создать невозможно, потому что человек сам по себе дик, завистлив, злобен, эгоистичен.
Каждый гребет под себя и страшно заинтересован в осуществлении своих собственных интересов и чаяний.
— Так! Но поскольку мы беседуем с тобой, я должен возражать тебе для того, чтобы это не превратилось в согласительную комиссию. Я хочу рассказать тебе такую историю: у меня есть друг, зоолог Юра Горелов. Мы сидели с ним как-то в Батхызском заповеднике, который он героически сохранил, и беседовали о том, что такое человек. Он считал, что человек — это, может быть, божественная, но все-таки ошибка природы, потому что это единственное создание, которое может уничтожить все, его окружающее, и себя. Но тем не менее все-таки существуют люди, дающие какой-то пример. Зачем ты делаешь кино, которое вызывает чувство горечи, печали, сожаления? Почему у тебя в лентах существуют добрые отношения между людьми? События в фильмах твоих печальны, может, этот мир разрушается, но, если он разрушается, значит, он существует или существовал?
— Да. Но дело в том, что мы в каждый момент на что-то надеемся.
И важно, например, кто где вырос, с кем воспитывался, кто были его соседи, какие взрослые его окружали, какая атмосфера была создана…
Это очень много значит, потому что он не набрался добра.
— Ну, значит, возможно все-таки набраться его?
— Для этого существуют культуры. Культура — это, по-моему, тот бульон, в котором должен расти человек.
— А что это, по-твоему, — культура?
— Культура — я так считаю, на опыте тысяч поколений, — это выработанный инстинкт, дающий знание того, что вредно, что плохо, что отзывается дурным, за что пострадаешь, где обожжешься. И чего не следует делать и что стоит делать, где получишь больше удовольствия, где получишь больше приятности. Очевидно, культура, протекая по мостам, из поколения в поколение, как через песок, просеяла капли какой-то мудрости.
Допустим, в Грузии, слава богу, так получилось, не возникло ни аристократии, ни дворянства в том понимании, в каком мы имеем его сегодня. Не возникло придворных, куртизанок, не возникло танцующих менуэты и ходящих на балы вельмож и их сыновей, дочерей, жен и так далее.
Грузия — почему она присоединилась к России, поверив в ваше джентльменство? Потому что мы думали, что вы единоверные и будет какая-то опора. И даже после того, как мы убедились, что несет с собой русская администрация, — грузины придворными не стали не потому, что не могли.
— Времени не было?
— Просто не довелось, повезло.
— Я знаю двух дворян. Ты — князь. И наш любимый Миша Чавчавадзе — князь. Очень большая плотность.
— Мы, может быть, являемся какими-то потомками каких-то дворян, но это все сегодня никакого значения не имеет. Дворянству, так как оно сражалось бок о бок с крестьянами, не пришло в голову сделать из них холопов. Сделать из них крепостных и продавать их. И такое явление, как Чичиков, в Грузии возникнуть не могло. Тут образовалась замкнутая микрокультура, где дворяне, наоборот, отдавали своих детей до 12, иногда до 16 лет на воспитание крестьянам. Считалось, что со сказками, с песнями, с притчами, с прибаутками, с мудростью, с умением трудиться, с умением жить бедно, но весело их детям привьется то, что сделает в будущем благородными.
— Нуворишество захватило наши страны. С нами понятно, а каким образом оно нашло благодатную почву у вас, если такая защита?
— Это есть отрицание культуры и результат процесса, который ставит людей в зависимость от раздачи властью белых слонов. Таким образом можно изуродовать все. Юрий Рост и Отар Иоселиани. Фото: архив автора.
— Ты сейчас был в Грузии? Сохранилось вот это обаяние застолий, разговоров, признаний в любви?
— Давай начнем с того, что этого всего уже не было в то время, которое тебе кажется сказочным, хотя остались какие-то крохи от того, что было, скажем, в начале века. А в начале века уже были крохи от того, что было в конце прошлого века. Поэтому деградация происходит изо дня в день, из поколения в поколение.
— Ну и к чему мы придем?
— Сегодня, когда ты уезжаешь на два года из России и возвращаешься в нее, ты попадаешь в другую страну. Ты постой, подумай на минутку. Ты в Москве одинок совершенно, потому что все твои друзья, товарищи, они все уехали, уехали по разным мотивам. „

Но некоторые уехали действительно от невозможности. И город вокруг тебя изменился, и остались люди только твоего поколения. Может быть, на твоих глазах появляются те или иные ростки чего-то, что тебя обнадеживает.
Я однажды встретил Михаила Ильича Ромма после долгой болезни, незадолго до его смерти. Я с ним случайно столкнулся на Пушкинской площади. Он спросил меня: «Ну что у вас в стране происходит?» Я сказал: «Плохо все, очень плохо. Наступает безграмотность и дикость».
Он сказал: «Вы знаете, нам, как когда-то всем людям, которые чего-то заслужили при советской власти, раздавали участки на Красной Пахре. Я поехал и встретил лесничего, он мне показал участок, весь заросший кустарником. Осина в лучшем случае. Я его спросил, что это за ужас? А лесничий сказал, что здесь был сосновый бор. А потом его вырубили, но вон там сосенка пробивается, вот березка растет, вот дубок. Они вырастут, и может быть, это не метафора, еще раз, наверное, будет бор. Но если второй раз вырубить, то уже никогда бора не будет, будет одна осина».
Ромм мне сказал: «Вы четыре раза вырубали. Четыре. А ты теперь спрашиваешь, как это могло произойти?»
Мы были вырублены первый раз при царизме, когда было истреблено все лучшее, что было в грузинской мысли и философии, и была русифицирована вся Грузия.
Потом, когда грузинская церковь была превращена в епархию русской администрации. Кстати говоря, грузинская церковь в два раза старше русской по рангу и по сану, потому что мы христиане с 330-х годов, а не с 900-х годов,
Духовенство было уничтожено, служба перешла на русский язык. Библии, которые были переведены еще в то время, когда в России поклонялись идолам, были уничтожены. Это один слой.
Другой слой был уничтожен после революции, когда пришли большевики и искоренили уже все остатки интеллигенции, потому что Сталин прекрасно знал, с кем имеет дело и кого надо уничтожать. И 11 процентов населения он уничтожил выборочно.
Третий раз мы были уничтожены, когда Берия погнал на войну около шестисот тысяч молодых людей в Грузии при населении, не достигавшем тогда еще трех с половиной миллионов, по-моему, так. Ну не говоря о 37-м годе, который вообще доконал.
Практически питательных соков осталось в народе очень мало.
— Та же самая ситуация и в России.
— Да ну, боже мой, я же сейчас не спрашиваю, почему исчезла Москва Гиляровского. Я прекрасно понимаю, а почему ты мне такие наивные вопросы задаешь? Ты прекрасно же знаешь ответ.
— Да, это правильно. А теперь скажи мне, не про вырубки. Сколько ты уже во Франции живешь?
— Ну, я когда снимаю картину, живу во Франции. Как не снимаю, так я домой. Поэтому без перерыва если считать, то получится из десяти лет четыре года.
— То есть ты считаешь, что твое пребывание во Франции не разрушает вот этот самый бор, который должен вырасти в Грузии или в России?
— Знаешь, какая вещь? Я не могу не работать. Нашей функцией является делать то дело, которое ты можешь и умеешь делать, а не коптить небо своим присутствием.
А раз ты делаешь дело, то находишься в общении с каким-то количеством людей. Поэтому дело определяет и твою функцию на этом свете.
Ну что тебе лучше: чтобы я сидел и работал, как это делали московские диссиденты, печником, или чтобы я снимал картины?
— Чтобы снимал картины.
— Ну вот. Этого нельзя в этой стране. И что я могу поделать?
— Ну а как ты выживаешь в этой стране, скажи, Отар?
— Ну как выживаю? Наверное, так и выживаю. Дело в том, что школа существования в сфере, подверженной влиянию традиционной советской бюрократии, нам дала хотя бы такое важное оружие, как умение донести чашу до зрителя, не пролив ее, скажем так.
Несмотря на то что тебя подталкивают под локоть со всех сторон в любой системе, в любом государстве, при любом строе. Когда создается произведение искусства, всегда бывает трудно. Это входит в сферу нашей нормальной работы. Поэтому я так существовал здесь, в Союзе, в трудные времена. Но потом, увы, глава Госкино господин Ермаш раскусил мой номер, и он уже не проходил. Я остановился на восемь лет и уже дальше терпеть не мог.
— А круг людей, которые существуют во Франции вокруг тебя?
— К сожалению, с кругом людей гораздо хуже. Таких товарищей, какие у меня есть в Тбилиси и какие есть в России, здесь у меня нет. У них нет культуры товарищества.
Дело в том, что мы еще проехались на шлейфе, как говорил Параджанов, предыдущего поколения. И чем-то мы еще помазаны, поэтому мы еще о чем-то помним, о том, что совершенно отлично от воспоминаний грядущего поколения. Или уже повзрослевшего.
Общность воспоминаний, она и создает товарищество. Поэтому у меня не может возникнуть серьезных связей.
— А отношения с русской эмиграцией? В Париже ведь много и новой и старой эмиграции.
— Нет, я общался только с теми приятелями, которые отсюда уехали и которых я считал достойными людьми. Их было немного, это был Виктор Некрасов. Бродский. Войнович. Да, Войнович.
— Всё?
— Грузины, как известно, очень редко эмигрируют. Сейчас, может быть, только начинают — по причине лучшего устройства жизни. Мы считаем все-таки, что в Грузии жить лучше всего. Поэтому грузин-эмигрантов там не было, а были вынужденные эмигранты, которые эмигрировали очень давно. Но среди них у меня есть несколько друзей, двое, во всяком случае.
— Ты следишь за процессами, которые происходят в России и в Грузии?
— Да, конечно.
— И какие у тебя предсказания, скажем, прогнозы?
— Утрясется, утрясется это все. Но не скоро. Ничего радостного я не могу обещать. Безобразия хватит до конца, во всяком случае, нашей жизни. А потом будет совсем другая страна. Чужая, не родная, неизвестная.
Уже сегодня, когда слушаем, я не знаю, Ахмадулину и Окуджаву, и слушаем Высоцкого, еще возникают какие-то воспоминания, ассоциации с близкой жизнью.
А сегодняшняя пошлость того, что показывают по телевидению, это просто кошмар. Равный тому же кошмару, который показывают по западному телевидению.
— Какую оптимистическую ноту ты можешь внести в нашу беседу?
— Какую я могу тебе внести ноту? Будут мерзавцы и в будущем поколении, а будут и порядочные люди тоже, наверное. Но как-то сволочи более живучие. Но мы же не знаем, кто такие сволочи. Может быть, мы и сами мерзавцы, объективно говоря.
— Наверняка.
— Поэтому это все рассуждения, я могу через минуту сказать совсем обратное, и ты не удивляйся. „

Пить не с кем во Франции, понимаешь, вот это очень важно, пить не с кем. Давид Боровский, Отар Иоселиани, Андрей Битов (слева направо). Фото: Юрий Рост.
— Вот это вот серьезный разговор.
— В Грузии тоже пить не с кем. Кое-кто еще держится. Но такое количество сивухи появилось везде, что люди заболевают, поэтому я пить не могу. Вино стало лучше, говорят, но уже поздно. Поздно, потому что мы опоздали на полвека. Когда мы были молоды, оно было ужасным, но сыграло свою роль.
— В формировании личности.
— А во Франции пить не с кем, потому что во Франции это гастрономический аккомпанемент к принятию пищи.
В Грузии вино и его употребление, оно связано как бы с молитвой.
— А в России?
— В России это функция снятия стресса и какого-то, подчеркиваю, какого-то мимолетного братства.
— В общем, я тебе должен сказать, что и в Москве уже мало с кем выпьешь.
— Я могу с тобой выпить, а без меня что ты будешь делать?
— Я буду скучать. У меня есть, между прочим, твоя фотография, которую я снимал в период, когда ты собирался снимать «Пастораль», помнишь?
— Конечно.
— Замечательная совершенно фотография. И там меня поразило, что у тебя весь фильм был разложен на такие фрагментики — раскадровки, и ты в целях экономии монтировал фильм до того, как его снял. Я никогда не был сценаристом…
— Я стараюсь обходиться без сценаристов. Ну первую картину я просто переделал из фильма об инженере, передовике на шарикоподшипниковом заводе.
— Ты бываешь на фестивалях, как оцениваешь новое русское кино? Ты вообще смотришь фильмы?
— Очень редко, очень редко. Но то, что мне попадается в силу случая посмотреть, в основном ужасно. Такое правило появилось, словно прошел приказ, что тот, кто не будет плевать на недалекое прошлое, тот уже не будет числиться в передовых людях. А так как киношники — это народ все-таки раболепный и больной, то они все очень быстро стали стараться кто кого…
— Переплюнет.
— Кто кого переплюнет. Самое ужасное, что кинематографисты в России, ну если брать это в широком понятии, они как-то очень точно улавливают ситуацию и хорошо умеют лавировать в конъюнктуре.
— А мат на экране, ругань…
— Ну это все дурное воспитание, и ничего с этим не поделаешь.
— Вот два моралиста таких сидят…
— Скажем так, фильмы про насилие и про кровь в больных людях, которые фантазией не обладают, пробуждают идею, как бы это можно было сработать — а я не догадался. Вот, например, недавно был процесс по изнасилованию одной дамы в присутствии ее детей, и преступники сознались, что идею они заняли у Кубрика в фильме «Механический апельсин». Если бы этого фильма они не видели, то им в голову бы не пришло такое совершить.Они, конечно, совершили бы что-нибудь другое, но без такой извращенности. Желание заработать на насилии, на крови, на грубости, на хамстве, на матерщине, на том, что в общем-то играет какую-то роль в нашем общении с внешним миром, выходит на передний план. Оно затемняет собой истинно человеческую трагедию. Потому что мы живем в очень тяжелое время. Тут надо снимать или смешные фильмы, или превратить все это в комедию.
Мы, конечно, жили в ужасном мире, в концлагере по всем его правилам. Мы были огорожены проволокой, но при этом существовала какая-то тихая радость нахождения в общей беде, и какое-то присутствие солидарности, и от этого любой встречный на улице не вызывал у тебя подозрения, потому что он был в таком же дерьме, как и ты. Отар Иоселиани в тбилисской квартире. Фото: Юрий Рост. „

Сегодня же появились люди, с которыми ты разговариваешь и не знаешь, кто они такие, чем они занимаются, чем дышат. Поэтому жить стало напряженней, и еще один путь к общению оборвался, потому что понятие солидарности исчезло.
Я совсем не думаю горевать, ах как было хорошо. Но есть люди, которые, например, очень скучают по солидарности в военное время, которые считают, что вот тогда они прожили полную жизнь. Мой отец вернулся из лагерей, он никак не мог приноровиться к этой жизни. Потому что жизнь не заключается в том, чтобы нажраться и иметь четыре ванных и восемь гостиных, она заключается в том, что существует общение какое-то, какое-то знание о том, что есть человек и кто есть кто. И знание о ценности хорошего поступка в тяжелой ситуации или же дурного поступка, умение получить удовольствие от сопротивления общепринятым нормам. И совсем не удивительно, что многие люди хранят в своей памяти добрые воспоминания о самых тяжелых временах, как мы, например, дети войны. Я храню в моей памяти самые радужные воспоминания о периоде войны, потому что, несмотря на очереди, в которых я стоял, несмотря на бедноту, несмотря на жмых, который мы ели, на картофельные очистки, как-то мне казалось, что и вкуснее все было. И хотя, наверное, родители себе отказывали во многом, они сражались за своих детей, но и собирались люди чаще и теснее все были друг с другом связаны.
И такая общность судеб остается счастливым воспоминанием. Мы как-то отбираем в нашем прошлом и выкидываем из памяти все, что было неприятно и мерзко. А память наша хранит воспоминания о чем-то удивительно хорошем, потому что добро гораздо сильнее, чем зло, оседает в памяти. У нормальных людей.
Поэтому можно сказать, что происходит момент, который когда-то станет для молодых людей воспоминанием, в котором они будут обретать общность и связи. И, какой бы страшный ни был период, через некоторое время возникнет серьезный слой современников, проживших одно и то же несчастье. Вот так я думаю. Если это, конечно, не превратится в советскую схему с ожиданием наград за пролитую кровь. Проливать кровь, в принципе, нужно и для защиты своего отечества, но совсем нет никакой необходимости требовать за это какие-то блага. Для того чтобы иметь блага, надо работать. Отар Иоселиани. Фото: архив.
— Ты можешь назвать свои любимые фильмы?
— Они у меня все любимые, потому что фильм может получиться или не получиться в независимости от меры дара его создателя, а как веление свыше. Твое дело работать, а что из этого получится, это дело не твое. Ну и потом, я никогда не делал обзора этих фильмов, я их никогда не видел второй раз.
— То есть? Ты же смотришь фильмы свои?
— Ну кончилось — кончилось, второй раз не смотрю.
— Ну хорошо, а на фестивалях?
— Я иду в бар куда-нибудь.
— Как ты относишься, скажем, к признанию, к славе, если она есть? Нужны они тебе?
— Не знаю, это все игры вокруг профессии, которым ты вынужден подчиняться, а в принципе, очень неприятно, когда к тебе вдруг подходит незнакомый человек и считает себя вправе с тобой заговорить, потому что ты стал лицом публичным.
Думаю, актеры раньше носили маску на сцене, а сейчас носят маску в жизни, потому что боятся быть узнанными, несчастные. К ним пристают на улице, это очень неприятная вещь. Майкл Джексон ходил с тело-
хранителями и ездил в каких-то бронированных машинах, ну разве это жизнь. Это все мешает, это все плохо.
— А то, что актеры включаются в политическую игру, это что такое?
— А это такая природа, я так думаю. Ну известно, что в театре все ненавидят друг друга, хотя очень любезные. И это такая природа, это такая детская игра актеров. А чтобы еще больше расширить круг, они занимаются тем, что к их профессии не имеет отношения. Кстати говоря, это опасно, потому что в этой молодой и становящейся демократии очень опасны непрофессионалы. Я, например, стараюсь не заниматься политикой. Я считаю, что это очень большая ответственность и серьезная профессия.
— Вот мы как-то с тобой говорили о Ростроповиче, помнишь?
— Ну есть люди, которые хотели бы, скажем так, разрушить Берлинскую стенку; Ростропович тут как тут, на быстром самолете прилетает, садится под стенку и играет на виолончели. Происходит там что-то у Белого дома, он тут же откуда-то прилетает и появляется у Белого дома. Он, видимо, уверен в том, что своим присутствием приклоняет чашу весов в ту или иную сторону. Это немножко по-детски преувеличенно, но симпатично.
И потом я совсем не уверен, что тот или иной политический деятель достоин того, чтобы перед ним преклонялись, или то или иное политическое течение достойно того, чтобы некритически следовать ему. По-моему, эта страна должна была бы уже давно научиться, что этого делать нельзя.
Потому что вступать в партию — это то же самое, что вступать в банду. А банда, она существует по своим правилам, ей надо подчиняться. Это все-таки немножко воровская малина, скажем так. А люди очень боятся быть независимыми и свободными и поэтому вступают все время в какие-то компании, в какие-то банды, все вместе орут, все вместе кричат, и потом банда их поддерживает, банда их кормит, банда их прикрывает. Это от бессилия, от одиночества, от страха происходит.
Я все-таки считаю, что если уж требовать невозможное от каждого человека (а невозможное надо требовать!), то лучше каждому быть независимым и не бояться менять свое мнение. Вот сегодня думаю так, а завтра уже не думаю так, потому что вчера ошибся, извините.
Это будет гораздо нравственнее, чем сказать, что, знаете, я думаю про себя, что ошибаюсь, но это безнравственно менять мнение, поэтому я его менять не буду.
Беседовал Юрий Рост ]]> Tue, 25 Mar 2025 06:57:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/25/interbellum-i-ego-posledstviia https://gorby.media/articles/2025/03/25/interbellum-i-ego-posledstviia В массе своей люди слабы и трусливы, не готовы к свободе и боятся правды, а значит, надо, чтобы кто-то сильный управлял ими и обманывал их.
Джордж Оруэлл, «1984» Встреча Ленина и Сталина в Горках, 1922 год. Фото: Репродукция ТАСС.
Май 1935 года. Польша прощается со своим правителем, маршалом Юзефом Пилсудским. По любопытному стечению обстоятельств маршал скончался 12 мая, в девятую годовщину совершенного им военного переворота, в результате которого в стране был установлен авторитарный режим под лозунгом оздоровления — «санации» — общественно-политической жизни. Тело Пилсудского специальным поездом перевезли из Варшавы в Краков, где он был похоронен в склепе замка Вавель, рядом с королями Польши.
Когда похоронная процессия достигла Вавеля, с прочувствованной прощальной речью на ступенях собора выступил президент Польши Игнаций Мосьцицкий, который в свое время занял этот пост с благословения Пилсудского и верно служил вождю режима, когда тот отказался стать главой государства: «…Он был королем наших сердец и правителем по нашей воле. Смелостью своей мысли, дерзостью своих целей, силой своих деяний он освободил от оков порабощенный народ, дал безоружным меч, которым были завоеваны границы [страны], и покрыл славой знамена наших полков… Он даровал Польше свободу, границы, силу и уважение». Вряд ли кто-либо из прощавшихся с польским вождем в тот день мог предположить, что всего лишь через четыре с небольшим года от основанного Пилсудским режима не останется и следа, а главное наследие маршала — восстановленная после 120-летнего перерыва независимость Польши, будет вновь растоптано хищными соседями. Винить в этом многие поляки начнут если не самого покойного, то его незадачливых наследников. „

Ко времени смерти польского лидера свои авторитарные вожди или откровенные тираны имелись в большинстве европейских стран.
К середине 1930-х демократии сохранились только в западной и северной частях Европы. За несколько лет, остававшихся до начала Второй мировой, рухнуло еще несколько демократических режимов — в Испании, Румынии, Греции. А ведь незадолго до этого, по окончании Первой мировой, или, как называли ее тогда, Великой войны, демократизация Европы казалась массовой. Идеологические установки президента США Вудро Вильсона и других политиков, воспринимавших эту войну как глобальную борьбу демократий и самоопределяющихся наций с консервативными милитаристскими многонациональными империями, представлялись верным описанием ситуации. Но за полтора десятилетия изменилось все. Похороны Пилсудского. Фото: Национальный цифровой архив Польши.
Авторитарная волна
Признаки того, что демократические режимы в Европе не слишком устойчивы, обнаружились в начале 1920-х. Наиболее ярким проявлением этого процесса стало установление фашистского режима Бенито Муссолини в Италии. В 1930-е общеевропейский марш к авторитаризму продолжался. В январе 1933 года в Германии утвердились у власти национал-социалисты Адольфа Гитлера. Целая череда переворотов или формально законных актов, означавших переход к авторитаризму, изменила политическую карту Европы от Португалии до Эстонии.
Часто в качестве одной из главных причин этих перемен называют Великую депрессию конца 1920-х — начала 1930-х годов, но значительная часть авторитарных перемен произошла еще до ее начала. Демократы, разделявшие представления о Великой войне как битве демократий против империй, аристократии и милитаризма, списывали все на происки реакционных сил. Президент Чехословакии Томаш Гарриг Масарик заявлял в 1928 году: «Монархизм развивался тысячелетиями — демократия же лишь с конца XVIII века, а потому современные демократии незрелы и представляют собой скорее попытки демократии. Неудивительно, что многие воспитанники и сторонники старого монархического режима… выступают против демократии, стремятся к изменению общественного строя путем реформы, а в крайнем случае и революции. Поэтому то здесь, то там происходит возвращение к абсолютизму, к диктатуре». В этом анализе точность оценки межвоенных демократий сочетается с прогрессистской иллюзией. Авторитарные режимы 1920–1930-х не были возвратом к традиционным формам политического устройства даже в тех случаях, когда на их знаменах были начертаны консервативные лозунги. Появление этих режимов стало, на наш взгляд, следствием целой совокупности причин.
Политические причины
Налицо институциональная незрелость некоторых «молодых демократий» Европы, где партийно-политические системы быстро выродились в борьбу различных кланов и групп интересов. Там не было укоренившихся демократических традиций, демократии зачастую имели имитационный характер: новые конституции фактически списывались с западных (Франция, Швейцария, Бельгия) образцов. Выход масс на политическую сцену, проанализированный испанским философом Хосе Ортега-и-Гассетом в работе «Восстание масс» (1930), был в первой трети ХХ века столь быстрым и решительным, что традиционные политические элиты и институты оказались не готовы ответить на такой вызов. Это заставляло искать новые рецепты обуздания/канализирования народной энергии, включавшие в себя «отмену» демократии и переход к авторитарному правлению. Книга Хосе Ортега-и-Гассета «Восстание масс».
Идеологические причины
Победа большевистской революции в России и возникновение СССР стали важным фактором европейской и мировой политики. Европейские элиты воспринимали большевизм как постоянную угрозу, не только внешне-, но и внутриполитическую, при наличии практически во всех странах Европы коммунистических симпатизантов и активной подрывной деятельности Коминтерна. В качестве противовеса коммунизму и другим радикальным левым идеологиям выдвигались и консервативно-традиционалистские, и новые, более революционные концепции, основанные на примате национальной идеи. К таковым в первую очередь относился фашизм — своеобразная комбинация радикального национализма и социализма, «выдающаяся политическая новация», по выражению американского историка Роберта О. Пакстона. В основе националистических идеологий лежало представление о всенародном единстве, идее «нации и порядка».
Авторитарная политическая модель становилась средством удержания и/или обновления народного единства и защиты национальных интересов. При этом отношения между консерваторами и фашистами далеко не всегда были гармоничными, колеблясь в диапазоне от «брака по расчету» (Италия при Муссолини, Германия на первом этапе нацизма, франкистская Испания, «режим 4 августа» в Греции и др.) до конфликтов и открытой вражды (Венгрия, Румыния, страны Балтии). Великая Октябрьская революция. Фото: Репродукция ТАСС.
Экономические причины и проблема модернизации
Разрушения и социальные диспропорции, порожденные Великой войной, послужили фундаментом новых кризисов, особенно там, где социально-экономическая база изначально была слабой, как в большинстве регионов центра и юго-востока Европы. Экономическое оживление середины 1920-х оказалось недолговечным и не сопровождалось достаточными мерами социальной поддержки малоимущих слоев населения. После начала Великой депрессии (1929) это привело к массовому обнищанию, резкому росту социального неравенства и, как следствие, к радикализации значительной части общества.
В обществе все чаще сталкивались противоположные интересы и требования: с одной стороны, модернизации и социальных реформ, с другой — консервации «старых добрых» порядков и защиты от внешней конкуренции. И тут националистические авторитарные режимы предлагали свои на первый взгляд примиряющие рецепты: дирижизм, протекционизм и корпоративизм как способ согласования интересов работников и работодателей под патронажем всемогущего государства.
Национальные и геополитические причины
Первая мировая война и возникшая по ее итогам Версальская система породили больше проблем в отношениях между европейскими государствами, нежели разрешили. Проигравшие — Германия, Австрия, Венгрия, Болгария, Турция — чувствовали себя несправедливо униженными и ограбленными. Как отмечает британский историк Ян Кершоу, все 11 европейских стран, где накануне Второй мировой войны сохранялась демократия, либо относились к числу победителей Первой мировой, либо сохраняли в 1914–1918 годах нейтралитет. В то же время Италия, страна из числа выигравших, считала себя обделенной при дележе добычи, что также подогревало реваншизм и стремление к демонтажу Версальской системы. Авторитаризм представлялся более эффективным средством защиты национальных интересов. Первая мировая война. Фото: Репродукция ТАСС.
Возникновение новых государств и изменение границ проходило после Великой войны под лозунгом «самоопределения наций». В действительности этот принцип соблюдался далеко не всегда. В границах всех без исключения новых стран проживали значительные этнические меньшинства. Чехословакия и Югославия оказались столь же пестрыми в национальном отношении, как предшествовавшие им Габсбургская и Османская империи. При этом „

все возникшие государства строились как национальные, основывались на доминировании определенных языка и культуры, что неизбежно вело к межэтническим противоречиям.
И в данном случае авторитаризм выступал в качестве рецепта объединения и умиротворения, пусть даже силового, путем подавления протеста меньшинств, антисемитской политики и т.п. Между фашизмом и консерватизмом
С точки зрения социальных опор, политики и идеологии интересующих нас режимов их можно разделить на три категории: консервативно-авторитарные, фашистские и гибридные.
Опорой консервативно-авторитарных режимов являлись традиционные элиты и государственно-политические институты, прежде всего монархия, аристократия, армия и бюрократический аппарат. Более широкую социальную базу обеспечивала поддержка со стороны зажиточных городских слоев, консервативной интеллигенции и крестьянства с его традиционалистскими настроениями. Такие режимы стремились к ограничению и постепенной ликвидации элементов парламентской демократии и политического плюрализма, что в итоге вело к установлению военной или монархической диктатуры. С точки зрения идеологии речь шла о сочетании национализма, милитаризма, традиционализма и религиозного консерватизма.
При этом режимы такого рода, как «королевские диктатуры» в Югославии, Румынии и Болгарии, режим Хорти в Венгрии или Салазара в Португалии, не стремились к активной политической мобилизации населения. Культ верховного лидера в таких режимах, в отличие от лидеров коммунистических или фашистских, опирался, прежде всего, на стремление к стабильности и патерналистские представления. Нация отождествлялась с семьей, а ее вождь — с требовательным, но справедливым отцом.
Во внешней политике этих режимов могли присутствовать элементы реваншизма, как в Венгрии при Хорти. Но эти экспансионистские планы обычно не простирались слишком далеко, не являлись реальной идеологической установкой, как это было у режимов фашистских (нацистский Lebensraum, планы Муссолини по созданию «новой Римской империи»). Идеалом консервативного авторитаризма было увековечение «национального единства» под иерархически обустроенной властью традиционных элит с их консервативными ценностями. Под влиянием обстоятельств подобные режимы проводили, пусть в ограниченном масштабе, модернизационные преобразования, но эти реформы не являлись целью и ядром их политики. „

Фашистские режимы были устроены во многом иначе. Как и коммунизм, фашизм стал плодом «восстания масс» и одной из форм реакции на социальные проблемы, порожденные модернизацией.
Один из ведущих исследователей фашизма Роджер Гриффин определяет его как «идеологию, мифологическое ядро которой… представляет собой палингенетическую форму популистского ультранационализма». Палингенезис — это представление о возвращении, возрождении тех или иных явлений, существовавших в прошлом. Говоря проще, фашизм — такой род радикального национализма, который опирается на представление о мифическом национальном идеале, якобы реализованном в прошлом («Великая Германия», «слава Римской империи» и т.п.), но впоследствии утраченном вследствие «упадка».
Виновниками этого упадка объявляются враждебные элементы («еврейские плутократы», коммунисты, социалисты, декадентская интеллигенция, коррумпированные либеральные политики и проч.), а средством преодоления — политическая мобилизация нации, ведущая к установлению диктатуры вождя и его партии.
Фашизм революционен точно так же, как и столь ненавидимый им коммунизм. Однако, в отличие от них, фашизм использует радикальные лозунги, помещая их в контекст «национального возрождения», то есть своего рода консервативной революции. В фашизме силен модернистский и даже прогрессистский элемент — недаром сторонниками итальянского фашизма на его начальном этапе были футуристы. Муссолини в Милане, 1930 год. Фото: архив.
Взывая к мифологизированному «славному прошлому», нередко проявляя уважение к традиционным ценностям и институтам, таким как монархия и церковь, фашизм в то же время пытается осуществить революционное преобразование общества. Многие фашистские вожди, например, лидер «Легиона архангела Михаила» в Румынии Корнелиу Кодряну, говорили о воспитании «нового человека» (omul nou) как важнейшей цели своей деятельности.
Инструментами политико-идеологической мобилизации масс являются фашистская партия и другие подконтрольные режиму организации, прежде всего — молодежные (культ молодости — один из характерных признаков фашизма, недаром гимном итальянских фашистов была песня Giovinezza, «Юность»).
Политизация общества здесь куда более глубока, чем при консервативно-авторитарных режимах. Консервативному правителю достаточно, чтобы обыватель был пассивно лоялен, то есть не предпринимал активных действий против режима и держал язык за зубами, когда речь идет о политике. В обмен на это он может спокойно наслаждаться своей частной жизнью. Но фашистскому диктатору нужна активная лояльность подданных, выражения массовой преданности, митинги и шествия, пропагандистские акции. Такой режим организует поголовное участие жителей страны в массовых начинаниях. Культ вождя в фашистских движениях и созданных ими режимах более идеологически акцентирован и всеобъемлющ, чем в консервативно-авторитарных.
Революционная политическая практика фашизма может вести к конфликтам с консервативными институтами и традиционными элитами. В межвоенный период такие конфликты наблюдались практически повсеместно там, где фашистские движения приобретали значительное влияние и популярность, от Португалии и Эстонии до Германии и Румынии. „

Для «чистого» фашизма консерватизм, пусть и самый что ни на есть антидемократический, антикоммунистический и авторитарный, слишком «тесен» и слишком пассивен.
Кроме того, социально-экономическая программа фашизма обычно включает в себя реформистские элементы левого толка — развитие государственной системы социальной поддержки, определенную защиту прав наемных работников, а главное, создание корпоративистских институтов как средства преодоления социальных конфликтов. Эти элементы приходят в противоречие с интересами части традиционных элит.
Во внешней политике фашистские режимы стремятся к активной экспансии, которая является частью их программы «возрождения величия нации». Если неагрессивный консервативный авторитарный режим вполне возможен, то неагрессивный фашизм — это бессмыслица, contradictio in adjecto. Итало-греческая война 1940–1941 годов стала столкновением как раз таких режимов: экспансионистской фашистской империи Муссолини и скромного оборонительного авторитаризма правителя Греции генерала Метаксаса. Война в рамках фашистской идеологии — важнейшее средство воспитания «нового человека». Но именно внутренние революционность и агрессивность фашистов придают их режимам неустойчивость: мобилизовывать общество нельзя непрерывно, естественная усталость и стремление к миру и стабильности рано или поздно возобладают.
Гибридные режимы — третий тип авторитарных моделей межвоенного периода. Здесь речь идет о сочетании в разных пропорциях признаков двух вышеописанных типов, в некоторых случаях с сохранением рудиментарных элементов демократии. Так, «санационная» Польша формально оставалась демократическим государством с выборными органами власти, многопартийностью и гражданскими свободами. На практике оппозиция преследовалась, результаты выборов подтасовывались, национальные меньшинства подвергались дискриминации, гражданские свободы ограничивались. Кроме того, в стране существовал неофициальный альтернативный центр власти в лице Пилсудского и выпестованной им военной верхушки. Тем не менее созданная в Польше политическая модель не может быть однозначно названа ни консервативным авторитаризмом, ни тем более фашистским режимом. Антониу ди Салазар. Фото: Getty Images.
«Новое государство» (Estado Novo) Антониу Салазара в Португалии было отчетливо персоналистским и корпоративистским, но не пропагандировало идей консервативной революции и внешней экспансии; более того, в 1930-е годы Салазар разгромил португальские фашистские движения. В Испании установившийся после победы в гражданской войне режим каудильо Франко опирался на идеи католического консерватизма, однако фашистская Фаланга была включена в структуры власти и тем самым лишена революционного драйва и «обезврежена». В Греции «режим 4 августа» (1936–1941) сочетал консервативный национализм, монархизм и патернализм с заимствованными у фашистской Италии элементами политической мобилизации.
Таким образом, в межвоенной Европе мы имеем дело с пестрой палитрой националистических авторитарных режимов, от «деформированной» демократии до фашистских диктатур. Общими для них были: консервативный национализм и воинствующий патриотизм; упор на политическое единство граждан как условие реализации национальных интересов; отчетливая персонализация верховной власти — при разных формах и масштабах культа национальных лидеров; отрицание демократии, либерализма и политического плюрализма; радикальный антикоммунизм; преследование политических противников; ущемление прав национальных меньшинств; почти во всех случаях (исключение составляли Греция и отчасти Болгария) — антисемитизм; подчинение принципов законности и правового порядка политической необходимости и идеологическим императивам.
Запад есть Запад, Восток есть Восток
Авторитарная волна охватила в 1920–1930-е годы большую часть Европы. Ее специфическим продолжением можно считать захватнические походы гитлеровской Германии в 1938–1942 годах, до перелома на фронтах Второй мировой войны. Политическим результатом стало либо временное уничтожение государственности покоренных нацистским рейхом стран, либо ее трансформация путем создания зависимых от Германии авторитарных режимов (Словакия, Хорватия, Норвегия, вишистская Франция). К концу лета 1940 года в Европе осталось лишь пять демократических государств — Великобритания, Швеция, Финляндия, Швейцария и Исландия.
В то же время есть ряд факторов, не позволяющих, на наш взгляд, ставить на одну доску националистические режимы Центральной Европы и Балкан, с одной стороны, и Германии (с Австрией, включенной в 1938 году в состав Третьего рейха), Италии, Испании и Португалии — с другой. Во-первых, процессы модернизации в восточной части Европы к концу Великой войны только набирали ход. Перед хрупкими демократиями — плодами Версальской системы, а затем перед сменившими их авторитарными режимами стояла задача проведения преобразований, которые позволили бы разрешить глубокие социальные противоречия, порожденные этой незавершенной, а в некоторых случаях лишь едва начавшейся модернизацией. Речь шла о подъеме экономики, борьбе с нищетой, укреплении позиций как на мировых рынках, так и в системе международных отношений. Со всеми этими задачами межвоенные авторитарные режимы не справились, оказавшись в итоге либо разгромленными Германией, где нацистская диктатура опиралась на развитую экономику и вполне сформировавшуюся нацию, либо включенными Гитлером в сферу своего экономического, политического и военного влияния. Во-вторых, модернизация на востоке Европы подразумевала и завершение процесса национального строительства. Даже в тех странах региона, где государственность как таковая сложилась еще в Средневековье, как в Польше или Венгрии, формирование современных наций с соответствующей массовой самоидентификацией протекало с запозданием в сравнении с Западной Европой. Крах в результате Первой мировой четырех империй — Габсбургской, Османской, Российской и Германской, в составе которых народы региона жили столетиями, дал резкий толчок этому процессу. Но во многих случаях новообретенная государственность становилась не институциональным обрамлением уже во многом сформированной нации, как это было, скажем, в Германии во второй половине XIX века, а, наоборот, инструментом формирования такой нации. Самый яркий пример — Албания, возникшая в ходе поражений Османской империи в совсем не очевидных границах под покровительством европейских держав на основе конгломерата горских племен. В-третьих, у стран центра и юго-востока Европы был куда более скромный по сравнению с западными соседями демократический опыт. «Золотые свободы» первой Речи Посполитой (ставшие, к слову, одной из причин ее краха в XVIII веке) или старого Венгерского королевства не вписываются в формат полноценных демократических традиций, поскольку касались лишь относительно небольшого слоя шляхты, имевшего политические права. Накануне Первой мировой избирательным правом в габсбургской Венгрии (в отличие от Австрии, где оно с 1907 года было всеобщим для мужчин) обладало лишь около 10% мужчин и 0% женщин, и даже к началу 1930-х годов эта доля едва достигала трети взрослого населения.
Таким образом, авторитарные режимы имели в восточной части Европы куда большую укорененность, чем в западной, а демократии — гораздо меньшую. Это отражает и тот факт, что крах демократий в этом регионе, за исключением Чехословакии, произошел в основном под влиянием внутренних причин и еще до начала экспансии Третьего рейха.
Речь не только о прошлом
Разгром Третьего рейха и его союзников имел неодинаковые последствия для запада и востока Европы. В освобожденных войсками западных держав странах произошло быстрое и вполне успешное восстановление и обновление демократии. Начался период экономического подъема («тридцать славных лет»), «стартером» которого стал план Маршалла, предложенный европейцам США. Напротив, в странах, оказавшихся после 1945 года в зоне влияния СССР, в течение всего лишь трех-четырех лет были установлены коммунистические диктатуры советского образца. Европу разделил «железный занавес».
Большинство стран Центральной и Юго-Восточной Европы объединяет общность не только предшествующего, но и последующего исторического опыта, опять-таки отличного от опыта Западной Европы. „

В каком-то смысле коммунисты продолжили дело межвоенных режимов, но куда более решительным и радикальным образом.
Важно то, что они пришли на подготовленную почву.
Коммунистическая попытка авторитарной модернизации тоже оказалась в конечном итоге неудачной, но чрезвычайно глубоко отразилась на облике соответствующих обществ. В то же время коммунисты «заморозили» многие политические, экономические и культурные процессы, получившие развитие в 1918–1945 годах. Именно поэтому в 1990-е, после падения коммунистических режимов, все страны региона пережили период идеализации истории межвоенных и отчасти военных лет. Те времена воспринимаются многими как антитезис просоветского социализма — эпоха экономической свободы, патриотизма, развития национальной культуры и традиций. Правая, националистическая часть политического спектра стран Центральной и Юго-Восточной Европы стала поднимать на щит не только «умеренных» авторитарных правителей вроде Пилсудского в Польше или Улманиса в Латвии, но и одиозные фигуры — Павелича в Хорватии, Тисо в Словакии, Кодряну и Антонеску в Румынии.
Со временем общественная и научная дискуссия об историческом наследии этих деятелей, однако, приняла более размеренный и объективный характер. К тому же «молодые демократии» рубежа ХХ–XXI веков оказались более прочными и учли многие ошибки своих неудачливых предшественниц. Тем не менее проблемы, связанные с интеграцией в Европейский союз, экономические и политические кризисы последних лет, частичное разочарование в либеральной демократии, связанное с завышенными ожиданиями, — все это делает идеи «нации и порядка» популярными в некоторых слоях общества. Как отмечают в монографии «Европейские диктатуры» кембриджские историки Герхард Безьер и Катажина Стоклоса, «память об Антанасе Сметоне (Литва), Константине Пятсе (Эстония), Карлисе Улманисе и даже Юзефе Пилсудском связана, в первую очередь, с коллективной памятью о возникновении или восстановлении государств, которые они возглавляли, и защите их внешней и внутренней безопасности, находившейся под угрозой».
В этом смысле история авторитаризма на востоке Европы по-прежнему актуальна. В последние годы все чаще говорят о наступлении глобального национально-консервативного поворота — нового большого цикла мировой политики, идущего на смену продлившейся примерно три четверти века эпохе либерального развития. Не вызывает сомнений то обстоятельство, что идеи традиционализма и изоляционизма, обещания найти простые ответы на самые сложные вопросы обретают растущую популярность в самых разных уголках мира. Как не вызывает сомнений и тот факт, что постсоветский период привел к возникновению в некоторых странах бывшей советской империи режимов, структурно и мировоззренчески напоминающих межвоенные юго-восток и центр Европы. Это, прежде всего, режимы Владимира Путина и Александра Лукашенко. Они пытаются изобрести синтетическую консервативную идеологию, позволяющую сплотить нацию, «остановить время», не допустить процессов, делающих общество многообразным, справедливого выражения интересов различных социальных групп — всего, что вступает в противоречие с постулатом о «вечной стабильности». Поэтому события и процессы межвоенного периода во многом перекликаются с происходящим сегодня.
Не потерпел поражения весь спектр политических идей, основанных на представлениях о «нации и порядке» как фундаменте и одновременно цели общественного бытия. Прямые параллели в истории не работают, однако анализ прошлого помогает понять настоящее, позволяя сделать обоснованные предположения о будущем. Размышлять о природе авторитаризма по-прежнему приходится совсем не только как о явлении вчерашнего дня.
Статья является сокращенным и адаптированным текстом вводной главы из новой книги Ярослава Шимова и Андрея Шарого «За нацию и порядок!» Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами» (Chisinau: The Historical Expertise, 2024).]]> Fri, 21 Mar 2025 13:33:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/21/mir-vasnetsovykh https://gorby.media/articles/2025/03/21/mir-vasnetsovykh Во время осмотра картин на недавней выставке «Васнецовы. Связь поколений. Из ХIХ в ХХI век» в Третьяковке первой в подозрительном мозгу вспыхивала мысль не о благородном замысле устроителей отметить 175- летие со дня рождения Виктора Васнецова и 100-летие Андрея Васнецова, а о навязчивой пропаганде русской старины, лубка, фольклора — уж больно знаменитые «Три богатыря», «Аленушка», «Иван-царевич на Сером Волке» вписываются в сегодняшнюю конъюнктуру. Но чем дальше идешь по залам, тем очевиднее — классика не виновата в том, что каждое время извлекает из нее не только свои смыслы, но и свою пользу. Выставка «Васнецовы. Связь поколений. Из XIX в XXI век» в Новой Третьяковке на Крымском валу. Фото: EPA.
В конце позапрошлого века Александр Бенуа писал, что «успех васнецовских картин трогателен, так как в нем сказалось назревающее понимание, жажда и голод иного, высшего и более прекрасного начала, нежели тоскливо однообразное народничанье и направленство». А в модернистском начале ХХ века Константин Маковский уже пенял Виктору Михайловичу за то, что тот, «упрямо отвернувшись от страшного Запада», остался чужд поискам современных мастеров кисти: в результате с «Васнецовым, автором эпических и религиозных картин, повторилось то же, что несколько лет раньше с жанристами и пейзажистами передвижных выставок. В его произведениях ясно обнаружился плохой живописец — беспомощный рисовальщик и очень условный колорист».
При советской власти, в 1926 году, в некрологе на предпоследней странице «Правды» было напечатано несколько строчек про то, что умер довольно известный художник Виктор Васнецов, не захотевший принять участие в социалистическом строительстве.
А вот нашим дням он опять пригодился. На официальном открытии питерской выставки «Виктор Васнецов. К 175-летию со дня рождения» в корпусе Бенуа директор Русского музея Алла Манилова торжественно упирала на то, что «творчество Васнецова отражает наши духовные и нравственные ценности, это наш культурный код, основанный на традициях предыдущих поколений». Ее же заместитель Григорий Голдовский подверстал выставку к Году семьи и решил, что дети обязательно должны входить в мир русских сказок с помощью полотен Васнецова. Как говорится, мечтать не вредно и в наш компьютерный век, но были времена, когда дети, действительно, входили в жизнь через вселенную Васнецовых.
По крайней мере, в легендарном Абрамцеве, где художнику и известному книжному оформителю Татьяне Константиновой посчастливилось провести детство среди его обитателей, еще помнивших «и шутки тихого Серова, и Врубеля печальный взор».
Виктор. Аполлинарий. Андрей. Красивые, сильные имена. Они прославили древний род православных церковников — псаломщиков, пономарей, священников, подвизавшихся в окрестностях провинциальной сибирской Вятки начиная с первой трети XVII века. Фамилия оказалась невероятно щедра на таланты. Кроме этих трех богатырей она дала России художников калибром помельче, но весьма достойных, а еще педагогов, агрономов, историков, астрономов, полярных исследователей, архитекторов, музыкантов, фольклористов и даже одного мастера спорта по фигурному катанию!
О Викторе и Аполлинарии написаны фолианты, об Андрее — меньше: он жил среди нас, а современники, как известно, дальнозорки, им нужна дистанция лет эдак в сто, чтобы как следует разглядеть объект. Все трое — новаторы. Виктор — предтеча символизма и модерна в России, Аполлинарий — основоположник живописной реконструкции, Андрей — один из создателей «сурового стиля». Виктор оставил интереснейшие дневники, письма, воспоминания, Аполлинарий — подробную автобиографию, рассказы, статьи по теории искусств и истории Москвы, Андрей — оригинальную программу для студентов творческих вузов по рисунку, живописи и композиции. К этому необъятному информационному массиву я и отсылаю заинтересованного читателя, а сама попытаюсь очертить сугубо личную траекторию, двигаясь по которой, я так или иначе соприкасалась с этими выдающимися художниками.
Впервые я услышала фамилию «Васнецов» в шестилетнем возрасте в Абрамцеве. Мне несказанно повезло: родители снимали дачу в пятнадцати минутах ходьбы от Мамонтовской усадьбы, ив этом заповедном пространстве, созданном неуемной энергией сперва Сергея Аксакова, затем Саввы Мамонтова, я провела свои детские и юношеские годы. Усадьба Саввы Мамонтова в Абрамцево. Фото: Википедия.
Усадьба «Саввы Великолепного» — так называли Мамонтова его современники по аналогии с Лоренцо Медичи, знаменитым флорентийским меценатом, — никогда не была для меня и моих сверстников чужой, запретной территорией. Деньги тогда брали только за экскурсии по барскому дому, а в парке разрешалось гулять бесплатно, ворота всегда были открыты, и мы с раннего утра ныряли туда, как рыбы в воду, а выныривали только под вечер, считая эти роскошные кущи своей вотчиной. Да так оно и было: не найти в усадьбе ни единого уголка, куда бы не добрались наши шустрые ноги в стоптанных «пионерских» сандалиях.
К любым постройкам и артефактам тогда можно было подойти вплотную, потрогать рукой. Такого, чтобы «Ах Васнецов! Ах Врубель! Не приближайтесь ближе, чем на метр!», не было и в помине. К примеру, мы могли спокойно усесться на керамической скамье, беспризорно стоящей над обрывом, и сколько угодно любоваться плавным поворотом Вори, огибающей усадьбу (нынче на врубелевское творение не то что человек — птичка не присядет: его спрятали под пуленепробиваемым стеклянным колпаком). А от полуденного зноя укрывались за толстыми стенами «Избушки на курьих ножках» — миниатюрного бревенчатого сруба по типу северной избы, установленного на обрубках пней. «Тут русский дух, тут Русью пахнет, всё мрачно, серые ели наклонили свои ветви, как бы с почтением вслушиваясь в отрывистый жалобный визг сов, которые летают здесь десятками. Чудное создание, не имеющее себе равных по эпической фантазии!» — восхищался Михаил Нестеров. И точно: совы вечно кружили над входом, охраняя домик от непрошеных гостей. Но мы-то были свои в доску! Оравой вваливались в избушку, падали на толстую перину из чистой сухой соломы и замирали, слушая монотонный шелест дубравы за узкими оконцами. Солома пахла летом, счастьем бесконечных детских дней, а стены хранили отзвуки давным-давно отлетевших детских жизней: их смех, гомон, плач, «страшный» шепот, каким рассказывали сказки про коварную Бабу-ягу… Однажды мы заигрались дотемна, примчался испуганный папа и за ухо вытащил меня из избушки. Досталось по полной, и чтобы отвлечь рассерженного родителя, я схитрила: «Пап, а кто построил этот волшебный домик? В нем вообще забываешь о времени!» (мол, избушка во всем виновата!). «Васнецов, великий сказочник, — ответил отец, — для деток Саввы Ивановича, таких же сорванцов, как вы».
И рассказал о жизни, кипевшей здесь столетие назад: шарады, салки, городки, особые «литературные» казаки-разбойники, придуманные смешливым дядей Илюшей Репиным, потешный лодочный флот на Воре, руководимый строгим дядей Васей Поленовым, занятия в мастерских по рисунку, живописи и скульптуре с рассеянным дядей Мишей Врубелем, а зимой — катание с гор на деревянных салазках, собственноручно вырезанных дядей Витей Васнецовым… Забавно, но эти колоссы до сих пор для меня немножко «дяди». Потому, наверное, что тогда мы со всей горячностью детских сердец приняли от младших Мамонтовых их озорную эстафету и через нее сроднились с феноменальной атмосферой Абрамцевского кружка, которая, как это ни фантастично, ощущается и сегодня — стоит лишь ступить под сень усадебной дубравы.
О счастливом вдохновении, не покидавшем Виктора Михайловича в Абрамцеве, о радости соборного труда свидетельствует эпизод во время строительства Абрамцевского храма. Что-то не заладилось с украшением клиросов — их безвкусно покрыли грязно-голубой краской, — и Виктор Михайлович, заметив это, потребовал немедленно принести цветы, много цветов! Все дружно бросились вон, и через полчаса храм благоухал, полный разноцветных букетов, а унылая поверхность на глазах расцвела нежными полевыми цветами! Синтез строгого академического подхода и поэтичного взгляда на натуру вообще характерен для Васнецова — отсюда такая достоверность его фольклорных полотен. Они изумительно подробны и повествовательны (недаром он начинал как график-иллюстратор), но при том не дробятся, не рассыпаются, а крепко сбиты по композиции и цвету. Многое для меня загадка в его работах. Например, как неброские пейзажи родного Абрамцева без какой-либо видимой трансформации превращаются у него в нездешний, крайне эмоциональный фон для богатырского дозора, или полета ковра-самолета, или одиноко плачущей Аленушки. Хотя один его «фокус» я, кажется, разгадала: это непонятно как составленный оранжево-розовый колер, сполохи которого присутствуют практически во всей «сказочной» серии, безумно красивый (закат? зарево?), но определенно колдовской, тревожный, даже зловещий. Взгляните на «Змея Горыныча», «Трех царевен подземного царства», «Бабу-ягу», «Сирина и Алконоста» — и вы поймете, о чем я. Иван царевич на сером волке, 1889 год. Художник Виктор Васнецов.
Виктор Васнецов моего детства — это портреты Верочки Мамонтовой на стенах Абрамцевской усадьбы, «Витязь на распутье» на крышке маминой шкатулки с драгоценностями (куда я лазила в ее отсутствие), «Три богатыря» на обложке учебника «Русская речь» (которых я разглядывала бесконечно, пока училка что-то заученно бубнила про «рубежи Отечества»)…
А когда лет в восемнадцать я всерьез заинтересовалась историей искусств, мне открылось, что все сделанное Виктором Михайловичем до фресок Владимирского собора — лишь разминка перед главным делом жизни.
Раньше, приезжая погостить к родне в любимый Киев, я первым делом неслась полюбоваться росписями, и как же горько сознавать, что больше никогда их не увижу! Нечаянной радостью стало открытие в Третьяковке небывалой по объему и составу выставки «Васнецовы. Связь поколений». Из запасников извлекли васнецовские картоны в натуральную величину, и публика смогла воочию убедиться, что эскизы — самостоятельные произведения. К ним можно было подойти почти вплотную, разглядеть мельчайшие детали, отследить воплощение замысла от смутного, как предчувствие, карандашного наброска до продуманной многофигурной композиции и сравнить свой скромный человеческий масштаб с масштабом титанического творчества… „

За десять лет ежедневного труда Виктор Михайлович расписал две тысячи квадратных метров площади. Постоянно простужался в холодном храме, срывался с лесов, однажды чудом не убился насмерть,
похоронил заболевшего пневмонией талантливого помощника, 22-летнего Андрея Мамонтова, сына Саввы Ивановича. В общем, пострадал изрядно, но, окончив труд, сказал с глубоким пониманием своей просветительской миссии и христианским смирением: «Я поставил Богу свечку». Виктор Васнецов в своей мастерской, 1912 год. Репродукция ТАСС.
Всегда сравниваю фрески Владимирского собора и Сикстинской капеллы. Микеланджело расписал только две части капеллы, около полутора тысяч метров — потолок и алтарную стену, потратив на каждую — с интервалом в 25 лет! — по четыре года жизни. Он тоже без конца болел, падал с лесов и терял помощников. Перед двумя мастерами стояла, по сути, одна и та же задача, но как по-разному они ее решили! Не стилистически — каждый отражал свое время и культуру, — а в духовном плане.
Тут я выбьюсь из общего восторженного хора и скажу прямо, что росписи Микеланджело мне не нравятся. Помню, после десяти минут стояния в капелле с задранной головой я почувствовала приступ дурноты и разочарования, мне показалось, еще мгновенье — и эти изображенные в сложнейших ракурсах мужеподобные севиллы посыплются мне на голову: так угрожающе трехмерно они выглядели. Живописью тут и не пахло: фигуры были не написаны, а раскрашены. Кроме колористической неразберихи общую композицию дробили нарисованные карнизы, пилястры и тяги. «Правильно он не считал себя живописцем, — подумала я тогда о Буонаротти, — и не хотел за это браться». Фреска «Страшный суд» неприятно поразила меня дешевым, назойливым голубым цветом фона, хитросплетением голых тел (таким неуместным в церковном пространстве!) и особенно двумя центральными фигурами — Христа и Богородицы. Мария брезгливо отстраняется от робко приближающихся к ней праведников, а Иисус — мясистый, что называется «поперек себя шире», — угрожающим и яростным жестом почему-то отталкивает, отвергает тот мир, который, по идее, пришел спасти… Мне кажется, в этом шедевре Микеланджело ложный пафос Возрождения — синергия античности и Средневековья — достигает своего апогея. Мастер мощно изобразил антропоморфную картину мира, продемонстрировав при этом безупречное знание человеческой анатомии и блестящий рисунок, но — полное непонимание смысла христианской веры.
Перед началом работы во Владимир-ском соборе Виктор Михайлович по рекомендации профессора А.В. Прахова отправился в Италию, чтобы изучить живопись Ренессанса, взять от нее лучшее, а затем соединить с византийским искусством и русской иконописной традицией.
От итальянцев Васнецов воспринял их непревзойденное мастерство в изображении натуры, умение подчинить роспись законам архитектурного пространства, от византийцев — стремление через внешнюю красоту передать красоту духовную, от русской иконописи — ее непреклонную аскетичность и то, что философ Е.Н. Трубецкой называл «умозрением в красках». По сути, он попытался — и успешно! — перевести богословский язык на язык искусства, «заглянул, — по словам Александра Бенуа, — в глубину христианского миросозерцания». Реалистично написанные фигуры на условном золотом фоне, гармоничная композиция, богатая орнаментальная оправа, сочный, благородный колорит — вот приметы «васнецовского» стиля, породившего сонмы прилежных подражателей.
Его фреска «Страшный суд» торжественна и строга, полыхающее за черными крыльями ангела адское зарево создает почти физически ощутимое напряжение, но глядя на фигуру Богоматери, молитвенно склоненную к Сыну, проникаешься верой в милосердие Божие и надеждой на спасение. «Страшный суд», эскиз Виктора Васнецова для росписи Владимирского собора .
А легко cтупающая по облакам Царица Небесная на алтарной апсиде удивительным образом напоминает одновременно мозаичную «Оранту» киевского Софийского собора и «Сикстинскую мадонну» Рафаэля. Блестящий пример синтеза древних традиций и современного видения автора. Неслучайно после освящения собора репродукцию «Васнецовской Мадонны» можно было встретить чуть ли не в каждом московском доме…
Рядом с метро «Новослободская» стоит храм Пимена Великого в Новых Воротниках, возведенный при Патриархе Никоне. В 1897 году под руководством выдающегося архитектора-модерниста Ф.О. Шехтеля здесь было обновлено внутреннее убранство, идеей которого стала преемственность русского православия от Византии. Выбрали «васнецовский» стиль как идеально отвечающий задаче. Зайдите в этот красивейший храм, и вы увидите великолепные копии росписей Васнецова, Нестерова, Семирадского, подивитесь сказочному орнаменту из птиц, цветов, зверей и встретитесь с печальным взглядом Богородицы…
Недалеко от Абрамцева на живописном берегу Вори стоит село Ахтырка, куда мы с друзьями часто гоняли на великах. В центре села возвышался большой разоренный храм, который скульптор С. Тавасиев приспособил под мастерскую и ваял там своего знаменитого «Салавата» (эта конная статуя — самая большая в Европе — стала визитной карточкой Уфы). А тогда мы через разбитые окна разглядывали гигантского монстра, шапка-малахай которого упиралась в церковный купол. Где-то совсем рядом с храмом находилась дача (она не сохранилась, к сожалению), которую на все лето снимали братья Васнецовы. Благодаря этому обстоятельству теперь мы можем любоваться не только абрамцевскими пейзажами Виктора, но и ахтырскими Аполлинария.
Последнему было сложно не затеряться в тени столь яркого брата, тем не менее, восхищаясь Виктором и учась у него, он упрямо нащупывал и таки нашел свою собственную стезю, оригинальность которой заключается в сочетании научного склада ума и большой художественной одаренности. Кроме живописи Аполлинарий Михайлович увлекался историей, археологией, астрономией. Написал ряд серьезных искусствоведческих работ, в которых утверждал, что искусство — это не только утонченное чувство красоты, но и особый способ самопознания. При внешней кротости и застенчевости, был очень тверд в своих принципах: по молодости увлекался народовольцами, но, разочаровавшись в них, целиком посвятил себя искусству; не окончив петербургскую Академию художеств, занялся самообразованием и со временем стал ее академиком; был единственным художником, кто в 1931 году не побоялся публично выступить против сноса храма Христа Спасителя. Баба Яга, 1917 год. Художник Виктор Васнецов.
Братья запросто ходили пешком из Ахтырки в Абрамцево, младший Васнецов стал своим в мамонтовском кружке. Он прошел школу у старших товарищей — Репина, Поленова, Антокольского. Поленов научил Аполлинария работать на пленэре, и это во многом определило импрессионистский характер его пейзажной живописи. Она не отличается стилистическим единством, в ней проглядывают то Рерих, то Шишкин, то Левитан, однако романтическое отношение к природе делает эти работы невероятно притягательными. Особенно хороши «крымская» и «уральская» серии. Романтическое мироощущение вообще свойственно всей семье Васнецовых. «Отец, прогуливаясь с нами по полям звездными августовскими ночами, — вспоминал Виктор Михайлович, — внес в наши души живое неистребимое представление о жизни, действительно Сущем Боге». Наверное, с той детской поры Аполлинарий Михайлович и увлекся наблюдением неба — почти как профессиональный астроном. Особенно его интересовали облака. Ни у одного художника вы не встретите такой «облачной энциклопедии». Облака утром, днем, вечером, ночью. Облака в Абрамцеве, Вятке, Крыму, на Урале, на Кавказе… Руководя пейзажным классом в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, Васнецов придумал специальную методу для изображения облаков. Не ограничившись живописным опытом, проанализировал это явление природы в научной статье «Облака. Впечатления и наблюдения художника», где называл облака «воздушными существами» и писал о них: «Мир облаков, бесконечно разнообразный по форме и краскам, служит для пейзажиста всегдашней темой его картин. А для любителя природы, исследователя ее тайн неисчерпаемым материалом для наблюдений». Надвигающаяся на феодосию лунная тень, 1914 год. Художник Апполинарий Васнецов.
Аполлинарию Васнецову я обязана своим первым профессиональным успехом. Вскоре после окончания Полиграфа мне предложили оформить книгу «Московские князья», о которых я имела довольно смутное представление. И если бы не толстенный альбом «Древняя Москва в масляной живописи и акварелях А. Васнецова», куда я погрузилась с головой недели на три, не видать бы мне первого в жизни приличного гонорара, c размахом прогулянного в Крыму…
Вспоминая Полиграф, вспоминаю и третьего Васнецова — Андрея Владимировича, «внука Серого Волка», как он сам себя рекомендовал. (В Галерее искусств Зураба Церетели до 20 марта выставка «Пространства Андрея Васнецова».) В 1980 году, когда я окончила вечерний факультет ХТОПП (художественно-техническое оформление печатной продукции), Андрей Владимирович, в то время преподаватель рисунка, живописи и композиции на дневном факультете, выпустил свой первый курс. Мы ходили рядом, но ни разу не пересеклись. Не встретились и в Абрамцеве, где он купил дачу в 80-х годах, а я к тому времени только изредка навещала друзей-художников.
В студенческих кулуарах «дневники» его нахваливали. Но нам, «вечерникам», тоже грех было жаловаться: такие корифеи, как Дмитрий Бисти, Май Митурич, Дмитрий Жилинский, посвящали нас в тайны профессии, и даже Андрей Дмитриевич Гончаров, любимый ученик Фаворского, «в гроб сходя, благословил». На просмотрах было заметно, что студенты Васнецова старательно ему подражают: упрощенные формы, мрачный колорит, почти гризайль… Натюрморт с черной курицей, 1955 год. Художник Андрей Васнецов.
Андрей Владимирович свое программное произведение — натюрморт «Черная курица» — написал в 1955-м. Участник войны, имеющий боевые ордена, народный художник СССР, лауреат многих государственных премий, член ВКП(б) с 1948-го, Васнецов тем не менее был отпет по православному чину — сказалось происхождение. По воспоминаниям друзей и учеников — обаятельный, остроумный, гостеприимный, очень цельный и последовательный в своих человеческих и художнических принципах.
Ну и времечко им досталось! Лютый сталинизм, чудовищная война, иллюзорная оттепель, лихие девяностые, перестройка. Все, что происходило тогда в творческой сфере, принято называть «искусством социалистического реализма», с которым я и мои ровесники находились в жестких контрах. Но в силу камерности нашей профессии нам было легче: мы отчалили во внутреннюю эмиграцию и успешно прятались от тошнотворной реальности за книжными блоками и переплетами, за шекспирами да сервантесами. А что было делать архитекторам, живописцам, монументалистам? Они тоже хотели работать! Причем не штамповать постылых Ильичей, а серьезным творчеством преобразовывать и украшать унылую жизнь в Стране Советов.
Так возникло необычное направление, которое по праву считается «советской Реформацией». Это была отчаянная попытка дышать под суконным одеялом идеологии. Зачинателем стиля стал критик Александр Каменский, входивший в оргкомитет знаменитого вернисажа «30 лет МОСХ», где Васнецов выставил свою «Курицу» и где Хрущев визжал резаной свиньей перед «Обнаженной» Фалька. Андрея тогда не исключили из союза только благодаря фамилии, но выставлять перестали. В дальнейшем он тоже выставлялся трудно: специалисты считали его живопись сложной для неподготовленного обывателя, а «искусствоведы в штатском» возмущались, почему курица черная и почему лежит на газете «Правда». Большая персональная выставка мастера состоялась только под конец его жизни, в стенах родного Полиграфа… Вешают белье, 1960 год. Художник Андрей Васнецов.
Герой «советской Реформации» — это увлеченный труженик с тяжелым жизненным опытом, твердой верой (не обязательно в Бога) и непоколебимым оптимизмом, который не нуждается в идеологических подпорках, но действует в русле общего социального контекста. Отстраненной сосредоточенностью он похож на своих создателей и сурово глядит на нас с мозаик Андрея Васнецова, полотен Виктора Попкова, Таира Салахова, Гелия Коржева. Формальные признаки нового стиля — большие цветовые плоскости, сдержанный (чтобы не сказать бедный) колорит, плакатное решение фигур. Очевидно обращение художников к творчеству позднего Дейнеки, в меньшей степени — Кончаловского, Осмеркина, Лентулова.
Андрей Владимирович заметно выделяется на фоне единомышленников своей любовью к соборному творчеству, унаследованной от деда. Ему на роду было написано отойти от станковой живописи в область синтетического монументального искусства. Работая в большом коллективе архитекторов и прикладников, он в совершенстве овладел сложнейшими техниками — барельефом, сграффито, фреской, мозаикой, литьем, — и это была поистине возрожденческая разносторонность. „

Воплощая в монументальных формах свои жизненные впечатления, Васнецов сделал живопись частью этого процесса. Автопортрет с семьей, 1987 год. Художник Андрей Васнецов.
Его композиции всегда объемны, а живописный язык предельно обобщен. Вот что он сам говорит об этом: «Во многих своих станковых холстах я пытаюсь осуществить свои монументальные «мечты». Я хочу создать монументальную живопись без декоративного эффекта, который, на мой взгляд, снижает значительность образа. Почему в моих холстах так много черного? Потому что задача построения предметно-силуэтного пространства при конструктивном видении мира наиболее выгодно решается ограниченным подбором цветовых слоев».
Отдавая должное новаторству и уважая специфику манифеста, я со спокойным консерватизмом отношусь к таким работам Андрея Владимировича, как его «Черная курица». Она для меня сродни «Черному квадрату» Малевича, то есть теоретическую подводку мне читать интересней, чем разглядывать само произведение. Что касается принципиальной скупости палитры, то меня она, признаться, не сильно греет, но крупный мастер всегда шире прокрустова ложа стиля, и те его работы, в которых заметны колористические нюансы, мне очень нравятся — такая классная «сезаннщина». Помню, как в курилке Полиграфа его студенты, делая умное лицо, поучали нас со слов обожаемого учителя: «Пишите не предметы, а дыры между ними!» Мы открывали рты…
Cейчас много рассуждают о «русском мире», за который так искренне, каждый по-своему, радели Виктор, Аполлинарий и Андрей. Интересно, что сказал бы о нас сегодняшних о. Павел Флоренский, оптимистично называвший Абрамцево и все с ним связанное «неуничтожимой духовной идеей». Так уж и неуничтожимой?
Русский мир причудлив и многолик. Пугающе многолик. Но Васнецовы — та его грань, которую не стыдно предъявить человечеству.
Татьяна Константинова]]> Thu, 20 Mar 2025 21:15:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/20/azbuka-iadernogo-apokalipsisa https://gorby.media/articles/2025/03/20/azbuka-iadernogo-apokalipsisa В издательстве Individuum выходит книга американского научного журналиста Марка Волвертона о ядерной бомбе. Волвертон — автор множества книг, в том числе об истории ядерных испытаний, о последних годах Роберта Оппенгеймера, об американской программе исследования межпланетного пространства и небесных тел «Пионер». И даже о феномене Супермена с ответом на вопрос: «А что, если бы он существовал в действительности?» Его последняя книга, фрагменты из которой представляет «Горби», — это своего рода азбука ядерной войны, написанная коротко и простым языком.
«Бомба» Волвертона появляется на российском книжном рынке очень вовремя — как раз в тот период, когда разговоры о возможности ядерной войны стали недопустимо легкими. Еще и еще раз приходится объяснять, что любое применение ядерного оружия — тактического или стратегического — это катастрофа для всего человечества. Ядерный гриб над Хиросимой (слева) и Нагасаки (справа). Фото: архив. .
Различия без разницы
Первой появилась «атомная» бомба — в 1945 году. В тот роковой год мир увидел три атомных взрыва: первый — испытание в пустыне Нью-Мексико, второй и третий — над японскими городами. Водородная бомба появилась в 1952 году, и Соединенные Штаты испытали первый образец, стерев с лица земли маленький тихоокеанский островок. С тех пор разрабатывалось и производилось умопомрачительное число вариаций — всех форм, размеров и показателей разрушительной мощности. Хотя против людей до сих пор применено только два атомных устройства — в Хиросиме и Нагасаки, на научных и военных испытаниях взорвали более двух тысяч во всевозможных условиях и средах: как над землей, так и под ней; под водой — и в глубине, и на мелководье; во всех слоях земной атмосферы; и даже в космосе, в сотне километров от земной поверхности. Устройства были и маленькими, как чемодан, и большими, как дом. Взрывы варьировались от умеренных, в несколько сотен килограммов в тротиловом эквиваленте, до самого мощного в истории — испытания советской «Царь-бомбы» мощностью 50 мегатонн в 1961 году.
Но то, что делает ядерное оружие уникальным, не ограничивается техникой или физикой. Физик Альберт Эйнштейн — как мы увидим, одна из главных фигур, сделавших ядерное оружие (ЯО) возможным, — однажды сказал, что атомная бомба изменила все, кроме нашего мышления. Он был прав, но не совсем. Ставшая реальной перспектива уничтожения человеческой цивилизации и в самом деле не уняла наше вечное стремление к агрессии, власти и войне (хотя и ограничила его, о чем пойдет речь дальше). И все-таки начиная с 1945 года она повлияла на международную политику, военную стратегию и человеческую психологию — как коллективную, так и индивидуальную.
Да, действительно, то же самое можно сказать о любом другом крупном прорыве в военных технологиях — от арбалетов и катапульт до пулеметов и мин. Все они меняли характер боевых действий, затрагивая не только поведение отдельного солдата на поле боя, но и образ мышления властей предержащих, которые объявляют войны и принимают важные стратегические решения. К сожалению для отдельного солдата, обычно эти перемены не сразу становятся понятны командирам, которые отвечают за его жизнь, и они могут, не осознавая всей опасности, объявить штурм под пулеметным огнем или не обратить внимания на странные облака, клубящиеся над окопами. Впрочем, после «периода обучения», неизбежно сопровождающегося тяжелыми потерями, военные стратеги осваивают возможности нового революционного вооружения и придумывают защитные меры, чтобы предотвратить или хотя бы сгладить ущерб.
Но с ядерным оружием все иначе. На войне его применяли только дважды. И поскольку второй взрыв, в Нагасаки, произошел всего через три дня после первого в Хиросиме, у японцев практически не было времени, чтобы сообразить, что это значит и как реагировать. Хиросима. До ядерного взрыва… Фото: архив. … и после. Фото: архив.
Десятилетия ядерных испытаний привели к детальному изучению воздействия ЯО и появлению различных защитных мер — бомбоубежищ, йодида калия, планов эвакуации. Кое-что из этого даже прошло проверку в ходе изощренных учебных испытаний. Но будет ли от всего этого толк, если ракеты полетят по-настоящему, не знает никто. У нас есть практический опыт защиты солдат и гражданских от пуль, снарядов, мин, химических атак и много чего еще. Это горький опыт, полученный в ходе реальных войн. Но в случае ядерного оружия, увы, нет и его.
Конечно, мы все должны быть благодарны, что ядерная война остается гипотетическим сценарием. И здесь мы возвращаемся к фактору, который отличает ядерное оружие от любого другого: это и правда большие бомбы. Они приносят гораздо больше разрушений и могут одним ударом убить гораздо больше людей, чем любые другие виды вооружений, а потому и рассматривать их нужно отдельно.
После изобретения ядерного оружия выдвигались предложения, как использовать его в созидательных, а не разрушительных целях. Одну идею всерьез рассматривали в конце 1950-х — это так называемая операция «Плаушер», в ходе которой атомные бомбы применялись бы для терраформирования: сравнивания гор, создания искусственных бухт и глубоких котлованов. Проводилась даже серия маломасштабных испытаний, доказавшая то, что все и так знали: со всеми этими задачами атомные бомбы справляются с легкостью. Правда, есть один нюанс — тонны радиоактивной пыли. Как справиться с этой неприятностью, никто так и не придумал.
Еще один причудливый проект — «Орион», который должен был решить несколько проблем сразу. Замысел был таков: запустить огромный космический корабль с помощью сотен ядерных взрывов, чтобы одновременно и сократить ядерный арсенал, и совершить межзвездное путешествие. Это необычная и изобретательная идея, которую предложили одни из лучших умов мира, — но даже операция «Плаушер» намного реалистичнее. Проект «Орион».
Все эти планы могли принести пользу разве что тем, кто активно участвовал в разработке ядерного оружия, отвлекая их от истинной цели подобных устройств — да и то лишь на время. Все-таки ученые и администрация манхэттенского проекта не собирались исследовать космос или придумывать новые технологии рытья котлованов. Они отчаянно стремились получить новое, небывалое оружие раньше нацистов. А после войны — сохранить превосходство США, считая, что Советский Союз, как Германия до него, намеревается захватить мир. В обоих случаях речь шла об оружии войны, а вовсе не орудии мира — хотя кое-кто в ходе холодной войны и после нее пытался настаивать на обратном.
Необыкновенная разрушительная сила ЯО определяет и другую его уникальную характеристику — научную и практическую, психологическую и философскую: это оружие Судного дня. Сама идея о силе, способной уничтожить весь мир, не нова — ее можно найти в религии и фольклоре практически всех культур с самых древних времен. Но „

человечество никогда не держало такую силу в собственных руках — до изобретения атомных и особенно водородных бомб.
Сразу после Хиросимы и Нагасаки, когда в общественное сознание проникла новая и незнакомая идея ядерного оружия, одновременно начала распространяться и одна утешающая мысль. Атомная бомба закончила войну, потому что она такая мощная, что ей никто не может противостоять. А значит, и сама война уходит в прошлое — по крайней мере, полномасштабная мировая война вроде той, которую только что пережил мир. Война будет настолько ужасна, настолько разрушительна, что ни одно государство ни за что не станет ее начинать. Грядет новая эпоха международного единства и благополучия под эгидой глобального правительства, которое будет контролировать великую силу атома и применять ее только во благо.
Прекрасная мечта — но человеческая природа и политические реалии таковы, что ей не суждено было сбыться. Соединенные Штаты недолго наслаждались мировым господством как единственные обладатели атомной бомбы, которые вдобавок пострадали в ходе Второй мировой войны намного меньше своих союзников. Эта идиллическая интерлюдия резко оборвалась в 1949 году, когда атомную бомбу разработал Советский Союз. Соединенные Штаты были шокированы и поспешили перейти к следующей стадии. В 1952 году была создана водородная бомба. Когда Советы ответили тем же меньше года спустя, стало ясно: вместо воплощения мечты о международном единстве ЯО открыло эпоху доселе невиданных страхов и опасностей. Документ «Тактико-техническое задание на атомную бомбу». Под ним подпись Юлия Борисовича Харитона — главного конструктора КБ-11. Далее фамилия Павла Михайловича Зернова — начальника КБ-11. Фото: РФЯЦ-ВНИИЭФ. .
Все эти страхи были сконцентрированы в образе Судного дня. Для обычного человека это необязательно означает конец света в буквальном смысле, когда погибнут все до единого люди на планете. Достаточно только тебя и всех твоих любимых, уничтожения твоего родного города, падения твоей страны: чем не конец света? Пока Соединенные Штаты и СССР наращивали арсеналы и грозили друг другу на протяжении 1950-х годов, пока кино, сериалы и романы пугали сценариями один другого страшнее, а правительства размышляли, как защитить граждан в случае войны, перспектива конца света стала дамокловым мечом, нависающим у всех над головами, — по крайней мере в Северном полушарии, которое в первую очередь пострадало бы в случае ядерной войны.
И тогда, и сейчас этот меч висит над каждым из нас совершенно независимо от политики, идеологии, национальности и любых других ярлыков, которые проводят границы между людьми. Возможность ядерной войны объединяет человеческий род — пусть и не в том смысле, в каком хотелось бы послевоенным идеалистам. А причина в том, что ядерное оружие разбираться не будет. Оно — абсолютный уравнитель: где взрывается бомба, она убивает и уничтожает всё и вся. Огнестрельное оружие можно нацелить, чтобы убить одного-единственного человека; артиллерийский снаряд или дрон можно навести, чтобы уничтожить конкретное здание или объект. Для ядерного оружия самая маленькая цель — это какое-нибудь гигантское сооружение, город, мегаполис. Оно по самой своей натуре безлично, а если применять его по максимуму, оно способно уничтожать целые народы.
Уничтожение со взаимными гарантиями
Хотя Америка чувствовала огромную угрозу, когда атомную бомбу получил Советский Союз, и, несмотря на всю истерическую риторику и пропаганду генералов и политиков на протяжении пятидесятых, только во второй половине шестидесятых у США появился реальный повод волноваться. К тому времени Советы достигли приблизительного ядерного паритета — то есть равенства ядерных арсеналов. Наступила эпоха взаимного гарантированного уничтожения. Президент США Джон Кеннеди (справа) с министром иностранных дел СССР Андреем Громыко и послом СССР в США Анатолием Добрыниным во время встречи в Белом доме, 18 октября 1962 года. Фото: Harvey Georges / AP.
Ее ознаменовало официальное признание со стороны Соединенных Штатов, что теперь так называемые сверхдержавы — то есть США и СССР — негласно заключают договор о совместном самоубийстве. Если каждая из сторон может уничтожить другую, в действительности на это уже не способна ни одна из них — ведь ответный удар точно так же уничтожит напавшую сторону.
Такой была логика — вполне разумная при условии, что на обеих сторонах противоборства возобладает здравый смысл. Но ни Соединенные Штаты, ни СССР не желали мириться со статус-кво. Паритета и стабильности мало, убеждали стратеги и теоретики. Одна сторона обязательно должна стать сильнее другой. Это убеждение запустило ускоряющуюся гонку вооружений, которая привела к разработке не только нового мощного оружия, но и новых способов защиты — а также обременила экономику обеих стран непомерными расходами.
Затраты на поддержание большого ядерного арсенала, не говоря уже о его развитии и бесконечном расширении, повлекли за собой и благотворные последствия. В шестидесятых-семидесятых появились первые серьезные попытки контроля над вооружениями. Эти инициативы не всегда были успешными и зачастую ограничивались не более чем громкими заявлениями, но все-таки они помогали поддерживать диалог между сверхдержавами и попытки понять друг друга. Сближению способствовало и то, что США и СССР были менее лицемерны в своем нежелании допускать в так называемый ядерный клуб другие страны. В 1952 году в это эксклюзивное общество вошла Великобритания, за ней в 1960-м — Франция, хотя обе эти страны приносили больше головной боли СССР, чем США. Но когда в 1964-м бомбу разработал Китай, тут уже и Соединенные Штаты заволновались о международном распространении ядерного оружия и дипломатических усилиях по его ограничению. Пикет организации «Женщины за мир» около штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке, где проходило специальное заседание по Карибскому кризису, 1962 год. Фото: AP.
Логика взаимного уничтожения к тому же означала, что, раз войны никуда не денутся, для них придется искать альтернативы — а следовательно, вместо разработки новых типов вооружения придется вернуться к старым и проверенным.
Если сверхдержавы не могли сражаться напрямую, они делали это опосредованно — например, в государствах-сателлитах в удаленных частях мира вроде Кореи и Вьетнама, — или тайно, с помощью шпионажа и махинаций, чтобы подорвать влияние друг друга. Особым случаем стала Европа. СССР обладал здесь неоспоримым военным превосходством. Призрак Красной армии, покоряющей всю Западную Европу, преследовал США с самого окончания Второй мировой войны, еще до того, как всерьез началась холодная (как ее ни отсчитывай — с 1948 года, когда произошел Берлинский кризис, или с 1949 года, когда Советы обзавелись собственной бомбой). Это стало главным стимулом для создания Организации Североатлантического договора (НАТО) в 1949 году, объединившей США с Великобританией и Западной Европой, для сдерживания советской экспансии. Когда США и НАТО признали, что традиционными силами вторжение не остановить, это превратило Западную Европу в ядерный спусковой крючок: если в Западную Германию войдут советские танки, их встретят ядерным огнем.
Теоретически в ход пошло бы только «тактическое» оружие — то есть небольшие боеголовки, бьющие по локальным объектам. Но никто не знал наверняка, как не дать «ограниченной» ядерной войне быстро перерасти в полномасштабный мировой конфликт. НАТО и Соединенные Штаты считали это сомнение очередным плюсом доктрины сдерживания, как бы оно ни пугало, а также аргументом в пользу расширения затрат на традиционное оружие — причем не только чтобы наращивать присутствие войск в Европе, но и чтобы поддерживать Вьетнамскую войну, которая казалась бесконечной.
И все-таки политическое давление, связанное с доктриной взаимного уничтожения, и расходы на гонку вооружений, не говоря уже о ее этически сомнительной основе, наводили на мысли и о более радикальных альтернативах. Например, вдруг ядерная война все-таки не покончит с человеческой цивилизацией? Что, если это не сценарий в духе «все или ничего», как было принято считать с начала атомного века? И некоторые стратеги, генералы и политики — в особенности после драматического Карибского кризиса 1962 года и нескольких других инцидентов, которые я рассмотрю позже, — начали пестовать еретическую мысль, будто можно провести ограниченную ядерную войну и даже выйти из нее победителем.
Причем эта идея казалась все более реалистичной благодаря технологическому прогрессу в сфере ядерного вооружения и в способах доставки ядерного заряда к намеченной цели. Начиная с появления межконтинентальных баллистических ракет (МБР) в конце 1950-х вариантов стало гораздо больше. Вместо того чтобы просто сбрасывать ядерное оружие с бомбардировщика, теперь можно было отправлять его на вражескую территорию через космос, не покидая своих границ, или запускать с подлодок, положение которых невозможно отследить. Если русские и правда вторгнутся в Европу, по линии фронта можно ударить ядерной артиллерией. И уже необязательно пользоваться боеголовками мощностью в десятки мегатонн, стирающими с лица земли целые города; появилось оружие, поражающее цели самого разного калибра. Ядерный ответ можно подстроить под конкретную атаку, утверждали военные стратеги. Президенту необязательно выбирать между Армагеддоном и полной капитуляцией. Советское судно с легкими бомбардировщиками в ящиках направляется в сторону Кубы, 23 октября 1962 года. Фото: US Department of Defense.
На первый взгляд это казалось привлекательным. Но такая стратегия предполагает, что и враг ответит так, как мы предполагаем. А когда бомбы начнут взрываться в военных базах, в городах или везде сразу, кто может знать, что случится на самом деле? Если мы благородно разбомбим только вражеские военные объекты, но не города, кто гарантирует, что ответ будет пропорциональным — особенно учитывая, что последствия ядерного оружия, пусть даже сравнительно небольшого, по самой его природе нельзя ограничить определенной географической областью? Если, например, СССР будет так любезен и ударит только по базам с МБР в Северной Дакоте, Монтане и Вайоминге, радиоактивные осадки все равно будут угрожать Чикаго, Миннеаполису, Сент-Луису, Детройту и всему гражданскому населению в тех районах, куда дует радиоактивный ветер.
И все-таки составлялись планы, продумывались сценарии, принимались на вооружение бомбы для их воплощения. Военные стратеги и политики успокаивали себя мыслью, что теперь у них есть рационально просчитанные сценарии. Один из них, появившийся на заре ядерного века и достигший пика популярности в шестидесятые, — это идея гражданской обороны: надежда, что если построить сеть общественных и частных бомбоубежищ в школьных подвалах и дворах и научить школьников прятаться под партами, то значительное число американцев переживет ядерную атаку. В СССР занимались примерно тем же, особенно в крупнейших городах. Хоть эксперты и напоминали о печальной истине, что после появления водородного оружия большинство людей, спрятавшихся в убежищах, просто сварятся или задохнутся из-за бушующих на улице огненных бурь, другие возражали, что укрытия, которые окажутся в стороне от прямых попаданий, защитят людей от радиоактивных осадков.
Все это было не более чем изощренной пропагандой и театральщиной, призванной убедить общественность, будто никакой опасности нет, — эквивалент ритуала из начала XXI века, когда нас заставляют снимать обувь и проходить неуклюжие проверки перед посадкой в самолет. Когда стало очевидно, что для постройки достаточного количества убежищ понадобятся невероятные расходы, официальная кампания по гражданской обороне свелась к публикации информационных буклетов и обустройству укрытий в некоторых общественных зданиях, где хранились запасы продовольствия и медикаментов, которые в конце концов оказались просроченными и больше никогда не пополнялись. Вскоре большинство граждан осознали — если не понимали этого с самого начала, — что они мало что могут предпринять. Если начнется война, им никто не поможет. Сила восприятия
Когда речь идет о ядерном оружии, мы, естественно, обсуждаем его взрывную мощность, невероятный жар, возникающий при взрыве, последствия в виде излучения и радиоактивных осадков. Но, как уже, возможно, стало ясно из рассуждений о конце света, взаимном гарантированном уничтожении и разнице между традиционными и ядерными бомбами, другой довольно важный аспект их уникальности связан не с физикой или тонкостями военной стратегии, а с человеческой психологией — убеждениями, мнениями, а также табу и мифологическими представлениями, окружающими все, что связано с этой темой.
И здесь самый яркий пример — теория сдерживания. Нежелание нападать на страну, которую считаешь заклятым врагом, потому что веришь, что это приведет и к твоему уничтожению, выглядит вполне логично — классический случай безвыигрышной ситуации. Но чтобы эта теория предотвращала войны, нужно верить и во многое другое. Во-первых, что у вашего врага хватит сил на ответную атаку; во-вторых — что он не побоится ее применить; и в-третьих — что он не испугается угрозы настолько, что решит ударить первым. Все это — вопросы восприятия, угроз и контругроз, блефа и контрблефа, с помощью которых вы пытаетесь разгадать истинные намерения врага — и даже свои собственные.
Как мы увидим далее, ближе всего человечество подошло к реальной ядерной войне в ходе Карибского кризиса 1962 года. Это была череда решений и ответных шагов, каждый из которых подводил все ближе к опасной черте — вплоть до момента, когда США или Советский Союз едва не решили, что у них не остается другого выбора, кроме как объявить войну. Впрочем, в конце концов, взглянув на проблему объективно и не увидев впереди ничего, кроме пустоты, и президент Джон Ф. Кеннеди, и первый секретарь Никита Хрущев поняли, что выбор у них все-таки есть, и не поддались попыткам убедить их в обратном. Они отступили от края пропасти. Отчасти — благодаря чистому везению, но еще и потому, что им хватило ума, чуткости и человечности, чтобы взвесить истинные последствия войны и осознать, что она того не стоит.
В классическом фильме Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав» заглавный персонаж — ядерный стратег Пентагона — заявляет, что „

«сдерживание — это искусство устрашить врага и тем самым лишить его возможности нападения». Кадр из фильма Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав».
Без сомнения, страх сыграл свою роль в том, что остановило Кеннеди и Хрущева в 1962 году и других мировых лидеров — в ходе прочих кризисов. Но на результат повлияли и человеческая эмпатия, сострадание, а также хладнокровное взвешивание рисков и преимуществ.
И это важно, когда задумываешься как о положительном (пока что) результате всех ядерных противостояний в истории, так и о вопросе, над которым размышляли многие люди: как нам (пока что) удалось прожить семьдесят пять лет с момента последнего военного применения ядерного оружия? Не сформировалось ли некое негласное моральное табу, которое нас спасает, которое всегда в последний момент мешает президенту или премьер-министру нажать на роковую кнопку?
Возможно, четкого ответа на этот вопрос не существует. Но само наличие такого вопроса снова напоминает, что, какие ни давай объяснения или определения, ядерное оружие в корне отличается от любого другого.]]> Wed, 19 Mar 2025 15:08:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/19/tri-goda-voennykh-deistvii https://gorby.media/articles/2025/03/19/tri-goda-voennykh-deistvii Иллюстрация: Петр Саруханов.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ «ЛЕВАДА-ЦЕНТР» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА «ЛЕВАДА-ЦЕНТР»*.
24 февраля 2025 года исполнилось три года с начала спецоперации. На протяжении всех трех лет мы в «Левада-центре»* внимательно наблюдали за общественными настроениями, ежемесячно отслеживая десятки различных индикаторов — рейтинги власти, экономические оценки, общие настроения, отношение к самой спецоперации, оценки текущих событий. В результате к сегодняшнему дню мы имеем большой материал, позволяющий детально описать, как российское общество понимает суть происходящего, как переживает этот конфликт, как адаптируется к меняющимся условиям жизни.
Общественное мнение в отношении СВО неоднородно, что требует детального и аккуратного описания сложившихся массовых представлений. Оно также оказалось весьма устойчиво, установки людей в отношении конфликта мало менялись на протяжении последних трех лет, и это также требует объяснения.
Очередная годовщина начала военных действий, а также робкие надежды на то, что конфликт может близиться к своему завершению, дают повод для разговора о том, какой отпечаток оставили эти события в общественном мнении. От шоков к рутине
С первого дня и на несколько недель военные действия практически безраздельно захватили внимание россиян. Люди рассказывали на фокус-группах, как не могли оторваться от экранов своих смартфонов, следили за новостями по телевизору, все разговоры были только о происходящем. Людей пугала неопределенность — что будет дальше, как это отразится на их жизни. Начало СВО привело к первой волне отъездов среди вестернизированных жителей крупнейших городов. Но серьезных изменений в повседневных настроениях большинства эти события не вызвали, за ними наблюдали как бы со стороны.
Главные изменения, которые мы зафиксировали в опросах того времени, — рост рейтингов власти, сплочение людей «вокруг флага», рост национально-патриотических настроений. В связи с этим обычно говорят об укреплении рейтинга Владимира Путина, но тогда синхронно выросли оценки всех государственных институтов. Среди политиков на первый план вышли те, кто занимал жесткую националистическую позицию, — помимо первых лиц в десятку популярных политиков вошли Дмитрий Медведев, Вячеслав Володин, а также Евгений Пригожин; об оппозиционных политиках, напротив, начали забывать. Каждому времени — свои герои. К слову, схожие процессы национально-патриотической консолидации происходили на Украине, наиболее ярким свидетельством чему является резкий рост рейтинга Владимира Зеленского — с 37% в феврале до 90% в марте 2022 года (согласно данным КМИС — Киевского международного института социологии). „

В России первые признаки консолидации были заметны уже в конце 2021 года — на фоне эскалации взаимных обвинений между российскими и западными политиками.
На фокус-группах того времени респонденты рассуждали, что «Запад втягивает нас в войну» и что «придется отвечать». Большинство населения — вслед за российскими элитами и нарративами центральных российских СМИ — воспринимало текущий конфликт как противоборство России и Запада по поводу Украины, прокси-войну, которую Запад ведет против России руками украинцев. Последовавшие западные санкции и поставки странами НАТО оружия Украине развеяли у большинства населения сомнения в правильности этой версии событий. В таком понимании происходящего Россия предстает если не жертвой, то защищающейся от более сильного противника. В глазах большинства это придает дополнительную легитимность действиям российского руководства.
Первоначальный шок начала военных действий на короткое время дополнился тревогами экономического характера — общая неопределенность, санкции Запада, ограничения на операции с валютой толкали людей со сбережениями — а таких в России меньшинство — забирать деньги из банков. На фокус-группах пошли разговоры о перспективе возвращения в 90-е годы, переходе на «подножный корм» (именно тогда родилась фраза Александра Проханова про народ-бурундук, собирающий грибы, ягоды, орехи), молодежь лила слезы по уходящим из России кока-коле, «Макдоналдсу» и Икее. «Икея» перед уходом из России. Фото: Влад Докшин.
Но уже к середине весны 2022 года эти разговоры стихли, появились первые признаки адаптации к новой ситуации. Сказались усилия власти по стабилизации экономики и находчивость российского бизнеса, сумевшего наладить параллельный импорт. Цены выросли — но когда они не росли? Субъективные оценки респондентов экономической ситуации, которые к началу 2022 года улучшались на протяжении 2–3 лет, замерли лишь на 1–2 месяца и вновь пошли в рост (их спад начнется только после выборов президента — весной 2024 года). „

Самый сильный стресс, зафиксированный опросами, вызвала частичная мобилизация.
Всего за несколько недель — с августа по сентябрь 2022 года — количество людей, испытывающих «нормальное, ровное настроение», снизилось в полтора раза: с 64 до 45%. Такого резкого единовременного ухудшения настроений мы не видели за все более чем тридцать лет социологических измерений. Одновременно выросло число сторонников мирных переговоров — с 48% в сентябре до 57% в октябре 2022 года (в следующий раз эта цифра будет достигнута лишь к концу 2023 года), снизились, хотя и незначительно, рейтинги власти. Сложившиеся панические настроения привели ко второй волне отъездов из России. На этот раз бежали прежде всего мужчины, подлежащие призыву, — поодиночке или с семьями.
Испуг, вызванный частичной мобилизацией, был многократно усилен отсутствием четких критериев того, кого будут мобилизовать. Это создало ощущение, что событие касается каждого. СВО одномоментно превратилась из далекого пограничного конфликта, создающего лишь некоторые экономические неудобства, в реальную угрозу для российских мужчин, угрозу привычному жизненному укладу большинства российских семей. Лишь фактическое завершение частичной мобилизации и последующий переход к формированию добровольческой армии успокоили общественное мнение — настроения вернулись в норму уже к началу 2023 года. К этому времени для большинства россиян военные действия превращаются в рутину, за которой следишь лишь вполглаза, в том числе потому, чтобы не бередить душу напрасными тревогами — ведь повлиять на происходящее невозможно.
Страх мобилизации ненадолго вернулся лишь после нападения на Курскую область, которое напомнило большинству, что конфликт в любой момент может разрастись. Другие события — такие как отход российской армии осенью 2022 года, мятеж Евгения Пригожина в 2023 году, взятие Бахмута и Авдеевки российскими войсками или использование «Орешника» в конце 2024 года — хотя и назывались респондентами в числе важных событий своего времени, но практически не отражались на общественных настроениях. Они оказались чисто медийными историями, на которые большинство смотрело пусть с интересом, но весьма отстраненно. На общественное мнение наибольшее влияние оказывали лишь те события спецоперации, которые люди могли примерить на себя, считали реальной угрозой собственному жизненному укладу.
Возможность отстраниться, закрыться от происходящего или смотреть на события со стороны позволила большинству пережить происходящее, в том числе увеличивающееся число потерь с российской стороны. Фото: EPA.
Отношение к потерям
Точные цифры потерь как российской, так и украинской армии неизвестны и являются предметом спекуляции воюющих сторон в отношении друг друга. В нашей стране использовать в информационном пространстве разрешено исключительно официальные данные Минобороны РФ. Тем не менее интенсивность боевых действий и их длительность дают возможность предположить, что потери серьезные. При этом никакого массового протестного движения по этому поводу в России не наблюдается, если не считать отдельных выступлений жен мобилизованных, которые, впрочем, остаются малочисленными и не находят заметного отклика у большинства населения.
Можно объяснять отсутствие резонанса тем, что протесту не дают развернуться, акции разгоняются, и люди опасаются принимать в них участие, информационное пространство контролируется, критика вытеснена в альтернативные медиа и маркирована доминирующими государственными СМИ как точка зрения противника. Все эти объяснения справедливы, но дело не только в этом. „

Хотя цифры погибших не публикуются, сам факт потерь на официальном уровне не замалчивается.
Президент регулярно встречается с семьями погибших, в городах открываются аллеи славы с именными деревьями погибших бойцов, школам присваиваются имена выпускников, погибших в ходе спецоперации, открываются памятные таблички, в Москве на Варварке действует стихийный мемориал памяти бойцов «Вагнера». Иными словами, в публичной сфере преобладает героизация погибших.
Переживания вытеснены в приватную сферу. На фокус-группах тема числа потерь время от времени возникает, особенно если среди участников есть те, кто потерял родственника или знакомого. В таком случае люди обычно делятся личным переживанием, как правило, без критики в адрес властей. Отсутствие открытого протеста должны сдерживать многомиллионные выплаты семьям погибших на спецоперации, льготы для их детей — все это должно быть особенно значимо для семей из российской глубинки.
В большинстве случаев военные действия напрямую не затрагивают участников фокус-групп, и поэтому они могут рассуждать о числе погибших достаточно отстраненно. Для большинства эти потери происходят с кем-то другим. В представлении людей в боях на Украине участвуют преимущественно профессиональные солдаты и добровольцы. А значит, это их работа, их выбор, они знали, на что идут.
Заметим, что такое отстраненное отношение к потерям не уникально для нашей страны и наблюдается в том числе в США. Так, американский историк Дэвид Кеннеди пишет о том, что американское общество нанимает некоторых наименее удачливых своих соотечественников для выполнения вместо себя самой опасной работы. И пока профессионалы и наемники воюют, большинство может заниматься своими делами, не отвлекаясь ни на что. По мнению Кеннеди, сложившаяся ситуация позволяет американским политикам относительно легко вступать в войны без оглядки на общественное мнение. Работа саперов МЧС РФ в Курской области. Фото: Михаил Климентьев / ТАСС.
Поддержка «своих» и «партия войны»
Приступая к разговору о масштабах поддержки украинской политики российских властей, необходимо отметить, что мы не используем в своих вопросах о такой поддержке слова «спецоперация», «СВО» или «», потому что поначалу для респондентов эти термины были ценностно нагружены. Сторонники власти подчеркнуто говорили о «спецоперации» в том числе потому, что «Путин так говорит». Наоборот, противники, храбрясь, настаивали на употреблении слова «». Поэтому мы спрашиваем о «поддержке действий российских вооруженных сил на Украине». Впрочем, по мере того, как военные действия затягивались, грань между указанными понятиями размывалась, и сегодня в повседневной жизни они часто используются вперемешку. „

В СМИ, не только в российских официальных, но зарубежных, часто любят приводить верхнюю границу поддержки — в среднем порядка 75% за почти три года измерений
(в отдельные месяцы она доходила до 80%, но ни разу не опускалась ниже 70%). Однако на всем протяжении конфликта о полной, безоговорочной поддержке российских военных говорят заметно меньше людей — в среднем порядка 45% респондентов (ответы «полностью поддерживаю»). Чаще такие ответы дают мужчины, респонденты старшего возраста, телезрители, но в особенности сторонники власти.
Еще порядка 30% россиян выбирают ответы «скорее поддерживаю» — это более слабая поддержка с различными оговорками. Чаще так отвечают женщины и молодые респонденты, которые мотивируют свою позицию следующим образом: «своих, конечно, надо поддерживать, но *** — это всегда плохо»; «плохо, что гибнут люди, но, наверное, по-другому было нельзя». Такие объяснения мы слышим как на фокус-группах, так и на аудиозаписях интервью, когда люди непроизвольно комментируют свои ответы. Поддержка в этой группе ситуативна, непоследовательна и неустойчива, при изменении обстановки именно здесь она может смениться осторожным несогласием.
Говоря о поддержке российских военных, люди прежде всего имеют в виду поддержку «своих», нежели поддержку военных действий как таковых. Респонденты иногда даже удивлялись вопросу: «А кого же нам еще поддерживать?» Это «наши мальчики», «наши воины», «мы поддерживаем своих»; пропагандисты очень точно уловили такие настроения — приглашая подписывать контракт с Минобороны, они предлагают потенциальным новобранцам «присоединяться к СВОим». Для большинства россиян, не вовлеченных в конфликт напрямую и следящих за новостями через СМИ (главным образом по телевизору), спецоперация предстает как спортивный матч, во время которого болеешь за свою команду.
Представление о том, что Россия начала спецоперацию для защиты русскоязычного населения Донбасса — на протяжении трех лет это считается главной целью ее начала, — убеждает россиян в легитимности боевых действий; вспомним точное пропагандистское клише — «своих не бросаем». Более того, само слово «спецоперация» для многих россиян означает ограниченные — в отличие от полномасштабной войны — военные действия почти исключительно против украинской армии и военных объектов; вспомним нарратив о «высокоточных» и «хирургических» ударах российских ракет и беспилотников. Наконец, люди из категории слабой поддержки часто поясняют, что они «люди маленькие», «начальству виднее», «если Путин так решил, значит, у него были основания», «всей правды мы все равно никогда не узнаем». Все это помогает людям примириться с ужасными, травмирующими новостями.
При этом условной «партией войны» можно считать лишь порядка 40% россиян (также приводится средний показатель за все время измерений, в последние несколько месяцев эта цифра немного снизилась), которые настаивают, что «нужно продолжать военные действия». При этом наиболее последовательную провоенную позицию демонстрируют вдвое меньшее число людей — лишь порядка 20–25% россиян (в зависимости от формулировки вопроса, эти цифры тоже довольно устойчивы) — те, кто все это время отвечает, что «окончание огня сейчас недопустимо ни при каких обстоятельствах» и «определенно следует продолжать военные действия». Это опять-таки, прежде всего, мужчины старшего возраста, телезрители и сторонники власти.
Их основные аргументы, звучащие на фокус-группах в ответах на открытые вопросы, обычно такие: «необходимо закончить начатое», «идти нужно до конца, иначе к чему были все эти жертвы», «нам нужна только победа», «нельзя дать врагу перегруппироваться», «договариваться не с кем».
Так называемая оппозиция «справа» — люди, выступающие за продолжение военных действий и при этом не поддерживающие власть, олицетворением которой стал Игорь Стрелков (Гиркин), — в опросах практически неразличима. Эта позиция может быть ярко представлена в провоенных телеграм-каналах, но, судя по опросам, ее разделяет не более 5% россиян.
Несколько слов следует сказать о народной помощи фронту. Количество россиян, участвующих в сборе денежной или материальной помощи участникам спецоперации, составляет порядка 40%. Среди этих людей наверняка есть убежденные активисты, однако такая внушительная цифра скорее всего была достигнута лишь благодаря посредничеству государственных и окологосударственных структур — бюджетных учреждений и церковных приходов, которые подталкивали людей к посильному участию.
Отождествлять всех людей, вовлеченных в помощь участникам спецоперации, с «партией войны» было бы неправильно — сторонники как переговоров, так и продолжения военных действий помогают бойцам в равной степени. Однако поддерживающие спецоперацию граждане участвуют в сборе в полтора-два раза чаще не поддерживающих. Женщины вовлечены чаще мужчин. Жители небольших городов и населенных пунктов — чаще жителей крупнейших городов (48% против 22%). Последнее, вероятно, является отражением ситуации, при которой российская глубинка дала фронту больше людей, чем Москва или Санкт-Петербург.
Несогласные и «партия мира»
На всем протяжении конфликта доля россиян, которые открыто не поддерживают действия российских военных, составляла в среднем порядка 18–20% (генерал Гурулев был точен в своих оценках несогласных). Внутри этой группы также есть люди с «сильными» и «слабыми» установками, которые по своим политическим взглядам и общему пониманию ситуации отличаются друг от друга.
Так, «сильная», бескомпромиссная антивоенная позиция характерна для 8–9% россиян — это люди с наиболее последовательными и хорошо оформленными антивоенными убеждениями. Часто именно такая позиция сопряжена с жесткими антипутинскими взглядами, симпатиями Украине и Западу. Их основной источник информации — интернет и видеоблоги. Значительное число этих людей (но не все из них) по своим взглядам и убеждениям близки к российской демократической оппозиции в изгнании, организаторам антивоенного марша в Берлине. Илья Яшин, Юлия Навальная и Владимир Кара-Мурза на антивоенном марше российской оппозиции в Берлине. 17 ноября 2024 г. Фото: RFI / ERGEY DMITRIEV.
Оставшиеся 9–10% россиян демонстрируют скорее слабое, менее последовательное несогласие с позицией российской власти по Украине, которое совсем необязательно сопровождается проукраинскими и прозападными симпатиями. Такая позиция характерна для самых молодых россиян.
Они в большинстве своем аполитичны, не смотрят телевизор и узнают о происходящем по интернету, поэтому находятся вне доминирующей информационной повестки и менее индоктринированы. Они совсем необязательно оппозиционны, они просто против любой войны. На группах они объясняют свои взгляды примерно следующим образом: «не понимаю, как что-либо можно решить с помощью военных действий», «я — за мир во всем мире».
При этом условная «партия мира» гораздо шире указанной 1/5 населения с антивоенной позицией. Так, поддержка окончания военных действий была высокой практически с самого начала (регулярные вопросы об этом мы задаем с осени 2022 года). За это время в среднем порядка 52% россиян регулярно высказывались за переход к мирным переговорам (максимальные 58% наблюдались летом 2024 года на протяжении двух месяцев перед наступлением украинской армии на Курскую область).
Это весьма аморфное и разнородное множество, объединяющее людей с разными политическими симпатиями, с разным пониманием причин происходящего, но среди которых преобладают лояльные власти люди. Также заметим, что среди россиян, одобряющих деятельность президента, около половины с самого начала выступают за скорейшее завершение конфликта и переход к мирным переговорам, но с одной важной оговоркой: когда и на каких условиях — решать президенту. Численное преобладание в «партии мира» лоялистов объясняет, почему большинство сторонников переговоров не готовы идти на уступки Украине. Отождествлять «партию мира» и россиян с сильными антивоенными убеждениями и проукраинскими или прозападными симпатиями — было бы ошибкой. „

На всем протяжении конфликта «партия мира» численно преобладала над «партией войны» — в среднем на 15 процентных пунктов, в иные месяцы разрыв достигал 24 процентных пунктов.
Главный аргумент сторонников мира один — «гибнет много людей», «большие потери», «жертвы с обеих сторон» и поэтому «уже хватит», «пора заканчивать», «*** никому не нужна». И подспудно — быстрее бы это кончилось, чтобы не пришлось в этом участвовать и рисковать своей жизнью. Можно сказать, что рост числа сторонников переговоров — главный индикатор усталости от военных действий.
Динамика поддержки мирных переговоров говорит о том, что «партия мира» сжимается в моменты наиболее ожесточенных боев — например, после начала налетов украинских беспилотников на российские города, обстрелов приграничных городов весной 2023 года, рейдов украинских диверсионных групп в Белгородскую область весной 2024 года, нападения украинской армии на Курскую область в августе 2024 года. Такие события скорее ожесточают общественное мнение, нежели способствуют примирению.
Общественное мнение также, хотя бы отчасти, следует за риторикой властей, и когда первые лица много говорят о необходимости мирных переговоров, поддержка этой идеи повышается, и наоборот. Например, довольно длительный спад числа сторонников мирных переговоров наблюдался на всем протяжении президентской избирательной кампании — с 57% вноябре 2023 года до 48% в марте 2024-го.
В своих практически ежедневных предвыборных выступлениях Владимир Путин говорил не о мире, а о важности происходящего и необходимости победы. Напротив, летом прошлого года президент много говорил о возможности мирных переговоров. Накопившаяся усталость от конфликта в сочетании с риторикой первого лица и официальных СМИ создали условия для роста «партии мира» до максимальных 58%.
Причины устойчивости настроений
При изучении массовых оценок спецоперации в динамике бросается в глаза их устойчивость. На протяжении последних трех лет в России показатели поддержки, понимание причин и сути происходящего практически не меняются. Это тем более заметно на фоне значительных подвижек в общественном мнении на Украине, где за последний год существенно снизился рейтинг президента (только за 2024 год с 77% до 52% по данным КМИС), выросла готовность отказа от части территорий ради завершения конфликта, а доля сторонников мирных переговоров впервые превысила число их противников.
Всегда есть искушение объяснить устойчивость российского общественного мнения долготерпением и рабским сознанием российского (или советского) человека. Однако есть более простые объяснения, следующие из нашего описания ситуации и являющиеся результатом последовательной и довольно успешной политики российских властей по сохранению контроля за ситуацией — это возможность для большинства населения напрямую не участвовать в конфликте, сохранение чувства нормальной жизни «как обычно», а также поддержание доминирующей роли официальных СМИ в объяснении происходящего. Два последних объяснения были подробно рассмотрены в наших предыдущих статьях для «Горби», поэтому ограничимся лишь кратким изложением.
Возможность неучастия. Во время частичной мобилизации на военную службу было призвано 300 тысяч человек. Получается, что этим решением должно быть напрямую затронуто не более 1,5–2 миллионов россиян, что составляет чуть более 1% взрослого населения. Россия — большая страна. Это объясняет, почему шок от частичной мобилизации прошел так быстро: испугались многие, а затронутой оказалась лишь небольшая доля россиян. Похоже, оценив реакцию общественного мнения на частичную мобилизацию осени 2022 года, российские власти решили по возможности не объявлять новую мобилизацию и пошли по пути формирования добровольческой армии.
К контрактникам-добровольцам, а также солдатам ЧВК отношение в обществе — и, как мы видели, не только в российском — совершенно иное, нежели к призывникам и мобилизованным. Они идут на службу добровольно и получают за нее солидные деньги (в российском контексте — в несколько раз больше средней зарплаты). Наличие воюющей контрактной или добровольческой армии приносит обычным гражданам облегчение — опасную работу за нас делает кто-то другой. Беспокоиться о судьбе контрактников-добровольцев не принято, их гибель — частное горе их близких. Решение о формировании добровольческой армии позволило большинству россиян вздохнуть с облегчением и, пусть не без некоторого беспокойства, вернуться к более или менее нормальной жизни.
Ощущение нормальной жизни. После непродолжительного шока от введения санкций, уже к середине весны 2022 года в опросах проявились признаки адаптации к происходящему. Более того, массовые оценки экономической ситуации говорят о том, что повседневная жизнь для большинства населения, и прежде всего для людей со скромным достатком, за эти три года улучшилась. Так, оценки собственного экономического положения семей, материального статуса респондентов, их прогнозы о том, как ситуация будет развиваться дальше, все эти индикаторы на сегодняшний день выше, чем в начале 2022 года. Последний раз показатели достигали сегодняшних значений в 2008 году — перед финансовым кризисом того же года и по результатам длительного восстановительного экономического роста нулевых — тогда это называлось «путинской стабильностью».
Сегодняшний рост экономических оценок во многом связан с положением, которое сложилось в российской экономике после начала спецоперации. В результате двух волн эмиграции, частичной мобилизации и набора добровольцев получилось так, что с российского рынка труда ушло не менее миллиона человек, еще какое-то число специалистов оттянула на себя российская оборонка. Это привело к рекордно низкой безработице, что вынуждает бизнес соревноваться за специалистов, повышая зарплаты и предлагая более выгодные условия труда. Подспорьем — в первую очередь для бюджетников — являются ежегодные индексации зарплат, пенсий и социальных пособий, программы льготной ипотеки и т.д. Свою лепту в ощущение того, что жизнь налаживается, вносят выплаты участникам СВО и их семьям, хотя вряд ли они затрагивают больше чем 2–3% населения. Ощущение нормальности поддерживают продолжающиеся программы по благоустройству городов, привычные городские праздники и практически полное исчезновение из общественного пространства символики СВО к середине 2023 года — ее заменили плакаты, рекламирующие службу по контракту.
Наверняка у вестернизированных представителей городского среднего класса, оставшихся в России и пострадавших от изменения привычного образа жизни в результате санкций, а также у жителей приграничных регионов, которые непосредственно пострадали от близости к линии фронта, другое представление о ситуации. Но тех и других слишком мало, чтобы определять общественный климат.
Доминирование официальных нарративов. Поскольку у большинства населения отсутствует непосредственный опыт соприкосновения с тяготами, которые несет с собой спецоперация, в своем понимании происходящего они сильно зависят от нарративов, доминирующих в СМИ. Несмотря на постепенный рост аудитории интернета, около двух третей россиян продолжают находиться под сильным влиянием телевизора. В своих исследованиях мы видим, что критическими оценками происходящего отличаются преимущественно те респонденты, которые совсем не смотрят телевизионные новости, — таких как раз порядка трети населения. Суждения тех, кто одновременно получает информацию из интернета и телевизора, практически не отличаются от представлений телезрителей.
Так происходит потому, что большинство людей (и не только в нашей стране) довольствуется некритическим потреблением наиболее распространенного контента ведущих СМИ, так как не имеют времени, интереса или умения следить за происходящим из разных источников. Возможность продолжать жить нормальной жизнью не дает повода большинству ставить под сомнение официальные нарративы. Наоборот, преобладает желание закрыться от ужасов фронта, дозировать и фильтровать поступающую информацию, чтобы хоть как-то справиться с тем стрессом, который она приносит с собой.
После начала СВО российские власти приняли дополнительные меры по зачистке информационного пространства от альтернативных источников информации, которые могли бы поставить под угрозу монополию официальных СМИ. Часть прежних критически настроенных изданий были закрыты, их журналисты выдавлены за границу. Объявление их «иноагентами» автоматически привело к тому, что внутри страны цитирование их сообщений несет в себе риски, финансирование практически невозможно, а их высказывания маркированы как позиция противника. Блокировки иностранных социальных сетей дополнительно ограничивают аудиторию тех СМИ и журналистов, которые российские власти считают нежелательными. В результате влияние альтернативных трактовок ситуации сильно сократилось внутри страны, а это означает, что большинство россиян сегодня находится в еще большей зависимости от официальных нарративов, чем до февраля 2022 года.
В совокупности все эти факторы — возможность для большинства населения оставаться в стороне от непосредственного участия в военных действиях, сохранение более-менее нормальной жизни вдали от линии фронта и даже улучшение экономической ситуации для менее обеспеченных, но более или массовых слоев населения, а также усиливающаяся зависимость большинства россиян от трактовок официальных СМИ — надежно обеспечивали устойчивость общественных настроений на всем протяжении последних трех лет. Все это результат целенаправленных и достаточно успешных усилий российских властей по управлению ситуацией, нежели следствие врожденных особенностей российского национального характера.
* Признаны Минюстом РФ «иноагентом».]]> Tue, 18 Mar 2025 15:55:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/18/vyshivki-angela https://gorby.media/articles/2025/03/18/vyshivki-angela . . Составитель Вероника Дмитриева
Чудо как предчувствие М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2025 (Автор идеи и куратор проекта — Анна Попова).
Сборник рассказов «Чудо как предчувствие» разошелся тиражом в 14 000 экземпляров за три околоновогодние недели.
Что означает одно: издатели чутко расслышали разлитое в воздухе ожидание, запрос на чудо. Пусть уже случится! Пусть хаос и мрак претворятся в гармонию и свет.
Надо сказать, именно таков сценарий любого большого праздника, черт крадет месяц, ведьма прячет в рукав звездочки, мир погружается во тьму, но в финале тьма обязательно разрешается победительным солнечным светом.
Авторам — участникам сборника предложили написать рассказ о чуде вообще, любом, случившемся в любое время года, но все, разумеется, понимали, что книга выйдет ближе к Новому году и потому изрядная часть историй — зимние, со снегом, морозом и метелями, чисто новогодние и утешительные.
В роли утешителей выступили Евгений Водолазкин, Татьяна Толстая, Алексей Сальников, Марина Степнова, Александр Цыпкин, Григорий Служитель, Павел Басинский, Алла Горбунова, Денис Драгунский, Елена Колина, Шамиль Идиатуллин, Анна Матвеева, Вениамин Смехов и Валерий Попов — отборная компания, в которой оказалась и сочинительница этой рецензии, я пишу ее вопреки всем правилам, и потому, что праздник — лучшее время для нарушения всех правил, и потому, что святочная литература много лет входит в сферу моих профессиональных интересов.
Однако перед нами не классические святочные рассказы, а рассказы о чуде; тем интереснее, что память именно святочного жанра упрямо прорастает сквозь большинство опубликованных здесь историй и сказок.
Как и положено таким историям, в центре рассказов «незаметные люди» — таксист, журналист-фотограф, писатель, дачник, просто пара, московский школьник, семилетняя девочка, смотрительница в кинотеатре — словом, немножко мы с вами, любезный читатель.
Любопытно, что и композиция многих историй сборника окликает старинный жанр.
Классические святочные рассказы выросли из святочных посиделок. Девушки и парни, до или после гаданий в деревенской избе, компании добрых приятелей в усадьбе или городской квартире, травили байки за праздничным столом — рассказывали друг другу жуткие или, наоборот, чувствительные случаи, которые произошли однажды на святки или под Рождество. Позднее эта традиция отозвалась и в построении литературных святочных рассказов — многие из них начинались с описания как раз такой святочной беседы, из которой ответвлялся росток одной истории.
Атмосфера общего разговора, во время которого делятся забавными, странными, веселыми историями, возникает с первых же страниц сборника «Чудо как предчувствие». Евгений Водолазкин делится историей чудесного спасения знаменитого экономиста Александра Аузана. Однажды профессор Аузан, именуемый здесь просто Сан Саныч, отправился на джипе вместе с коллегами по конференции в один южно-африканский сафари-парк. Внезапно навстречу им выбежал разъяренный слон. Только что он разобрался с попавшимся некстати носорогом и в угаре ярости помчался на джип. До столкновения оставались считаные секунды, но… счастливая случайность сохранила для науки выдающихся ученых, и некролог с заголовком «Затоптан слоном в Южной Африке» так и не был написан («Чудо как необходимость»). В жанре застольного разговора исполнена и «Священная геометрия случая» Григория Служителя, включающая сразу несколько чудесных случаев из жизни о том, например, как однажды рассказчик дал поклонницам автограф, назвавшись автором «Мастера и Маргариты», или про встречу канадского режиссера и актера Робера Лепажа и русского космонавта Алексея Леонова и еще про множество совпадений, рифм и пересечений («Священная геометрия случая»). Вениамин Смехов рассказывает о чуде, сотворенном в его жизни Владимиром Высоцким: тот ввел, нет, вытолкал его, тогда только театрального актера, на съемочную площадку, убедил сниматься в кино («Чудотворец»). Реальную историю, случившуюся с ним на Капри, рассказывает и Павел Басинский: обретенная на острове гармония и чувство счастливой гордости внезапно отразились в кривом зеркале — два дня рассказчику пришлось побыть неапольским бомжом («Зависть богов, или Вернись в Сорренто!»). В рассказе «Матышон» Елены Колиной герои, застигнутые морозной новогодней ночью на дороге, обмениваются историями о случившихся с ними чудесах и странностях, которые в конце рассказа вдруг складываются в новый красивый сюжет. В «Чуде святой Варвары» Дениса Драгунского удивительную историю о кукле Барби и нищем советском детстве героиня рассказывает соседу по даче.
Святочные рассказы нередко напоминают сказки, но среди авторов сборника совсем немногие двинулись путем волшебства — фантастику подключили к действию Алла Горбунова, Александр Цыпкин, Марина Степнова и Шамиль Идиатуллин. Идиатуллин написал настоящую христианскую сказку — об узбеке-праведнике, таксисте Насыре, который подбирал по пути всех несчастных женщин, помогал старой соседке, да и всем, кто рядом, за что и получил награду — долгую жизнь. Марина Степнова, рассказ которой закрывает сборник, предложила свою версию апокалипсиса, наступление которого возвестил кот: «Кот пришел в день, когда исчез интернет. Появился на дороге сам собой — огромный, черный, искрящийся, и степенно прошел в дом, щекотнув горячим боком голую Катичкину ногу. Они оба посторонились, чтобы не мешать. Боже, ну и зверюга! Катичка улыбнулась — первый раз за два месяца. Нет, за три». Планету и живущих на ней людей начал поглощать и уничтожать таинственный туман. «Никто не знал, что происходит внутри тумана. Вообще никто. Он был непроницаем для любых сигналов и неуязвим для любых воздействий. На него распыляли специальные вещества, пускали огонь, устанавливали ветродуйки, даже создали торнадо — но туман не исчезал. Ни роботы, ни дроны, ни армейские, ни гражданские добровольцы из тумана не возвращались».
Туман добрался и до наших героев, гудел, мурчал, но оказался «не влажный, а сухой». «Как если бы распылили в воздухе тонкомолотую белую пудру. Или школьный мел. Дышать это немного мешало — и все». Туман не различает добрых и злых, своих и чужих, апокалипсис никого не узнает в лицо. В этом изобретательно придуманном и объемно прописанном погибающем мире и сам пропадаешь вместе со всеми, без объяснений и смысла. По законам жанра чудо должно случиться, и действительно Господь являет Лицо свое в самом финале, но за подлинным чудом, кажется, все же не сюда. …А к Татьяне Толстой, сочинившей для сборника рассказ «Струзер». 30 ноября 1941 года, промерзший осажденный Ленинград. Тысячи ленинградцев уже умерли от голода. Хаос на месте, света не предвидится.
«Два пожилых человека вышли из дома 73/75 на Кировском (некогда Каменноостровском) проспекте, пересекли неширокии двор-курдонер, оглянулись в последнии раз на еле различимые при свете звезд окна своей квартиры — суждено ли воротиться —завернули направо за угол и побрели на север.
Он высокого роста, в тяжелой шубе, с небольшим чемоданчиком — большои? взять не разрешили, ведь самолет крошечный; она маленькая, худенькая, ему по плечо. Она пытается отобрать у него чемоданчик:
—Миша, ну дай я понесу… Ну нельзя тебе… Но он только качает головой:
— Все хорошо, Танюша. Эта ноша не тянет. Стемнело, и с Невы дует сырым морозом».
Эти двое, конечно, заблудятся в пустом зимнем поле, не найдут самолет, который должен увезти их на Большую землю, и сядут в изнеможении на чемоданчик, чтобы погрузиться в последний сон.
Это — Михаил Леонидович Лозинский, великий переводчик, переложивший на русский «Божественную комедию» Данте, с супругой Татьяной Борисовной, дедушка и бабушка Татьяны Толстой. В чемоданчике у них — не теплые вещи, не посуда — третья часть «Божественной комедии», которую Лозинскому только предстоит перевести с итальянского, «Рай».
В несколько касаний написанный, безупречный по точности языка, подбору деталей и литературных отсылок, маленький шедевр Татьяны Толстой оборачивается историей любви и верности буквально до гроба, историей пути из ада в рай. Путь этот мучителен и страшен. Завершится он и в самом деле гробом, смертью, но вот вам новость — смерти нет.
«Смерти нет, есть дорога, ведущая сквозь тьму и тернии к новому рассвету, и в конце ее — невидимый для земных глаз черный челн, корабль с багряными парусами, белый ялик, резная ладья или хорошо замаскированный самолет; каждый что хочет, то и увидит, и идти по этой дороге легко, и вы не собьетесь с пути, мои любимые: там уже ждут вас и Данте, и Вергилий, и Пушкин, и брат Гриша, и все-все, кто ушел туда раньше вас. И светлый струзер с белоснежными крыльями перекинет для вас золотые сходни с берега на лодку и передаст вам прозрачный чемоданчик с сияющим «Раем» внутри:
— Сказали: это для вас».
Для нас, читатель!
Сборник открывается эпиграфом из бесед Натальи Трауберг, знаменитой переводчицы Честертона и Льюиса: «Мы не понимаем происходящих событии, в том числе чудес, потому что смотрим с изнанки и видим узелки и торчащие нитки, но если заити с лицевой стороны, мы увидим, что ангел вышивает полный смысла и красоты узор».
И, наверное, главное чудо, которое, может, произойдет с внимательным читателем этой большой и красивой книги, — обретение новой зоркости. Способности взглянуть на свою жизнь с лицевой стороны, глазами ангела. . Рива Евстифеева
Интернатские рассказы ditions Tourgueneff, 2024
Один из самых любимых персонажей авторов святочных рассказов — мальчик или девочка, часто замерзший и голодный, которым удается встретить своего благодетеля на земле или уже на небе, как герою «Мальчика у Христа на елке» Достоевского.
Ассоциации именно с этими персонажами вызывает и героиня двух документальных повестей Ривы Евстифеевой. Рива Евстифеева — филолог, последние пятнадцать лет работает в Европе, сейчас живет во Франции.
«Интернатские рассказы» — это сборник автобиографических историй об интернатском детстве, куда героиня попала в первом классе. «Без матери» — о школьной юности и матери-правозащитнице, не очень ясно представлявшей себе, что, собственно, делать с дочкой, вот разве что сдать ее в интернат. Это дилогия со сквозной героиней. В сущности, это одна книга в двух частях. И надо признаться, это одна из самых грустных, пронзительных и чисто спетых книг, которые мне довелось читать за последние много-много лет. Из тех, что возьмешь в руки — и уже не сможешь оторваться, но не потому, что тебя увлекает «арка героя» и захватывающее построение, а потому, что любая описанная здесь сцена и мелочь оказывается до мурашек знакомой, пережитой и тобой тоже. По крайней мере, теми, кто жил свое детство в СССР. Ходил в советский детсад, в советскую школу, не обязательно интернатскую.
Право сильного, звериные законы детского коллектива, полное бесправие и беспомощность детей перед старшими, нищета, побои воспитателей, учителей, однокашников — всего этого героиня «Интернатских рассказов» хлебнула сполна. И, наверное, не выжила бы, если бы не обладала двумя суперспособностями — Рива необыкновенно выразительно читала вслух и умела передвигаться бесшумно. Что ее и спасло: с ней было веселей — интернатовцы требовали, чтобы после отбоя она читала им украденные у родителей книги, сплошь, кстати, порнографические, а когда становилось голодно, пробиралась вместе с такой же девочкой ночью в столовку за кусками хлеба, случайно завалившимися за батарею: «за каждый ночной поход мы находили хотя бы две корки с только чуть подъеденной серединой, а иногда везло и больше — попадались совсем целые, нетронутые куски». Но случались и провалы.
«Не всегда наши походы оказывались удачными: иногда мы все-таки попадались — свет фонарика в руке нянечки выхватывал из тьмы пятку или засекал мелькание белой майки в глубине коридора, — и тогда нас ждало долгое и мрачное наказание. Нас выставляли в коридор на полночи, в худшем случае — к стене, в лучшем — к окну, из которого дуло, но в которое зато можно было смотреть. Запрещалось одеваться: нужно было стоять босиком и в одних трусах. Как только нянечки уходили продолжать обход на других этажах, наши одноклассники выносили нам полотенца, чтобы мы могли хотя бы какую-то часть себя прикрыть от холода. При приближении нянечек полотенце нужно было молниеносно отбросить в угол. Если замешкался — или заснул прямо стоя, — нянечка Нина Трофимовна этим же полотенцем, намоченным в воде и скрученным в узел, могла отхлестать до синяков».
Кошмар? Не без того. Так бы и продолжалось, если бы однажды миссионеры-американцы, чудом просочившиеся в интернат, не открыли девочке — просто своей уважительной манерой общаться, что у нее есть право сказать маме «нет», и у нее, всеми битой беспризорнице в обносках, есть чувство собственного достоинства. И в одиннадцать лет Рива все-таки вырвалась из интернатской тюрьмы в неуютный, не прибранный, но дом с собственной кроватью, в московскую квартиру, в которой жила ее мать, самоотверженно служившая делу свободы и демократии, но совершенно не умевшая обращаться с ребенком. Ребенок рос сам, заплетал себе косматую косу, ездил в библиотеку, менял школы, потому что все обязательно кончалось тем, что однажды одноклассники сообщали Риве, что завтра ей лучше не приходить — изобьют до смерти.
Невероятно, но у этой трагической истории — счастливый конец.
Рива не заболела, не пропала, не погибла. Она поступила в Московский государственный университет, по собственной воле и выбору, отучилась на русском отделении, а вскоре уехала из России из-за угроз ее безопасности, которыми шантажировали ее мать, — кто и почему угрожал, на это в книге даны лишь глухие намеки, дело, впрочем, происходило в конце второй чеченской войны.
Оттого ли, что все это написано с образцовой языковой точностью, с вспышками шуточек и иронией, оттого ли, что нет здесь никакой фальши, только правда, а может, потому, что ни одного из участников событий героиня не осуждает: ни нянечек, что били мокрым полотенцем, ни безграмотных учителей, ни зверенышей-интернатовцев, ни мать, которая отдала ее на все эти страдания, — но обе книги оставляют ощущение надежды и веры в ненапрасность усилий.
Что осуждать заложников: мать героини воспитали в эпоху, когда гораздо важнее бороться, а «не дружить и любить»; как многие советские люди, она просто не умела жить частной негероической жизнью. Полуголодные дети сами постоянно подвергались насилию и несправедливости, у кого им было учиться великодушию?
«Мне хотелось показать механизмы насилия на самом невинном объекте — равно способном и продолжить цепочку насилия, и прервать ее», — пишет Рива Евстифеева в конце «Инернатских рассказов». У Ривы получилось. Значит, шанс не только выжить, но и просто жить у нас все-таки есть. ]]> Tue, 18 Mar 2025 08:06:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/18/strakh-skrepa-epokhi-tiranov https://gorby.media/articles/2025/03/18/strakh-skrepa-epokhi-tiranov Александр Афиногенов. Фото: архив.
В 1931 году на сцене МХАТа прошла премьера пьесы «Страх» молодого драматурга Александра Афиногенова.
Главным героем пьесы был профессор Бородин, руководитель Института физиологических стимулов, который после многолетних опытов на кроликах приходит к выводу, что человеком руководят четыре стимула: страх, любовь, ненависть и голод. Профессор утверждал, что советская система управления работает только на страхе. .

«Б о р о д и н. Страх… Восемьдесят процентов всех обследованных живут под вечным страхом окрика или потери социальной опоры. Молочница боится конфискации коровы, крестьянин — насильственной коллективизации, советский работник — непрерывных чисток, партийный работник боится обвинений в уклоне, научный работник — обвинения в идеализме, работник техники — обвинения во вредительстве. Мы живем в эпоху великого страха. Страх заставляет талантливых интеллигентов отрекаться от матерей, подделывать социальное происхождение… Страх ходит за человеком… никто ничего не делает без окрика, без занесения на черную доску, без угрозы посадить или выслать. Кролик, который увидел удава, не в состоянии двинуться с места — его мускулы оцепенели, он покорно ждет, пока удавные кольца сожмут и раздавят его. Мы все кролики…»
По ходу пьесы профессор старается доказать всем своим собеседникам и противникам правильность своих выводов. Но через какое-то время он оказывается в ОГПУ, что выглядело для тех лет очень реалистично. Проведя там некоторое время, профессор Бородин осознает ошибочность своих взглядов. Он внезапно прозревает и видит: вокруг него идет классовая борьба, и под разными личинами действуют враги. Профессор отрекается от своих неверных суждений.
Зрители тех лет могли догадываться, что автор намекал на высказывания физиолога Ивана Павлова, позволявшего себе прямо говорить о советской системе, построенной на страхе и насилии.
В 1929 году, выступая на юбилее Сеченова, Павлов сказал: «Введен в устав Академии параграф, что вся работа должна вестись на платформе учения Маркса и Энгельса. Разве это не величайшее насилие над научной мыслью?.. Прежняя интеллигенция или истребляется, или развращается… Мы живем в обществе, где государство — всё, а человек — ничто, а у такого общества нет будущего, несмотря ни на какие Днепрогэсы».
Литераторы реагировали на пьесу по-разному. Главный редактор «Нового мира» В. Полонский записал после премьеры в дневнике.

«[Пьеса] интересно задумана. Сделана с талантом — но все же есть идеологические неувязки. Когда профессор Бородин (Леонидов: замечательно играл) говорит контрреволюционные речи — часть публики аплодирует.
Не таланту, конечно, а именно контрреволюционным речам… В публике — много «старушек» и «старичков», как их изображали на сцене. Афиногенов — совсем молод… слишком много «психологизма». Совсем в старых традициях МХАТа.
В этом смысле Афиногенову есть еще, с чем в себе бороться»
(см. сноску 1).
Несмотря на правильный финал (профессор раскаивался в своих заблуждениях), слово «страх» попадало в самый нерв советской системы и вызывало у зрителей сочувствие к заблудшему профессору Бородину, не разглядевшему всей сложности классовой борьбы.
Удивительно, что Афиногенов вслед за «Страхом» решил написать пьесу «Ложь». И это слово вновь выражало суть происходящего. Видимо, чувствуя это, Афиногенов отослал пьесу Сталину, который читал пьесу «Страх» и даже позволил ее ставить на сцене. „

Афиногенов не был оппозиционером, он просто хотел помочь партии и ее вождю искоренять отдельные недостатки новой советской жизни. Русский физиолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии или медицине Иван Павлов в деревне Колтуши. Фото: Рафаил Мазелев / ТАСС.
В пьесе «Ложь» показаны крупные начальники завода и их жены, которые думают одно, говорят другое, делают третье и никак не могут разобраться в текущем моменте. Так, например, одному из героев выделяют некую сумму на строительство цеха, но назначают сроки, с которыми он не в силах справиться, что грозит обвинением во вредительстве или саботаже. Он начинает изворачиваться и лгать своим начальникам. Разумеется, все они (лгущие и изворачивающиеся) — отрицательные герои. Вот слова одного из них: „

«Я не думаю, а цех строю. Думать должны вожди… Последний раз думал… дай бог памяти, когда НЭП стали сворачивать, к колхозам переходить. Тут и задумался, а потом прошло».
Нельзя было отказать Афиногенову в умении слышать язык современности. Героиня по имени Нина объясняет своему знакомому, старому партийному работнику с характерной фамилией Рядовой:

«На собраниях они и лозунгам аплодируют, а дома им оценку дают другую. А мы себя успокаиваем — это и есть новая жизнь, нас хвалить надо и красивые слова писать, портреты, ордена — и все напоказ, для вывески… Есть ли теперь убеждения крепкие? Чуть кого тронь, сейчас за спину, отмежуются, промолчат, правду в песок зароют — лишь бы совсем усидеть. Скажите тем, кто ведет нас, чтобы они не обольщались славословиям…»
Так она разоблачает двурушников и приспособленцев. Здесь мы ясно слышим будущие реплики советских застойных пьес 70-х годов.
Некоторыми героями ложь рассматривается как боевой прием, как «обман» на фронте, как прием военной стратегии. Отрицательный персонаж Накатов говорит: «Вся страна обманывает, ибо она сама обманута». Но положительная героиня Нина его разоблачает.
Сталин серьезно поработал с рукописью Афиногенова. Сначала он даже пытался ее редактировать, но вскоре отказался от этой попытки. «Почему-то все партийцы у Вас уродами вышли, — писал вождь Афиногенову, — физическими, нравственными, политич [ескими] уродами (Горчакова, Виктор, Кулик, Сероштанов). Даже Рядовой выглядит местами каким-то незавершенным, почти недоноском» (см. сноску 2).
Горький же написал Афиногенову, к которому относился почти как к сыну, что пьеса очень важная и нужная, но показывать ее можно только в узком кругу проверенных партийцев при отсутствии посторонних. „

После встречи с вождем молодой драматург сам отказался от постановки пьесы, которую уже готовы были ставить 300 театров.
Конечно же, он поверил опыту старших товарищей, и ему казалось, что он плохо разобрался в текущем моменте.
Афиногенов был настоящим любимцем власти. Он мог позволить себе писать оригинальные пьесы, встречаться с вождем, ездить к Горькому за границу. История его любви с американкой Дженни в несколько преображенном виде легла в основу сценария фильма «Цирк» Григория Александрова. Американская танцовщица Дженни Марлинг, увлекавшаяся танцами в духе Айседоры Дункан, приехала из Калифорнии со своим первым мужем на театральный фестиваль в Советскую Россию. Гостей принимал Афиногенов, между ним и Дженни возникла пылкая любовь, приведшая к тому, что американка осталась в СССР и, спустя время, вышла замуж за Афиногенова. Это обстоятельство никогда не ставилось ему в вину. Дженни спокойно жила в СССР. Максим Горький и Генрих Ягода. Фото: Википедия.
В 1933 году с группой писателей Афиногенов отравился на Беломорканал, после чего по мотивам встреч с заключенными написал пьесу «Портрет» о перековавшейся уголовнице. Но и эта пьеса не пошла в театре.
Афиногенова, как и его товарищей по РАППу (Российской ассоциации пролетарских писателей), связывали отношения с чекистами, которых они воспринимали особым рыцарским орденом, борющимся за создание нового человека. После поездки на Беломорканал НКВД помг Афиногенову построить в Переделкине дачу и выделил квартиру в центре Москвы. Драматург был выбран в оргкомитет Союза писателей и участвовал в подготовке к Первому съезду. В его жизни все было хорошо. Но в конце 1936 года счастливая звезда Афиногенова внезапно закатилась.
Журнал «Театр», № 2 за 1937 год
«Советская общественность разоблачила политически вредную деятельность Афиногенова… Запутавшись в своих троцкистских связях, А. Афиногенов в ряде своих пьес извращал советскую действительность».
С ним произошло то же, что и со всей верхушкой РАППа — с Леопольдом Авербахом, Владимиром Киршоном и другими рьяными литературными опричниками. Близость к власти, к чекистам и в первую очередь к наркому НКВД Генриху Ягоде превратила литераторов из любимцев в жертв сталинского террора. Они всегда были верными «сторожевыми псами партии», много лет травили так называемых писателей-попутчиков и никогда не действовали по собственной воле. Именно поэтому они не понимали причин обрушившихся на них несчастий. Ни покаяния на собраниях, ни попытки утопить своих собратьев — ничего не помогало.
Афиногенов был самым безобидным из них; он был очень молод, искренен и в рапповских погромных процессах участвовал мало. Однако вместе с товарищами голосовал на собраниях и участвовал в чистках. Руководство РАПП. Конец 1920-х. Фото: Википедия.
Потрясенный и уничтоженный морально, оставшись один на один со своим горем, он день за днем фиксировал в дневнике события внутренней и внешней жизни. Записывал и смиренно ждал ареста. Сетовал на свою беспечность.
Из дневников Афиногенова
«1929–1936. Начало с «Чудака». Головокружительный успех! Сталин жмет мне руку. Сразу стал заметен, сразу рапповцы обратили внимание, сразу в водоворот литературщины… О если б это время вернуть назад и исправить все, что безвозвратно утеряно. Проходит время в суетне и толкотне.
Потом «Страх» — новый триумф. Я уже признан. Заграница. Кружится голова от успехов. Я теряю себя, порчусь на глазах и не могу остановиться. Слишком заманчива карусель. Головокружение. Отрыв.
«Ложь», «Портрет», «Далекое», «Салют», «Великий выбор»… 1937. Сброшен наземь. Плевки и харкотина клеветы на лице. Едва не сошел с ума. Уехал в Ленинград, чтобы покончить с собой.
Решение жить. Начало нового этапа жизни».
5 апреля 1937 года он рассказывает о том, как постепенно тает круг друзей.

«Одиночество! Молчит телефон. Вчера были Берсеневы, Бирман… Говорили, утешали… да, конечно, хорошо, но уже нет к ним ни теплоты, ни привязанности, только усталость… Они испугались, как кролики, они все эти дни прижали головы вниз и молчали… Ведь все уже думали, что я арестован, препровожден в тюрьму, говорят, в немецких газетах уже писали об этом, да и на собрании поговаривали — что-то не ходит Афиногенов, наверное, он там же, где Авербах…»
29 апреля тон его записей решительно меняется:

«Дни великого очищения! Чем злее и страшнее слова по моему адресу, тем больший подъем духа. Совсем не страшны слова, совсем не злые люди, они говорят правильно со своих точек зрения, я же сам для себя произнес гораздо более жестокий приговор, и потому приговоры людей уже не пугают меня теперь».
У Афиногенова возникает мысль, что все нападки даются как испытание, которое он должен с честью пронести. Очиститься перед товарищами? Перед партией? Хорошо, что его оставили в одиночестве, теперь он должен по-другому думать и писать.

«Но так или иначе это совершено — я положил себя под нож, я взрезал не только желудок, но и сердце, я умертвил себя во мне — и потом совершилось чудо, — уже не надеявшийся ни на что, кроме гибели физической, уже приготовивший себе эту гибель, — я понял и увидел вдруг начало совсем нового, нового «я» — далекого прежних смут и сует, «я», возникшего из тумана всего лучшего, что во мне было когда-то и что потом заглохло, пропало — испарилось».
Но все попытки спастись очистительными мыслями невозможны. 30 апреля после очередного писательского собрания, где его унижали и требовали себя оболгать, он записывает:

«За что меня смешали с грязью и спустили с лестницы? За что меня еще будут мотать и мучить, спрашивать и не верить, требовать правды, хотя большей правды, чем я уже сказал им, — вообще нет в мире! За что все это?
Только за то, что я был несколько лет знаком с Ягодой. И считал это знакомство честью для себя и равнялся по людям, которых видел там, и был совершенно уверен, что уж там, в доме Ягоды, не может быть никого, кто подвел бы политически или как-нибудь еще! Ведь там принимались только самые проверенные, самые близкие и все самые знатные и большие люди… Среди них, у них учился я преодолевать свое интеллигентское отношение к людям остальным… Многое мне не нравилось, но ведь это же были стражи государственной безопасности!
А кто, кто отказался бы от чести быть принятым у Ягоды? Фарисеи и лжецы все те, кто кричит теперь — распнись, кто смеется надо мной, над моими искренними сомнениями и словами. Им все равно, они смеются и злорадствуют, они выискивают новые и новые подробности, несуществующие и грязные — они уже видят меня втоптанным в землю и мертвым и рады этому, а я спрашиваю себя все чаще: за что? И не нахожу ответа.
Неужели у нас можно судить человека и уничтожать его за то, что он не знал истинной сути народного комиссара внутренних дел, грозы всех чекистов, человека, который знал все про всех? Неужели поэтому теперь надо бить и бичевать себя? Несправедливо и тысячу раз неверно!
Неужели за то, что я знал Авербаха, не зная его сущности, надо меня распинать и кричать мне, что я протаскивал свои пьесы, дрянные и пошлые? Ну хорошо, пьесы я протаскивал. Но ведь они шли по пятьсот раз — неужели зрители ходили и платили деньги только затем, чтобы посмотреть на пошлую пьесу? Неверно это, тысячу раз неверно!»
Страх, о котором он когда-то писал как о чем-то отдельном от себя, уверенный, что исправление ошибок может изменить судьбу приговоренного, теперь заполняет все пространство вокруг него. Он видит, что страхом полны его товарищи, его соседи, актеры, он сам. Но признаться себе в этом не может.
Его вызывают на очередное собрание, где писатели требуют отвечать им на вопросы как настоящему преступнику.
I. Вопросы Афиногенову и Киршону вместе: Где именно и для каких целей расставлялись подпольной организацией РАПП свои люди? Фамилии этих людей? Как были организованы взаимоотношения с руководством театров с целью обеспечения постановки своих пьес? В частности, при каких обстоятельствах был поставлен в МХТ им. Горького «Хлеб» Киршона, в МХТ 2 — «Суд», в чем заключалась порочность пьесы «Ложь» Афиногенова, почему и как он сопротивлялся ее запрещению, каким образом в главные рецензенты конкурса, на котором была премирована пьеса Киршона «Чудесный сплав», попал Пикель, какую роль играл здесь Литовский? Как подпольная организация РАПП организовала хвалебную критику для пьес своих членов? Как подпольная организация РАПП организовала связи с толстыми журналами и какую роль в этом играли Ермилов и Гронский? Что это за «литературный салон» Ягоды, с какими целями он был организован и какими средствами проводил свою политику? Перечислить ВСЕХ, входивших в подпольную организацию Авербаха, и ВСЕХ, оказывавших помощь и выполнявших отдельные поручения этой организации. Какая связь была у этой организации на музыкальном и кинематографическом фронтах: как и через кого именно там проводилась троцкистская работа?
II. Вопросы Афиногенову: Рассказать подробно и точно, от каких именно «неприятностей» он искал защиты за спиной б. генерального комиссара госуд. безопасности Ягоды? Какую именно поддержку оказывало ему «окружение» Горького во главе с Крючковым и почему он так дорожил этой поддержкой?
Ответ Афиногенова:
Вношу следующие поправки в ход и освещение в печати собрания драматургов, касающиеся меня.
Я вернулся из заграничной поездки в конце августа 1933 года и ни в каких нелегальных собраниях, посвященных сопротивлению решению ЦК ВКП(б) о литературе, я не участвовал, равно как не подписывал никаких антипартийных документов, писем и резолюций. В. Катаев обвинил меня в проталкивании административным путем своих пьес на сцены советских театров. Прошу опросить директоров тех театров, где мои пьесы шли: была ли хоть какая-нибудь тень давления административного, морального и другого с целью принятия моих пьес? Все они ответят отрицательно. Категорически отрицаю какое бы то ни было участие в «расстановке авербаховских сил» в литературе, равно как и предположение, будто я знал об авербаховских планах подобной расстановки сил» (см. сноску 3). Афиногенов и Дженни Марлинг. Фото: архив.
Афиногенова исключили из рядов ВКП(б) и из членов Союза писателей СССР. Квартиру в Москве отобрали, осталась только дача в Переделкине, где он теперь жил постоянно.
20 мая он подводил итог тем страшным дням:

Из дневников Афиногенова:
«Итак — исключен.
Вчера на заседании партгруппы я выслушивал хлесткие унизительные слова. Фадеев с каменным лицом обзывал меня пошляком и мещанином, переродившимся буржуазным человеком и никудышным художником. Он говорил как непререкаемый авторитет, и не понятно было, откуда у него бралась совесть говорить все это? Разве только от сознания, что у самого все далеко не чисто и сейчас твердокаменностью своей надо поскорее отгородить себя от возможных подозрений и послаблений. Печально. И прежде всего для него печально как для человека и писателя…
Я встал и вышел в мертвой тишине, неловкой от совершившегося, потому что не один, наверное, думал про себя о несправедливости сделанного, но вместе со всеми голосовал за исключение, ибо так надо. Почему надо? Трудно сказать, такая уж волна идет, но так надо.
На дворе сел в машину, закурил, поехал медленно, соображая, что произошло… И сразу снова сошло на меня успокоение и почти радость — я ведь не виноват ни в чем, я это знаю, значит, нельзя унывать от того, чтобы тебя тоже подмели новой метлой какой-то странной паники, охватившей вдруг и Ставского, и Юдина, и Фадеева, и всех, кто сейчас сохранил себя ценой бешеной клеветы и лжи на других, виноватых совсем не в том, что им приписывали и вешали.
Ехал медленно, смотрел на уличную бурную жизнь, в Москве живет четыре миллиона человек, они спешат и радуются жизни, им нет никакого дела до того, что происходит в накуренной комнате по улице Воровского, 52, и тебе должно быть легче от сознания того, что ты один из этих четырех миллионов. И так как люди, сидящие в контрольной комиссии, тоже далеки от литературных склок, то и они разберутся, поймут и восстановят рано или поздно». „

В эти дни Афиногенов начинает писать в дневнике необычную пьесу — «Первый допрос». Шаг за шагом он представляет, как будет происходить его арест, приход к следователю, допрос.
Это все неслучайно, каждый день в Переделкине идут аресты. Он наивно представляет допрос как разговор Раскольникова и Порфирия Петровича. Реплики напоминают скорее разговор с психоаналитиком, нежели с лубянским следователем.
Из текста пьесы «Первый допрос»
«Я чувствовал, как меняюсь сам, — говорит герой следователю, — теряю прежних хороших и простых друзей, все больше становлюсь похожим на Киршона, характер которого всегда меня отталкивал И вот случилось это, когда был суд у Киршона с бывшей женой из-за детей, тогда мы разорвали наши отношения и меня перестали приглашать к Ягоде. Сначала мне это страшно было — очутиться в немилости у наркома внутренних дел, это, знаете, не так просто… Но потом я увидел, что кроме этого наркома есть еще вся страна, партия, люди другие — и вздохнул свободнее и легче…» Владимир Киршон. Фото из следственного дела, 1937 год.
Любые прогулки по дачному поселку Переделкино для Афиногенова заканчиваются одинаково. Встреченные на улице писатели отворачиваются от зашельмованного драматурга. И только один-единственный человек всегда здоровался и приглашал его к себе в гости. Это был Борис Пастернак.
При встрече они свободно говорили обо всем на свете: о Шекспире, об искусстве и даже о возможном аресте. Афиногенов с удивлением узнал, что Пастернак не слушает радио, не читает газет.

«Пастернаку тяжело, у него постоянные ссоры с женой. Жена гонит его на собрания, она говорит, что Пастернак не думает о детях, о том, что такое его замкнутое поведение вызывает подозрения, что его непременно арестуют, если он и дальше будет отсиживаться… Но он, даже несмотря на это, не может ходить на собрания только затем, чтобы сидеть на них. Он не может изображать из себя общественника, это было бы фальшиво…»
Пастернак рассказывает своему молодому знакомому о смерти Льва Толстого, о переводах, о немецкой литературе, о жизни в Германии. О том, что есть особая свобода писателя быть независимым от мнения людей, власти. Афиногенов вдруг с радостью отмечает в дневнике, что он благодарен судьбе за все, что с ним случилось, иначе бы он не узнал Пастернака. Не понял бы, что такое настоящий художник, который живет в согласии с самим собой, без страха.
Он решает, что, если его не посадят, он обязательно напишет роман о Пастернаке и противопоставит ему бывшего друга Киршона. Борис Пастернак в Переделкино. Фото: архив.
Из дневников Афиногенова:
24 сентября 1937 года. «Для романа — обязательно о двух человеческих типах: Пастернак и Киршон. Киршон — это воплощение карьеризма в литературе. Полная убежденность в своей гениальности и непогрешимости. До самого последнего момента, уже когда он стоял под обстрелом аудитории, он все еще ничего не понимал и надеялся, что его-то уж вызволят те, которые наверху.
Потом, уже после исключения, ходил с видом таким, что вот, мол, ни за что обидели человека. Он мог держаться в искусстве только благодаря необычайно развитой энергии устраивать, пролезать на первые места, бить всех своим авторитетом, который им же искусственно и создавался. Он был способен на все, если видел, что человек мешает либо ему, либо успеху его пьесы. Тогда даже первый друг становился врагом, может быть, неоткрытым, но за кулисами начиналась обработка мнения — он пускал слухи, пожимал плечами, говорил намеками — всегда у неопытного простака ощущение, что этот-то уже знает, о чем говорить и кого бить.
А он не знал ничего особенного, но с годами укоренившаяся привычка властвовать в литературе, делать политику приводила к тому, что он уже не мог жить без интриг, разоблачений, склок и все чего-то хотел, все старался лезть выше — и притом с таким непогрешимым видом, который один вызывал у людей раздражение и ненависть. Он ходил в друзьях Ягоды, не скрывал этого, и перед ним трепетали и заискивали. Он до последних дней своих сумел быть другом Ставского, тот пытался его выгораживать, защищать, они вдвоем уже предали меня, решив «выдать на поживу массам», чтобы сохранить Киршона для драматургии».
И подводит итог тем трудным, но наполненным тишиной и смыслом дням. „

«Пастернак — неповторимое явление жизни, и как счастлив я, что могу быть близко с ним и слушать его часто».
Восходит к пониманию того, что свершилось с ним за этот год.
Из дневников Афиногенова:
4 октября 1937 года. «Умирают люди. Умереть придется и мне. Я уже умер, прежний. Как сквозь дым или густой туман, вспоминаю я о прежней жизни теперь. Ведь я был когда-то драматургом. Я же пьесы писал, и стоит открыть ящик шкафа, там увидишь их. Я ходил в театр, любил его, мог просиживать ночи на репетициях, и просиживал. Потом я попал под поезд, меня искромсало, и все обо мне забыли… Теперь живет другой человек, начинающий жизнь с самых азов, человек, осматривающийся впервые».
За ним не пришли с обыском, его не арестовали, не посадили, не расстреляли, как многих его товарищей. Ему дали прожить день за днем в сознании человека, которого покинул Страх. И почему-то ему дали прожить еще несколько лет, вернув его назад, в прошлое.
В январе 1938 года состоялся пленум ЦК ВКП(б), на котором было принято постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП (б) и о мерах по устранению этих недостатков». Шел разгром «ежовщины», и тем, кому удалось дожить до этих дней, стало чуть легче дышать.
Прочитав это постановление, Афиногенов записывает в своем дневнике:

«…Я прочел в этом постановлении свою историю, все, все мои мысли, мои бессонные ночи, мои думы о справедливости и неизбежно восторжествующей правде нашей великой партии — все они здесь, в строках ярких и простых этого исторического постановления! О, я не могу продолжать, я должен успокоиться. О, сердце бьется непривычно сильно, я хочу говорить с людьми, видеть их, всем сказать в лицо — вы видите, видите, мой пример, моя история записаны в этом постановлении, вот как работали враги, карьеристы, трусы и шкурники… вот как они истребляли и клеветали на людей, вот как они раскалывали ряды партии, так прямо и сказано в постановлении…»
7 февраля он записывает:

«Партийный билет у меня. Он лежит передо мной, я не могу налюбоваться и все стараюсь подметить в нем что-нибудь новое, какие-то изменения. Ведь девять месяцев он лежал где-то, девять пустых клеточек, нет, даже десять, с апреля прошлого года нет партийных взносов. Книжечка лежит такая же новая, и номер тот же самый: 0018929. И мой портрет, и росчерк, и все, все мое, прежнее, возвращающее меня в партию, в ее замечательную жизнь!
Я получил билет сегодня в семь вечера, секретарь, дававший его, улыбался и спрашивал: «Ну как? Чувствуете?»
Я сначала и говорить не мог, потом что-то пробормотал невразумительное. Но они и без того поняли. Все хотелось без конца жать им руки и благодарить за чуткость, за быстрое решение, за правду, найденную ими так скоро и полно…» „

Ему вернули все: партийный билет, должности, квартиру, возможность ставить пьесы и печататься. Конечно же, он не стал писать роман о Пастернаке и Киршоне, отправив свои замыслы куда-то вглубь сознания.
Но все-таки он написал в 1940 году очень необычную для тех лет пьесу «Машенька». Где не было никакой идеологии, пьеса получилась почти диккенсовская. Это была история о дедушке и внучке, наполненная юмором и лирической интонацией.
К академику Окаемову, привыкшему жить в одиночестве, вдруг приезжает внучка — Машенька, которую он никогда не видел. Он абсолютно не понимает, как с ней общаться и зачем она нужна в его давно сложившейся жизни. В конце концов выясняется, что они нужны друг другу. Что любовь человека к человеку — самое важное на свете. Что хорошие люди есть, и они должны помогать друг другу. Пьеса шла с невероятным успехом. Сцена из спектакля по пьесе А.Н. Афиногенова «Машенька» в постановке Театра имени Моссовета. Автор В. Малышев. Март 1941 года. Фото: Главархив Москвы.
С первых дней Великой Отечественной войны Афиногенов возглавил литературный отдел Совинформбюро. В сентябре 1941 года закончил пьесу «Накануне».
Смерть, которая нагнала его в первые месяцы войны, пришла почти случайно. 29 октября 1941 года Афиногенову понадобились какие-то документы, находившиеся на месте его службы на Старой площади близ Ильинки. В 6 часов вечера он прилетел в Москву из Куйбышева, в 7 часов оказался в помещении Информбюро в своем кабинете, где через минуту был убит взрывом бомбы, упавшей близ здания ЦК. В этот день в Москве не было больше ни бомбежек, ни обстрелов. Ему было тогда всего тридцать три года.
Пастернака невероятно взволновала внезапность этой смерти и тот «отложенный» конец Афиногенова, который не случился раньше, а произошел именно 29 октября 1941 года. В письме Корнею Чуковскому о смерти своего переделкинского знакомого он написал как о «событии странном и которое кажется почти вымышленным или подстроенным, по неожиданности, нарочитости и символической противоречивости».]]> Fri, 14 Mar 2025 16:37:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/14/samoopoznanie https://gorby.media/articles/2025/03/14/samoopoznanie Фото: Валентин Кузьмин / ТАСС.

(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КОЛЕСНИКОВЫМ АНДРЕЕМ ВЛАДИМИРОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КОЛЕСНИКОВА АНДРЕЯ ВЛАДИМИРОВИЧА.
Пафос перестроечной публицистики сегодня кажется многим наивным, тем более после всего того, что произошло со страной и миром в последующие годы и десятилетия. Мыслящий класс Советского Союза во времена Горбачева бросился жадно и горячо переоткрывать свою историю, и не только ее. Еще литературу, искусство, социальные процессы. Да и вообще всю свою страну, которая в сфере сознания, духа, материальной жизни была запретной и неизведанной, цензурируемой и самоцензурируемой terra incognita. Отсюда и тот шквал попыток изучения страны и самих себя. Самопознания и самоопознания.
В определенном смысле это был рецидив публицистического бума 1960-х, прежде всего заданного и оттепелью, и экономической реформой, и зарождением советской социологии, и вот этими попытками объясниться с самими собой. Канонический, ставший мифологическим тезис Андропова, мол, мы не знаем страны, в которой живем (это редуцированная формула более пространного абзаца, который он произнес с подачи спичрайтера, еще брежневского, Вадима Загладина), Юрий Владимирович, познававший мир на конспиративных квартирах КГБ, где он сам беседовал с разными людьми о жизни, мог адресовать самому себе. Советская власть на рубеже 1970-х законопатила любые попытки самоосмысления, а то, что таковым действительно являлось, — или пряталось в «катакомбах» и на подпольных семинарах, или получало гриф «секретно». И ведомство Андропова приложило к блокаде самосознания свою видимую руку.
«Новый мир» Александра Твардовского как настоящий общественный и даже в некотором смысле научный институт был разгромлен в начале 1970-го. Понадобилось больше полутора десятков лет, чтобы попытки самоанализа вернулись на печатные страницы. И с какой силой и мощью, с разных сторон — литературной, литературно-исторической, собственно исторической, экономической, этической, публицистической. Нация познавала саму себя с помощью толстых и тонких журналов и газет — такого внимания к слову не было никогда и уже, видимо, не будет. „

Тиражи росли, как цунами, а потом столь же обвально стали падать: период самопознания закончился, наступили суровые будни.
Прямо согласно утраченному марксистскому канону, бытие стало определять сознание, а материальное — возвышаться над духовным.
Но вот что удивительно: нация так и не разобралась сама в себе, а в наше время и вовсе отказывается от самоанализа, причем агрессивно. И когда читаешь публицистику 1960-х или литературную критику тех лет, которая прикрывала своим жанровым своеобразием намеки на крамолу, видишь настоящие попытки осмысления происходящего и происходившего со страной. И потому это — интересно. То же самое повторилось с публицистикой второй половины 1980-х, когда лучшие ее образцы становились событиями, влиявшими и на общество (из-за чего оно становилось гражданским, то есть мыслящим), и на государство. В результате общество постепенно в своем развитии стало в чем-то опережать это самое государство, увязавшее во внутренних политических компромиссах.
Осмысление настоящего начиналось с истории. Прежде всего, сталинщина и застой становились предметами анализа.
Наступило время журнальных публикаций и осмысления прошлого и настоящего средствами литературы и кино, пришло время и книжных сборников. Они были самыми разными, но тренд задали «синие» тома издательства «Прогресс» в серии «Перестройка: гласность, демократия, социализм», первый из которых — «Иного не дано» — читался едва ли не как манифест, хотя там содержался именно что серьезный разбор полетов советской власти.
Ловушка воинственного беспамятства
«Иного не дано» — за само название этот сборник критиковали и предлагали другое: «Иное дано». Исторически так и оказалось, что «иное» вернулось. Это возвращение означало регенерацию архаических способов управления и мышления, точнее, запретов на мысль. Заголовок оказался в чем-то родственным фукуямовскому «Концу истории», провозвестнику высшей стадии гуманизации человечества — отказа от коммунизма и тоталитаризма, возвращения в концерт демократических наций, разделявших гуманистические общечеловеческие ценности, включая отказ от войны. Потом наступил конец «конца истории», это и было возвращением фундаментализма, национализма, авторитарных практик. Что же хорошего в этом «ином»? .
Первый сборник увидел свет во второй половине 1988-го, в год зрелой перестройки, как раз тогда, когда сопротивление ей со стороны консерваторов уже стало открытым. В предисловии один из «прорабов» трансформации общества историк Юрий Афанасьев обозначал «взрывную силу и социально-политическую значимость современной советской публицистики». Он пожелал книге поскорее устареть: описываемые явления и события хотелось бы оставить в прошлом. Страна прошла и через трагедию, и через фарс. Третьей итерации уже не дано — это «против истории». Тогда казалось, что движение может быть только поступательным. О чем Афанасьев и писал: „

«…перестройка — это условие жизненности нашего общества. Иного не дано». Юрий Афанасьев во время работы Второго съезда народных депутатов СССР. Фото: Дмитрий Соколов / Фотохроника ТАСС.
Тираж сборника был огромным, по нынешним временам — просто непредставимым. Один только дополнительный тираж — 100 тысяч экземпляров. Звездный состав: берешь букву «Б», например, — а на нее среди авторов Леонид Баткин, Александр Бовин, Федор Бурлацкий, Юрий Буртин, властители тогдашних дум и, что не менее важно, эмоций. Сборник открывался статьей академика Татьяны Заславской, человека, копавшего глубже, чем на размер черенка лопаты. В тексте фоновым саундтреком звучала тревога за падение популярности перестройки.
Были в «Иного не дано» и републикации, в частности, прогремевшей на весь Союз статьи в «Огоньке» Юрия Карякина «Ждановская жидкость». Метафора была прозрачной: ждановской жидкостью когда-то забивали трупный запах, она хорошо рифмовалась с фамилией соратника Сталина Жданова. Трупное излучение сталинщины не отпускало общество. Отказ от безжалостной критики собственного прошлого Юрий Федорович проницательно называл «очернением будущего». Пройдет всего-то пять лет, и он произнесет еще одну фразу по итогам выборов в парламент 1993 — стикер для эпохи: «Россия, ты одурела!»
Серьезный разговор Глеба Павловского (кто бы знал тогда его судьбу интеллектуального демиурга путинизма, потом вставшего в оппозицию к Голему, к созданию которого он приложил руку и мозг) с его учителем, выдающимся историком Юрием Гефтером. В этом разговоре гуру отчеканил: «Воинственное беспамятство». И объяснил технологию выживания власти Сталина, которая пригодится и на будущее: это механизм «перманентной гражданской войны», искусственного создания чрезвычайных ситуаций, вечного боя с врагами, из-за которого нельзя расслабляться. В пандан к этому — не утрата даже, а уничтожение альтернативы. Нужен, говорит Гефтер, категорический запрет — запрет на катастрофу от незнания себя, от нежелания узнать себя в другом. Запрет на политический, национальный, социальный Чернобыль. Это ли не историк, являющийся пастернаковским пророком, предсказывающим назад. Но и предсказывающим вперед — все те риски, которые уже заложены в истории.
Реформа против «совершенствования»
Вслед за «Иного не дано», в начале 1989-го, сразу идет второй сборник, «Постижение», уже более предметный — здесь социология, социальная политика и даже не экономика как таковая, а «Экономическая реформа», целый раздел, в котором, в частности, публикуются либеральные (в современном смысле слова) экономисты Сергей Васильев и Борис Львин и деконструктор советской экономической системы и конструктор рынка Виталий Найшуль. Здесь же антропологи реальной жизни — Симон Кордонский и его ученик Сергей Павленко, изучавшие подлинное устройство повседневности. Здесь же — классики: демограф Анатолий Вишневский и социолог Юрий Левада. .
Социальная структура общества, отношения внутри него, прежде всего неформальные, административный рынок, рынок обмена нетоварными преимуществами (ресурсами, статусами, лимитами, приказами, реже — деньгами), удобный для всех, вся эта совокупность факторов «нейтрализовала» косыгинскую реформу: «Страна вступала в период застоя, т.е. динамичного равновесия между инновационными усилиями партии и руководства государства и консервативной инерцией социальной структуры». Это констатация Кордонского. Впрочем, кто, как не партия и руководство, создавали, а затем консервировали эту структуру.
Известные в то время экономисты Борис (пострадавший в свое время от властей) и Галина Ракитские отливают формулу экономики, доставшейся в наследство от вождей, в том числе сильно переоцененного Андропова: «1983–1984 гг. показали, что сложившаяся система не шла на радикальные перемены, все время сползала на «совершенствование», оставляющее нетронутой свою сталинскую сердцевину». Именно что сталинскую!
А что такое «радикальные перемены»? В сборнике есть статья, где Найшуль предлагает свою модель приватизации, потом ее назовут ваучерной: «…в отсутствие ясных представлений о контингенте перспективных собственников представляется социально и экономически оправданной продажа титулов собственности на специальные боны, розданные населению поровну и обеспечивающие равные для всех стартовые условия».
Васильев и Львин предупреждают: не получится сделать экономическую реформу «одновременно глубокой и мягкой». Мягкая — значит, с сохранением системы, которая эти же преобразования и блокирует. Отсюда вывод-предупреждение: «…радикальная реформа не может не быть жесткой».
«Он виноват. А мы?»
Вслед за социолого-экономическим «Постижением», тираж которого в силу профессионального и менее публицистичного содержания составлял 50 тысяч экземпляров, — снова стотысячник о «главном»: «Осмыслить культ Сталина», составитель — Хуан Кобо, известный в то время журналист, из тех самых детей, вывезенных из франкистской Испании. Снова созвездие имен — от Евгения Евтушенко до Андрея Синявского, исторические имена — Троцкий, Раскольников, Бухарин. В этих текстах следует искать объяснения того, что случится уже после сборника, даже тридцать и более лет спустя после него. .
Основа сталинского государства, по Леониду Баткину, «деклассированные люди, сбившиеся в стаю, в новый класс «руководителей». Феномен «выдвижения» кадров из низов формировал сталинское «люмпен-государство», у этих людей — «комплекс культурной неполноценности и дикарское тщеславие». Такой психологический подход многое объясняет — и в бездумном послушании, и в бессмысленной жестокости.
Лев Аннинский заглядывал в оборотную сторону Сталина: «вся правда» о нем — это мы». Те самые «мы», которые его поддерживали, его принимали, дали ему возможность проникнуть в кровеносную систему общества. „

«Не диктатура убийственна — убийственна ее почва. То, что порождает и держит диктатора…
Кто велит? Да сами же люди и велят. Сами себе. Их слабость, их конформизм, их блудливое нежелание рисковать — вот что концентрируется в диктаторе: они его лепят себе из собственной трусости, вывернутой в жестокость». Беспощадно точный портрет массовой психологии в авторитарных и тоталитарных режимах.
«Чего же хотело большинство? — продолжает задаваться вопросами Лев Александрович. — Соловков? Бараков? Голода? Чисток? Всеобщей слежки? Всеобщей лести, сотканной из ежедневного спасительного вранья и искреннего страха? Нет, конечно, хотели не этого. Хотели — выжить, спастись в сложившейся ситуации. А это все была плата». Простое и внятное объяснение всеобщей предустановленной покорности, выученной беспомощности, искусственной индифферентности. Присоединение к толпе, чтобы выжить. На выходе: «Квашня (термин Василия Гроссмана. — А. К.), масса, магма, тесто, поток, силища». В толпе, в массе человек ощущает себя сильным, но не созидательно, а разрушительно сильным — по отношению, прежде всего, к тем, кто от стаи отстал или позволил себе роскошь не присоединиться к ней. Снова и снова вопрошаем, как десятки лет назад: «Но откуда навербовались тысячи и тысячи доброхотов в систему, «оформлявшую дела», — это мы себе объяснили?» Нет, не объяснили, ускользнули не только от ответа, но и от вопроса, и потому вынуждены повторять этот вопрос и сегодня. «Он виноват, конечно. А мы?» Лев Аннинский. Фото: личный архив.
Об этой психологии большинства, стремящегося примириться с необъяснимым и опасным внешним миром, писали психологи Леонид Гозман (признан Минюстом РФ «иноагентом») и Александр Эткинд (признан Минюстом РФ «иноагентом»): «…большинство избирает иной путь защиты: психологический. Чтобы избегнуть страха и боли, достичь внутреннего равновесия, человек готов идти на глубокие и радикальные искажения реальности. Разделив с властью ее картину мира, человек обретает не только надежду на выживание, но, что гораздо более важно, возможность счастья».
Враги, враждебное окружение, враждебный Запад, любовь к опричнине — все это было, все это в дурной бесконечности воспроизводящиеся порочные круги русской истории и русского массового сознания. Для поддержания масс в постоянной мобилизованности, а значит, верности режиму, нужна война. Она не должна кончаться — в той или иной форме, — поэтому, как отмечал в сборнике Юрий Левада, Сталин больше всего боялся поступиться ситуацией «осажденной крепости»: после Великой Отечественной войны «он выбрал снова вариант для себя простой и привычный: изоляция, милитаризация, ксенофобия. Плюс, разумеется, освоение «трофейных» регионов».
О том, как сталинизм встроен в историю и как от этой встроенности трудно будет избавиться, писали философы Борис Орешин и Александр Рубцов (потом Александр Вадимович станет постоянным автором «Новой газеты», а один из его текстов, не потерявших актуальность, недавно был опубликован в «Горби»): «Прошлое — это, прежде всего, прошлое сознания — отзывается в будущем не так, как толчок локомотива передается через состав последнему вагону. Настоящее, как правило, испытывает иллюзию, что достаточно отцепиться от соседнего вагона, чтобы изолировать себя и от всех предыдущих инерций. Но в истории сознания прошлое непосредственно продолжается в будущем».
Орешин и Рубцов понимали сталинизм как срыв в архаику, масштабный антропологический регресс. Это и регресс идеологии власти, и следующего за властью массового сознания. Идеология носит практический характер, она адаптируется до уровня «массового учебника». При этом «цепь социальных катаклизмов — кризисов, войн и революций — уже создавала обстановку, в которой расшевеливались инстинкты первобытной агрессивности и снимались элементарные табу». Причудливым, но типичным для тоталитарных режимов образом соединялись консервативный, традиционалистский вектор и «вектор, идущий по линии эскалации революционного разрушения и насилия, экспансии все более маргинальных слоев общества».
Отказ от подвигов
Один из последних сборников, но не на узкоспециальную тему, а снова как итог проделанной историей работы — «Погружение в трясину»: анатомия застоя. Он был подготовлен в 1990-м, а увидел свет в 1991-м. Видно, как смещается читательский спрос — тираж уже 46 500 экземпляров, и это при снова блистательном составе, высочайшем уровне анализа и честности рефлексии. .
Наум Коржавин называет застой периодом «исторической задержки», но в то же время пишет о том, что в период 1965–1985 годов «потребность сознания была сильней, чем потребность сдерживать ее проявление». В этом и секрет, и противоречивость застоя как сравнительно вегетарианского времени. Застой, пишут Юрий Левада, Татьяна Ноткина и Виктор Шейнис, — кульминация и итог неэкономического хозяйствования, недемократического управления и идеологического двоемыслия. Ключевое слово — «стабильность». Основа стабильности — человек, который не столько хочет чего-то добиться, сколько боится потерять то, что есть, преступить, выбиться из ряда, встретить осуждающий взгляд. В социальной генетике, в отличие от биологической, приобретенные признаки наследуются.
Очень важна статья Виталия Найшуля, разобравшего на детали плановую экономику, адаптированную к военизированной экономической политике и крупным мегаломанским проектам. Усложнение и осовременивание экономической системы обессмысливает планирование — не справляется ни одна ЭВМ и никакая реформа по «совершенствованию» чего бы то ни было. Ресурс советской системы выработан, поднять экономику может только рынок. Однако — и это важное замечание, ведь на дворе 1991 год, — задержка реформы приведет к тому, что необходимые действия придется предпринимать наспех, а это вызовет последующую длительную нестабильность и разбалансированность экономики. Виталий Найшуль. Фото: Европейский университет в Санкт-Петербурге.
Владимир Пантин и Владимир Лапкин констатировали: «Сверхмощная индустриальная система работает… вхолостую (с нормальной, человеческой точки зрения), точнее, для загрузки и воспроизводства себя самой, по многу раз перерабатывая металл и другие материалы, чтобы произвести некачественные, не пользующиеся спросом (но одобренные планом), а иногда и просто вредные продукты». Этот вывод напоминает сравнение тогдашним директором Института народнохозяйственного прогнозирования Юрием Яременко советской экономики с древнеегипетской, с затратным и бессмысленным строительством пирамид.
Для интеллигенции в застойное время параллельное существование двух стилистических, именно стилистических, систем — казенной и частной — казалось абсолютно естественным, делал вывод в своей статье Вячеслав Глазычев, ставший спустя годы популярным комментатором действительности. И не следовало путать это явление с оруэлловским двоемыслием: «Например, «Битлз» и «Роллинг стоунз» — дома или на вечеринке, но еще не в ресторане, где строго блюлись правила реперткомов; живопись Сальвадора Дали — дома или в мастерской, но не в букинистическом магазине, где альбомы «неправильных» художников появились лишь с середины 70-х; социологические, социоэкономические, экологические сюжеты — на рабочих семинарах, но не на конференциях с утверждавшейся программой, и так далее, в бесконечность». К слову, как раз из таких полуподпольных семинаров и выросло в результате правительство реформ 1991–1992 годов… „

Диссидентам сочувствовали, но было, писал Глазычев, и «чувство некоторой досады: вот, вместо того чтобы тихо и настойчиво делать Дело, эти донкихоты вызовут дополнительную ярость властей, после чего работать станет еще сложнее».
Да, было и такое. Можно вспомнить интересный кейс времени начального застоя. Вскоре после ареста Андрея Синявского и Юлия Даниэля в 1965 году за публикации «антисоветских произведений» на Западе известная переводчица западной литературы Рита Райт-Ковалева случайно встретила на улице жену Даниэля Ларису Богораз, которая потом прославится выходом на Красную площадь в знак протеста против ввода советских войск в Чехословакию. Райт-Ковалева выразила неудовольствие Синявским и Даниэлем, но отнюдь не их взглядами: знаменитая переводчица, которой советский читатель был обязан первым знакомством, например, с Францем Кафкой и Дж. Д. Сэлинджером, считала, что из-за таких людей, как эти два литератора, в СССР ужесточаются цензурные ограничения и становится труднее продвигать в печать действительно важных западных авторов.
Статья Александра Лебедева, литературного критика и автора нашумевшей в силу проведения возможных параллелей с современностью биографии Чаадаева (ЖЗЛ, 1965 год), называлась «Пес с тобой, или Выгул собак в эпоху застоя». Лебедев разбирал социальную физиологию, психологию и философию застоя — в этот период выгул собаки становился своего рода способом несанкционированно мыслить и даже обмениваться мнениями с такими же собачниками.
«Консенсус застоя» известен: «вы делаете вид, что платите нам, мы делаем вид, что на вас работаем». Лебедев предлагал нестандартный взгляд на эту, казалось бы, циничную формулу — он ее оценивал как нонконформистскую: «На откровенную показуху, творимую верхами, низы ответили тем массовым, стихийным и даже не вполне осознающим себя пассивным саботажем… который так трудно пресечь, поскольку он не имеет признаков активного протеста».
Григорий Померанц разобрал детали застойной идеологии, имевшей многодесятилетнюю, если не многовековую, природу. Это имперское сознание. Цитаты из его адептов хорошо нам знакомы из нынешних ежедневных сводок новостей. Например: «США существуют за чужой счет — за счет нас и наших потомков, угрожая самому их существованию». Это не Владимир Путин, это Игорь Шафаревич, 1989 год. «Повышенная национальная обидчивость, переходящая в агрессивность, — подсознательно найденное средство сохранить чувство самоуважения, оставаясь рабом», — Григорий Соломонович всегда был мастером изысканных и ясных смысловых формул. «Человечество может спастись только отказом от подвигов» — как это точно. «Русскому не приходится бороться за внешнюю независимость (какой контраст с сегодняшними рассуждениями властей! — А. К.). Его гнетет свое собственное имперское государство. И освобождение народов от имперского гнета неотделимо от освобождения личности в России».
В целом, надо признать, этим и завершилась перестройка. И наступил тот самый «конец истории». История началась заново, и перестроечные сборники читаются как неотложный анализ происходящего с нами сегодня. Как социальная археология России 20-х годов XXI века.
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Wed, 12 Mar 2025 08:23:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/12/militarizatsiia-rossiiskoi-ekonomiki-bespredelna https://gorby.media/articles/2025/03/12/militarizatsiia-rossiiskoi-ekonomiki-bespredelna Фото: Роман Балаев / ТАСС.
На первый взгляд может показаться, что милитаристская машина России уже почти три года неудержимо несется по пересеченной местности через ухабы и заросли, не обращая внимания ни на что, включая натужное гудение на высоких оборотах отечественной экономики, превращенной в покорную и исполнительную служанку специальной военной операции.
Однако это впечатление обманчиво: экономические ограничения по-прежнему важны, причем и материально, и психологически. Более того, ограничения эти заметно сдерживают желаемый темп этого продвижения. Вообще, как ни удивительно, несмотря на очевидное различие с противником в масштабах, первое за много лет интенсивное ведение боевых действий для России оказалось очень чувствительным с экономической точки зрения мероприятием. Отказ от наследия Рюриков и Черномырдина
Впрочем, как выясняется, с теми экономическими проблемами, которые в первую очередь таргетировали и чаяли вскорости наблюдать во весь рост закулисные архитекторы санкций, можно худо-бедно жить.
Прежде всего, российский бизнес при разумном невмешательстве государства умудрился за ограниченное время сформировать альтернативную общепринятой систему внешнеэкономических отношений и расчетов. Страна кардинально развернула торговлю в неевропейских направлениях, отринув не только действовавшую испокон естественную гравитацию, но заодно и инфраструктуру, которая была выстроена для обслуживания наработанных от Рюрика до Черномырдина связей.
Лишенные возможности проведения сделок через свободно конвертируемые денежные единицы, отечественные компании за контуром санкций сумели организовать параллельное зазеркалье, где продолжили более или менее нормально рассчитываться, в частности, в рублях и других мягких валютах (конечно, дороже и кривее, но пока в терпимых пределах). „

Несмотря на ведущуюся третий год эшелонированную охоту на российский углеводородный экспорт и хваленый ценовой «потолок», лицемерие и жадность мировых элит, оказывается, гораздо сильнее заявленных принципов.
Несмотря на действующие объемные ограничения и снижение мировых цен на нефть, прошлогодние нефтегазовые доходы Минфина в рублевом номинале вышли практически на тот же самый уровень, что и в фантастическом по успешности в этом смысле 2022 году. Сокращение их доли в бюджете по-прежнему компенсируется опережающим приростом поступлений от остальной экономики (конечно, не нужно забывать про ползучее повышение налогов и сборов, которое все же еще не приобрело драматичных масштабов и форм). Так что даже на фоне взвинченных более чем вдвое военных расходов и изощренного антисанкционного приспособления финансовые власти, балансируя между приемлемыми темпами инфляции, курсом рубля и процентными ставками, пока ни на шаг не отступили от принципов минимального дефицита бюджета и стабильности банковской системы.
Внешние расчеты Источник: Банк России.
Первый предел милитаризации
Интересно, что самое жесткое ограничение для безудержной военной эскалации оказалось сегодня точно таким же, как и у российской экономики в целом, — это дефицит людей, квалифицированной и не очень рабочей силы. Мало того что сила эта должна быть весьма специфичным образом обучена и тренирована, она еще и может выбывать из строя достаточно быстро, и тогда ее нужно оперативно замещать новыми кадрами.
Личные смертельные риски, связанные с выполнением функций современного военнослужащего, который непосредственно участвует в боевых действиях, задают высокий базовый уровень рыночного вознаграждения за данный вид деятельности. Но при этом даже постоянное повышение входного подписного бонуса, как показала практика, вовсе не гарантирует устойчивого притока желающих заключить военный контракт. Так что неудивительно, что помимо стандартного механизма коммерческого найма на общедоступном внутреннем рынке труда военная организация прибегала к административному принуждению (частичная мобилизация), изыскивала рабочую силу за пределами России, а также задействовала сомнительный с юридической точки зрения инструмент асимметричного зачета требований государства к конкретным лицам (знаменитая амнистия для заключенных, вступивших в ряды военнослужащих).
Однако и здесь военная машина наталкивается на известные ограничения. Повторная мобилизация на пару-тройку сотен тысяч человек способна уже гораздо более болезненно, чем полтора года назад, ударить по социальному самочувствию миллионов людей и кадровому ресурсу экономики, а стало быть, ее совокупной производительности. Зарубежная рабочая сила успела продемонстрировать в целом свою невысокую боевую эффективность, а ее использование вызвало напряжение в отношениях с целым рядом пока еще не недружественных государств. В свою очередь, судя по имеющимся сведениям, количество доступных для контрактации лиц, отбывающих уголовное наказание, обмелело до такой степени, что пришлось сворачивать запланированное расширение сети пенитенциарных учреждений.
Бюджетные расходы Источники: SIPRI, Минфин России, Бюджет расширенного правительства, расчеты автора.
Второй предел милитаризации
Вторым существенным пределом милитаризации служит производственный аппарат военно-промышленного комплекса, включая мощности, технологии, комплектующие и те же самые квалифицированные кадры. Нужно было не только срочно вводить в действие, достраивать, оснащать старыми или гораздо реже новыми станками простаивавшие десятилетиями цеха, импортозамещать или доставать неведомо откуда не производимые в стране компоненты.
Опять же — пришлось также пылесосить общероссийский рынок труда, кратно повышая зарплаты и даже обустраивая переезд всем, кто потенциально мог встать к этим самым станкам, а затем — еще и отправлять работников трудиться в три смены. Тем не менее расширения наличного производственного потенциала на столь коротком временном горизонте невозможно физически добиться ни за какие средства, поэтому пришлось также расчехлить давно заплесневевшие советские запасы вооружений и военной техники образца прошлого века, в ряде случаев приостановить экспортные поставки оружия, а также начать активные его закупки у немногочисленных зарубежных союзников. Так что, „

если кто-то вдруг рассчитывает на сокращение оборонных расходов и производственной активности после долгожданной остановки активных боевых действий, то ожидания такие, скорее всего, наивны
— набравшей политическое влияние и инерцию военной организации нужно будет как минимум восстановить растраченные запасы.
Третий предел милитаризации
Третьим важным ограничением служат настроения людей. Милитаризация экономики для государств — участников интенсивного военного конфликта в современном мире неизбежно представляет собой чистый вычет из текущего национального дохода.
По изначальному замыслу, подобные эффекты должны были оставаться максимально незаметными с точки зрения качества жизни подавляющего большинства населения России. В голове у обычного нашего гражданина, как правило, далекого от персональной озабоченности тотальной борьбой с агрессивным блоком НАТО и от идеологии строительства самоедской «экономики сопротивления» по иранскому образцу, не должно появиться и малейшей тени мысли о кризисе и тем более — о связи негативных проявлений в своем материальном положении с военно-политической повесткой властей. В противном случае возникает не только социальная напряженность, но серьезным рискам подвергаются сами перспективы экономического развития, поскольку для его обеспечения в условиях действующих экспортных ограничений рассчитывать, кроме как на внутреннее потребление и инвестиции, не на что. И хотя в направлении ВПК была оттянута заметная часть людских, материальных и инвестиционных ресурсов гражданского сектора, последний должен тем не менее — на фоне санкционного и девальвационного сжатия доступного импорта — обеспечивать большую часть потребностей экономики в целом, и прежде всего — российских домашних хозяйств. Как ни странно, это обстоятельство способно сдерживать на нынешнем этапе фискальный, административный и даже, возможно, монетарный раж властей. Фото: Петр Ковалев / ТАСС.
Предлагаемый к распределению «пирог» должен хотя бы медленно, но устойчиво прирастать — иначе эфемерная иллюзия стабильности испарится. И отсюда следует категорический императив продолжения экономического роста. Причем не только в зоне, щедро подпитываемой бюджетными вливаниями «оборона плюс», но и за ее пределами, куда эти денежные потоки даже отдаленно не просачиваются. В противном случае высокую инфляцию как непременное фоновое обстоятельство перекошенной на милитаристский лад экономической структуры в условиях дефицита ресурсов сложно будет закамуфлировать и выдать за подлинный рост доходов занятой части населения. Кроме того, в текущей повестке будет постоянно значиться вопрос о способности государства обеспечивать своевременную и сколько-нибудь адекватную индексацию пособий социально зависимой части электората, на которой в основном зиждется устойчивость нынешней российской политической конструкции.
Ныне она вместе с ее военно-стратегическими устремлениями воспринимается обществом, включая академию и бизнес, как безальтернативная. Более того, по мере продолжения боевых действий их экономические обременения тоже все больше считаются неизбежными и, более того, нормальными. Инфраструктура прежней жизни — причем не только материальная, но и социально-профессиональная — ветшает и постепенно приходит в негодность. Ширятся и укрепляются коалиции, заинтересованные в сохранении уже не только политического, но и экономического статус-кво, — и коалиции эти включают в себя все больше мирных бизнесов, в частности, временно огражденных ныне от конкуренции или специализирующихся на преодолении искусственно созданных санкционных и антисанкционных ограничений.
Однако скованная многочисленными ограничениями экономическая система, даже выигрывая в «суверенности» и устойчивости к новым внешним импульсам, будет продолжать терять конкурентоспособность — в том числе и военную, какие бы ресурсы, выжатые из других сфер развития, на это ни тратились. Будучи настроенной на конфронтацию и исключенная из полноценного глобального взаимодействия, такая экономика скорее раньше, чем позже столкнется с полномасштабным системным кризисом, и выйти будет гораздо сложнее, чем из советского тупика. К сожалению, пожалуй, такую перспективу в первую очередь нужно обсуждать, говоря сегодня об экономических ограничениях политики. ]]> Tue, 11 Mar 2025 15:24:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/11/vse-sideli-a-on-stoial https://gorby.media/articles/2025/03/11/vse-sideli-a-on-stoial Александр Яковлев и Михаил Горбачев. Фото из открытых источников.
Воля к власти — пуще неволи. В ожидании неизбежной кончины Константина Устиновича Черненко сразу несколько деятелей партии и правительства рассматривались в качестве претендентов на пост генерального секретаря ЦК КПСС. Возраст некоторых из них колебался между 70 и 80 годами. И никто из них не понимал — это к вопросу об адекватности — что в случае победы в гонке кандидатов им придется всего лишь скорбно сопровождать кончину советского проекта. И еще не известно, кто из них первым ушел бы в мир иной — СССР или очередной геронтократ.
Во всяком случае, несмотря на то что и Секретариат ЦК, а иногда и Политбюро вел молодой секретарь Центрального комитета Михаил Горбачев, что указывало на его статус «кронпринца», среди желавших возглавить партию были и 79-летний председатель правительства Николай Тихонов, и московский партийный босс 70-летний Виктор Гришин, и 75-летний Андрей Андреевич Громыко, пересидевший множество вождей на позиции «мистера "Нет"» — советского министра иностранных дел. Из сравнительно молодого поколения в коротком списке оказался весьма активный и амбициозный глава ленинградской партийной организации Григорий Романов.
Анатолий Черняев:
29 сентября 1984 г. «Когда бываешь на Секретариате, наблюдаешь, как их ведет Горбачев, сердце радуется: возрождается настоящий партийный стиль ведения дел, отношений в верхушке, отношений в рамках партийной элиты и т.д.
10 октября 1984 г. Позавчера был в гостях у Григория Бакланова (писатель. — Ред.) Говорили о Горбачеве как продолжателе дела Андропова, который не знал, что мало ему отпущено, и поэтому медлил с решительными мерами».
«Заговор» африканистов и востоковедов
Впрочем, именно Громыко, хотя он и считал себя достойным кандидатом, честно высидевшим себе высокий пост, более или менее адекватно оценивал свои возможности, особенно в связи с возрастом и состоянием здоровья. О чем он и рассказывал своему сыну, Анатолию Андреевичу Громыко, директору академического Института стран Африки. Анатолий сыграл специфическую роль в формировании ситуативного тандема Андрей Громыко — Михаил Горбачев.
В конце 1984-го директор Института востоковедения Евгений Примаков вызвал коллегу Анатолия Громыко на разговор на Патриаршие пруды. «Сегодня на Патриарших будет интересная история!» — мог бы снова произнести свою хрестоматийную фразу Воланд.
Обсуждали, согласно мемуарам Анатолия Андреевича, возможных кандидатов в генсеки, в том числе амбиции (или их отсутствие) Андрея Андреевича. Потом был разговор Громыко-младшего и Александра Яковлева, уже вернувшегося из дипломатической ссылки в Канаду и занявшего пост директора ИМЭМО. Александр Николаевич считался человеком, близким к Горбачеву: когда-то Михаил Сергеевич посетил Канаду, и советский посол и секретарь ЦК достаточно откровенно поговорили о ситуации в СССР и необходимости изменений. Во время той же поездки в 1983-м Горбачев встретился с премьер-министром Пьером Эллиотом Трюдо. Яковлев уговорил премьера встретиться с членом Политбюро, представив его будущим первым лицом Страны Советов.
Анатолий Черняев:
31 октября 1984 г. «Вчера был на Секретариате ЦК. Горбачев в отпуске, после целого лета и осени, когда он вел и Политбюро, и Секретариат. Все ожидали, что теперь, временно, Секретариат будет вести Г.В. Романов — единственный, как и Горбачев, секретарь ЦК — член Политбюро, больше таких нет. Однако, к всеобщему изумлению, появился сам Черненко. Прежде всего — разительный контраст с Горбачевым — живым, умным, заинтересованным в том, что он делает…» Георгий Шахназаров:
«Быстрое по тогдашним меркам возвышение (кандидат, потом член Политбюро, ведущий поочередно с Черненко заседания Секретариата) укрепило убеждение, что вскоре на Старой площади воцарится новый лидер, свежие ветры расчистят затхлую атмосферу, грядут благотворные перемены. У нас в семье это для «конспирации» окрестили по Беккету «ожиданием Годо». Дома интересовались, как там Годо, обсуждали его шансы. Такое же настроение преобладало в цековских коридорах».
В конце 1984-го именно Яковлев возглавлял рабочую группу, которая готовила будущему Горби доклад для Всесоюзного совещания идеологических работников, где Михаил Сергеевич самим фактом основного выступления должен был обозначить свои лидерские амбиции. Причем формально над докладом, обычной бубнилкой, работали люди из отдела пропаганды под кураторством главы Агитпропа Бориса Стукалина и с визой секретаря ЦК Михаила Зимянина. Но Горбачев и здесь выиграл аппаратную борьбу: доклад был переписан его людьми, включая самого Яковлева, Наиля Биккенина, Вадима Медведева и Валерия Болдина. Вполне естественно, что многие в окружении Черненко в рамках дворцовой борьбы пытались торпедировать само совещание, кроме того, чувствовали себя уязвленными конкурентами помощники Черненко и консервативные идеологи вроде Ричарда Косолапова, тогдашнего главного редактора журнала «Коммунист». Но в разговоре с Черненко Горбачев необходимость совещания отстоял, а в доклад добавили в качестве отступного чуть больше славословий в адрес первого лица.
После этой «научно-практической конференции» „

Горбачеву, уже давно частично отвечавшему за идеологию, но не приравненному к такой ушедшей фигуре, как Михаил Суслов, было позволено переехать в сакральный сусловский кабинет. В партийной знаковой системе это означало безусловное укрепление позиций.
Из доклада Михаила Горбачева «Живое творчество масс»
на Всесоюзной научно-практической конференции «Совершенствование развитого социализма и идеологическая работа партии в свете решений июньского (1983 года) Пленума ЦК КПСС», 10 декабря 1984 года:
«Наш современник — человек возросшей культуры и образован­ности, с широким диапазоном духовных интересов, много повидав­ший и переживший. За плечами нынешних поколений — Октябрь­ская революция, индустриализация и коллективизация, Отечест­венная война, непростые послевоенные десятилетия. Человек, живущий и работающий в обществе с таким огромным социальным опытом, не приемлет упрощенных ответов на вопросы, чутко улав­ливает фальшь, порождаемую неумением или боязнью раскрыть реальную противоречивость общественного развития, истоки тех проблем, которые заботят и волнуют его. Говорить с ним мы обяза­ны только на языке правды, который не терпит обтекаемости, недомолвок, общих и ходульных фраз. Говорить всерьез, в равной мере избегая как завороженности успехами, замазывания упущений, так и смакования недостатков». Премьер Великобритании Маргарет Тэтчер и Михаил Горбачев. Фото: Boris Yurchenko / ASSOCIATED PRESS. „

Закрепил Михаил Сергеевич свой имидж будущей витрины СССР с человеческим лицом поездкой в том же декабре 1984-го в Великобританию, где он вместе с Раисой Максимовной обаял Маргарет Тэтчер, и тем самым дал понять Западу, что с ним можно иметь дело. ДОКУМЕНТ
Письмо Тэтчер, 1984 год
Анатолий Черняев:
7 января 1985 г. «Арбатов сообщил: отменен пленум по НТР, т.е. вопрос об НТР снят. То ли потому, что не хотят Горбачева в качестве докладчика, наказывают за его поездку Англию, то ли потому, что нечего сказать и невозможно сделать то, что будет сказано».
15 февраля 1985 г. «Был у Арбатова. Юрка убежден, что Громыко рвется в генеральные».
2 марта 1985 г. «Москва полна анекдотами и смехом, а западная печать карикатурами и статейками по поводу болезни Черненко… И конечно, «обсуждают», кто унаследует, у кого какие шансы: Горбачев, Гришин, Громыко, Романов».
Главы академических институтов сошлись на том, что от весомого слова Громыко и зависит, кто станет генеральным секретарем. Гонцы разошлись по основным игрокам. Анатолий сообщил отцу, что «академики» опасаются трансформации режима во что-то чрезмерно жесткое, с преследованиями и доносами. Надо продвигать прогрессивного кандидата. Сценарий такой: Громыко на правах старейшины выдвигает Горбачева на пост генсека, в обмен на что со временем получает позицию «президента» — председателя президиума Верховного Совета СССР. Когда уже Горбачев стал генеральным секретарем, его тогдашний помощник по международным делам, унаследованный от предыдущих первых лиц, Андрей Александров-Агентов жаловался на консерватизм МИДа, который еще возглавлял Громыко. „

На что Михаил Сергеевич, по воспоминаниям Александрова-Агентова, отреагировал: «Ты Громыко не беспокой, он еще нам будет нужен». Андрей Андреевич получил «президентский» пост в начале июля 1985-го.
«Чекисты поручили мне…»
В книге «Наедине с собой» Горбачев пишет о Громыко скупо: «Нас пытались сблизить». Вот «академики» и пытались. Интересен сам факт участия в этой комбинации именно директоров гуманитарных институтов Академии наук СССР. Они обнаружили способность к дворцовым интригам, но из высших соображений — вытягивания страны из застоя и кремлевского некрополя, куда ее неизбежным образом засасывало, поближе к Сталину у Кремлевской стены. „

Черненко умер 10 марта. Об этом Горбачева проинформировал академик Евгений Чазов, «ангел смерти», сообщавший каждому следующему генсеку о кончине предыдущего. И звонил он не кому-нибудь, а именно Михаилу Сергеевичу.
Еще ничего не было решено, а радар главврача Страны Советов четко указывал на преемника. В конце концов Горбачев был ведущим заседания Секретариата и Политбюро — к кому еще мог обращаться Чазов и кто еще мог собирать других «товарищей» на встречи высшего ареопага? Наброски Михаила Горбачева к художественному фильму о нем. Начало 2000-х гг. Источник: Архив Фонда Горбачева.
Заседание Политбюро было назначено на 11 вечера.
«Мне нужна была встреча с Громыко», — писал Горбачев. Как обычно бывает с мемуарами, о судьбоносных контактах помнят по-разному. Михаил Сергеевич вспоминал, что Громыко был в Шереметьево во время их короткого разговора, дочь Андрея Андреевича Эмилия помнила, что звонок раздался на их даче в Заречье: «Папа тотчас прошел в прихожую, надел пальто и выехал в город». Встреча Горбачева и Громыко состоялась за полчаса до начала заседания Политбюро. Договорились объединить усилия: «Люди ждут перемен».
На заседании не был решен вопрос о председателе похоронной комиссии — то есть, по правилам «гонки на лафетах», о будущем первом лице. Еще одно заседание Политбюро было назначено на 14 часов 11 марта, пленум ЦК — на 17 часов.
Союзником Горбачева был Егор Лигачев, которого пригласили в Центральный комитет на оргпартотдел в ранге секретаря ЦК из Томска в 1983-м. Это был весьма энергичный человек, ему было уже за 60, но по геронтократическим меркам он был молод, и в силу порыва к переменам вполне мог стать — и стал на первых порах соратником Горбачева. „

Никто тогда не задумывался о будущих идеологических разногласиях, причем принципиальных. Секретари крайкомов и обкомов замыкались на Лигачева. А они все были за перемены, то есть за Горбачева.
Между девятью и десятью часами утра 11 марта, по воспоминаниям Егора Кузьмича, ему позвонил Громыко с деликатным прощупывающим вопросом: «Кого будем выбирать генеральным секретарем?» Лигачев ожидаемо назвал Горбачева: «Знаю, что такое настроение у многих первых секретарей обкомов, членов ЦК». Егор Кузьмич предположил, что выдвинуть кандидатуру Михаила Сергеевича должен именно Андрей Андреевич.
Собралось Политбюро, Горбачев как председательствующий предложил решить вопрос о генеральном секретаре. Лигачев вспоминал: «…Громыко стоял. Все сидели, а он стоял! Значит, первое слово — за ним». Дальше все, в том числе и те, кто надеялся занять кресло генсека, поняли, что надо поддерживать именно предложение патриарха Громыко. „

Особенно очаровательным было выступление председателя КГБ Виктора Чебрикова: «…чекисты поручили мне назвать кандидатуру т. Горбачева на пост генерального секретаря». Против такого поручения не пойдешь…
Стенограмма заседания Политбюро 11 марта 1985 г. Архив Фонда Горбачева . . . .
Стенограмма заседания Политбюро 11 марта 1985 года.
Анатолий Черняев:
11 марта 1985 г. «В 14.00 объявили по радио. В 17 часов состоялся пленум. Горбачев объявил повестку дня: выборы генерального секретаря, и сообщил, что Политбюро поручило выступить с предложением по этому вопросу товарищу Громыко. Не Тихонову, который весь съежился и покраснел, когда это было объявлено, не Романову, не Гришину, которого, кстати, западная печать прочила в претенденты наряду с Горбачевым и Громыко. Этот последний вышел на трибуну и без бумажки стал говорить в вольном стиле. Когда он назвал Горбачева — зал взорвался овацией, сравнимой с той, которая была при избрании Андропова (и ничего похожего на кислые аплодисменты, когда избирали Черненко). Овация шла волнами и долго не успокаивалась». Георгий Арбатов:
«Весть о смерти К.У. Черненко застала меня в США, в Сан-Франциско, куда мы только утром прибыли с парламентской делегацией во главе с В.В. Щербицким (первый секретарь ЦК КП Украинской ССР. — Ред.). А вечером отправились в обратный путь. И у всех на уме было одно: кто станет преемником? Говорили вслух, говорили об одном: лидером должен стать М.С. Горбачев, и только он. И даже грозились: если что будет не так — выступить на пленуме ЦК. В Нью-Йорке, где мы должны были пересесть из американского самолета в наш, делегацию встречали представители Конгресса США, наш посол в США А.Ф. Добрынин и представитель СССР в ООН О.А. Трояновский. Когда мы сходили с трапа, они шепнули: «Пленум уже состоялся, генеральным секретарем избран Горбачев». И в делегации началось настоящее ликование». Георгий Шахназаров:
«Горбачев был избран не потому, что на него указал Андропов в своем устном завещании, переданном через Аркадия Вольского Центральному Комитету. Как известно, с этим завещанием поступили так же, как в свое время с ленинским, просто скрыли, вычеркнув соответствующую фразу из доклада на пленуме ЦК. И не потому, что коллеги признали в нем бесспорного лидера — в кругу сановных вельмож каждый считает себя подходящим претендентом на роль вождя. Горбачев был избран, потому что такова была воля не признаваемого официально, но реально существовавшего общественного мнения. Людям отчаянно надоело участвовать в позорном фарсе, который разыгрывал в течение многих лет своего правления пятизвездный Герой Советского Союза и Социалистического Труда. Одного этого было достаточно, чтобы категорически отвергнуть возможность избрания очередного старца. Ну а помимо того молва распространила сведения о Горбачеве как незаурядной личности, способной пробудить сонное царство, вдохнуть новую энергию в наш дряхлеющий партийно-государственный механизм».
«Ушел из жизни…»
Самое интересное, что Громыко уже однажды поддержал Горбачева, сильно заранее, возможно, интуитивно, в силу своего колоссального дворцового опыта, почувствовав даже не куда дует ветер, а в каком направлении дует легкий, но внятный сквозняк. По воспоминаниям помощника и спичрайтера Черненко Вадима Печенева, в феврале 1984 года, на первом же заседании Политбюро с новым генсеком после смерти Андропова, Константин Устинович настаивал на том, чтобы в его отсутствие заседания Секретариата ЦК, а иногда и Политбюро вел именно Горбачев. Возможно, он выполнял «завещание» Юрия Андропова, о котором, впрочем, известно только со слов его помощника Аркадия Вольского, — Горбачев должен был подменять еще и предыдущего больного генсека. „

А может быть, просто стимулировал конкуренцию в рядах высшего ареопага, притом что окружение Черненко никаких теплых чувств к Михаилу Сергеевичу не испытывало, и это было взаимно…
Но вот она, гонка преемников — против этого предложения нового, но уже заранее списанного в некрополь у Кремлевской стены вождя выступили именно Тихонов, Гришин и Романов. Глава советского правительства предложил вести заседания Секретариата по очереди. Итог дискуссии в этой закрытой части заседания Политбюро, на котором присутствовали помощники Черненко, включая Печенева, на свой лад подвел Громыко, представив свое предложение как компромисс: прав, мол, Константин Устинович, Михаил Сергеевич уже вел заседания Секретариата, у него это хорошо получается, пусть он пока временно и ведет, «а там видно будет, вернемся к этому вопросу позже». А спустя пару месяцев, свидетельствовал Печенев, состоялся сюжет из области «не так сели»: Черненко пересадил Горбачева на первое место за столом заседаний Политбюро по свою правую руку — тем самым символическим образом был сдвинут Романов.
На групповых фотографиях, которые делались для своих в дни заседаний Политбюро, например, в сентябре 1984 года, Горбачев неизменно стоит либо по правую руку от Черненко, либо по левую. И всячески жмутся к генеральному Тихонов и Гришин. Разумеется, в первых рядах Громыко и Устинов, ближайший друг Константина Устиновича. Скромно стоят в уголке помощники — свидетели больших событий: Аркадий Вольский, Виктор Прибытков, Вадим Печенев, незаменимый Андрей Александров-Агентов. „

Товарищу Романову нужно было пореже отправляться в отпуск: в те часы, когда решалась судьба страны после смерти Черненко, он опять отсутствовал в Москве, вроде бы отдыхал в Паланге — нашел, что называется, время и место. А Горбачев с Лигачевым действовали энергично и быстро, понимая важность фактора времени.
В ночь с 10 на 11 марта именно они не ленились организовывать всю работу. В том числе был вызван помощник Черненко Виктор Прибытков. Горбачев и Лигачев дали ему задание организовать бригаду «писарей» для подготовки обращения к советскому народу, некролога и прочих публичных бумаг в классическом для начала 1980-х жанре «ушел-из-жизни-верный-ленинец-выдающийся-деятель-человек-чуткой-души-большого-организаторского-таланта».
Анатолий Черняев:
13 марта 1985 г. «Словом, вступили в новую эру. Что-то будет? А ведь нужна «революция сверху». Не меньше. Иначе ничего не получится. Понимает ли это Михаил Сергеевич?»
17 марта 1985 г. «Со всех сторон — все довольны и рады, что — Горбачев. Вчера шофер, который вез меня, с восторгом рассказывал, как его ребята, шоферня, радуются, что у нас наконец настоящий лидер».
18 марта 1985 г. «Слишком захлебывающиеся упования и надежды! А ведь махина, которую надо сдвинуть, огромна, а соблазнов пойти по проторенному — уйма, а проблем, которые надо решить, и объективизированных уже препятствий к их решению — несть числа!»
«Медовый месяц» перестройки
Так «заговор академиков» перерос в «пакт Громыко–Горбачева». Новому генсеку нужно было формировать свою команду, укреплять ее знаковыми фигурами, чтобы было понятно, как он собирается действовать. Хотя идеологии перестройки в то время еще не было. Она формировалась на глазах, но не была еще отрефлексирована и ошлифована старыми и новыми перьями — от Александра Яковлева до Анатолия Черняева и Георгия Шахназарова, оказавшихся в идеологическом штабе Горби в «медовый месяц» перестройки, растянувшийся на первые месяцы и даже годы.
Было понятно: перемены в стране — это прежде всего перемены в партии, которая, по сути, и была равна государству.
Уже на апрельском Пленуме в Политбюро оказались Егор Лигачев, Николай Рыжков, Виктор Чебриков. Не сказать что большие демократы, но команда формировалась из того, кто был рядом, с Рыжковым связывались надежды на перестройку экономики. На пленуме Лигачев сидел рядом с Горбачевым как второе лицо. В мае важное аппаратное передвижение: вместо Клавдия Боголюбова, человека с тяжелой репутацией, самый важный, общий отдел ЦК возглавил Анатолий Лукьянов, знакомый Горбачеву со студенческих времен. Июнь — Александр Яковлев становится главой принципиально важного отдела пропаганды. В июле конкурент Горбачева Григорий Романов был выведен из руководящих органов и в 62 года отправлен на пенсию. „

В начале июля самый резкий шаг из всех возможных — министром иностранных дел стал Эдуард Шеварднадзе: полный разрыв матрицы советской дипломатии, заявка на новую внешнюю политику. Как раз тот момент, когда Громыко и получил свой утешительный приз, став главой Верховного Совета,
где его потом сменит Лукьянов.
А вот и явление Бориса Ельцина, понравившегося своей обкомовской хваткой Лигачеву: он становится зав. отделом строительства и секретарем ЦК. То есть Ельцин — член горбачевской команды мечты. И орудие генерального секретаря: в декабре первого года перестройки, 1985-го, снят с Московского городского комитета партии Гришин и назначен Борис Николаевич. Москва ликовала…
В феврале 1986-го помощником генерального становится Анатолий Черняев. В марте Вадим Медведев — секретарем ЦК. Сформирован идеологический штаб. Перестройка постепенно входит в стадию самоосмысления и более четкой постановки задач. Так недалеко и до размежевания либералов и консерваторов. Кто-то, как Ельцин, скоро начнет сольную карьеру. «Медовый месяц» заканчивается, но все полны оптимизма. Из выступления
Михаила Горбачева во время встречи в ЦК КПСС
с первыми секретарями некоторых обкомов партии, 16 октября 1985 г. (упоминаются и «ускорение», и «гласность», и «перестройка»):
«Главный замысел новой редакции Программы — вскрыть основные пружины развития социализма на современном этапе, показать необходимость ускорения развития нашего общества.
Возьмите такой, казалось бы, простой вопрос, как гласность. Люди, трудовой народ должны хорошо знать, что происходит в стране, какие трудности, какие проблемы возникают в работе. Только понимая это, массы будут нас поддерживать, выступать с предложениями, вносить вклад в общее дело. Ясно, что в связи с этими процессами необходима психологическая перестройка кадров.
Во многих случаях наши руководящие товарищи оказываются на высоте: умело перестраиваются, добиваются неплохих результатов. Но иногда перестройка не получается. И это мы, к сожалению, наблюдаем не только в среднем звене, но и среди первых секретарей обкомов и крайкомов. Думается, стремиться надо к тому, чтобы до предприятий доводились только общий фонд заработной платы и основные показатели производства. Все остальное коллектив должен определять самостоятельно, используя инициативу трудящихся, хозяйственную сметку, предприимчивость.
Сейчас часть министерств уже переведена на экспериментальные условия деятельности. Видимо, пора заканчивать эксперименты и переходить к новой системе управления в целом, к созданию комплексного экономического механизма».
Документ Тезисы к беседе Михаила Горбачева с Маргарет Тэтчер, прибывшей с визитом в СССР в конце марта 1987 года

«Посол Замятин (Леонид Замятин — генеральный директор ТАСС, зав. отделом международной информации ЦК, затем посол СССР в Великобритании. — Ред.) предупредил, что Вас интересует наша перестройка. Теперь налицо все предпосылки, чтобы объявить: «Больше социализма — значит, больше демократии». Пойдем далеко. Будем идти твердо и осмотрительно, не допуская резких колебаний, чтобы не расшатать корабль, и чтобы ни команду, ни пассажиров не тошнило». . .
Источник: Архив Фонда Горбачева. ]]> Tue, 11 Mar 2025 15:03:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/11/perestroika-kak-budushchee-v-proshedshem https://gorby.media/articles/2025/03/11/perestroika-kak-budushchee-v-proshedshem Начало 2025 года переполнено огромным количеством громких событий, по преимуществу связанных с международной повесткой. Складывается впечатление, что все внутрироссийские дела на этом фоне притихли, ничего судьбоносного или неожиданного не происходит: лишь то тут, то там чей-то бизнес национализируют, против кого-то из активистов и журналистов дело возбудят по экстремистской статье, кого-то задержат за комментарий в интернете или за возложение цветов где не надо. Власть сосредоточена по преимуществу на внешнем периметре событий, а общество окуклилось и топчется на месте в ожидании того, что будет дальше.
Топчется и потому, что от него не особо что-то сегодня зависит, и потому, что категорически не понимает, в какой стороне простирается будущее, что оно из себя может представлять, да и будет ли оно в принципе. Чтобы из тревожного, переполненного разнообразным непонятным сегодня начать хоть сколько-нибудь осознанное движение в некое завтра, надо это завтра хотя бы в общих чертах представлять. А вот с этим у россиян сегодня очень серьезные затруднения. Шествие демократических сил, Москва, 1990-й год. Фото: Дмитрий Соколов, Андрей Соловьев / ТАСС.
А было ли будущее?
В рамках Лаборатории будущего «Новой газеты» (совместно с «Левада-центром»*) мы проводили регулярные групповые беседы о будущем и о его возможных и желаемых образах в самых разнообразных комбинациях практически весь прошлый год. Мы говорили с учителями и автомеханиками, юристами и строителями, пенсионерами и предпринимателями, медсестрами и студентами. Мы говорили с совсем юными людьми и людьми, изрядно пожившими, с теми, кому нравится все, что происходит сегодня в стране, и с теми, кто категорически против нынешней генеральной линии, а также с теми, кому все абсолютно все равно. Мы говорили с родителями детей, которые уехали, спасаясь от мобилизации, и с теми, кто вернулся с фронта.
Сколько бы у них всех ни было разнообразных взглядов на те или иные аспекты их собственной и нашей общей сегодняшней жизни, как бы это ни оживляло и ни расцвечивало дискуссию о «сегодня», все моментально упиралось в стену, как только разговор заходил о «завтра». Порой наши расспросы встречались раздражением и возмущением: какое такое будущее, как о нем думать, как его представить, когда вокруг такое? И действительно, сегодняшние реалии отнюдь не способствуют развитию фантазии, а то, как внезапно по велению чужой воли все у всех в жизни переменилось три года назад, делает личное долгосрочное планирование вещью будто бы бессмысленной.
Выходит, не обрисовать нам, не описать, куда могли бы стремиться в своем ожидаемом будущем россияне? Не понять и не определить, чего они в нем могли бы хотеть, на что надеяться?
Немного поразмыслив, мы в нашей Лаборатории будущего решили: надо все же с людьми вести себя немного полегче. И вместо того, чтобы мучить их прямыми вопросами о том, что у них в будущем просматривается, спросить: „

а были ли в их жизни моменты, когда они это будущее представляли, когда могли его разглядеть? И если да, то когда это было и что им там виделось?
«Как это тогда называлось… гласность?»
Весь прошедший январь мы этим и занимались, разглядывая будущее из прошлого вместе с собранными нами группами, которые по традиции представляли разнообразный спектр российского общества — от тотального консерватизма до отчаянного либерализма. Но с одним существенным ограничением — все наши участники были людьми старше 40–45 лет. Важно, чтобы в обстоятельствах их прошлого все же было некое разнообразие, а не только монотонность последней четверти века. Все наши беседы включали базовую просьбу вспомнить то время в их жизни, когда они думали о будущем и легко (а возможно, и светло) могли его себе нафантазировать.
За парой редких исключений, когда упоминались семидесятые, с их предсказуемостью и притягательностью для тех, кто хорошо помнит мороженое по семь копеек, ответы разделились на две большие и практически равные группы: восьмидесятые, особенно их вторая половина; и самое начало нулевых, точка миллениума, когда человечество перебралось в новое тысячелетие, а Россия в новую политическую эпоху (хотя тогда никто этого и не знал). „

Про восьмидесятые получилось особенно интересно: их упомянули практически все как время, о котором есть что рассказать, как время, в котором почти всем мечталось о будущем, и эти мечты кажутся из сегодняшнего дня симпатичными.
Первая причина для этого очевидна — все наши собеседники были в то время по-разному, но молоды: кто-то был молодым родителем, иные только планировали семью, или были в студенческих романах и приключениях, кто-то только заканчивал школу. Молодость в предложенном контексте, конечно, добавляла специфических деталей в обсуждении того, чем, собственно, в наибольшей степени запомнился конец восьмидесятых нашим собеседникам. Упоминалось появление каких-то отдельных зарубежных товаров, фильмов, новых интересных телепрограмм, кто-то упомянул вместе и жвачку, и телепрограмму «Взгляд», и фильм «Асса» — как комплект ошеломляющей новизны в тогдашней повседневной жизни. Кто-то вспомнил, что именно тогда впервые прочитал Булгакова и Пастернака, а кто-то — свой (да и всеобщий) первый настоящий рок-концерт в Лужниках и открытие первого «Макдоналдса». А потом стали вспоминать и вглядываться глубже: прямая речь

Это такое время было, когда казалось, что все возможно. Все стало меняться быстро, помните? Даже какой-то съезд по радио транслировали, а мы его слушали, и это было необычно. Как это тогда называлось… гласность? Да, вот эта гласность пришла, стали все рассказывать и показывать, газеты разные стали появляться, а не только «Правда», которая была везде… Да и люди стали обсуждать то, что раньше не обсуждалось, говорить о том, о чем раньше как-то не говорилось. Тогда же американцы в телевизоре появились, они же до этого пугалом каким-то были, а тут их стали показывать, как будто окно куда-то открылось… И да, выборы же тогда какие-то появились, и даже Жириновский!..
По части гласности, как глотке свежего воздуха, у всех участников обсуждений был практически полный консенсус. Оживленно, погружаясь все глубже в воспоминания, они отмечали, что и привычка к тому, что информации становится все больше и больше, и что появление этой новой и разнообразной информации открывало горизонты, изменяло траектории размышлений о настоящем и личных планов на будущее — все это не возникало моментально, но быстро приживалось и к началу девяностых как-то само собой становилось нормой жизни.
Что интересно, такой элемент ландшафта поздних восьмидесятых, как гласность, возник в обсуждениях раньше, чем то слово, которое мы ожидали услышать первым, — перестройка. То ли оно было как явление меньше связано с повседневной жизнью людей, будучи больше привязано к политико-идеологическому и экономическому контекстам, то ли просто подзабылось, но пришлось напомнить и спросить: а что это было?
В памяти большинства остался только общий образ каких-то действий руководства страны в лице Горбачева, который эту перестройку объявил, издал какие-то новые правила и законы про послабления в экономике и про потепление в международных отношениях, убрал из власти совсем идеологически замшелых ретроградов и действительно произнес слово «выборы». А потом и устроил их, и, как результат, появились новые люди, новые лица: Попов, Собчак, Старовойтова… То время вспоминается как стремительный калейдоскоп событий, совершенно неожиданных и для своего времени во многом удивительных, когда то, что казалось незыблемым, начинало вдруг меняться, раздвигая горизонты: как личные у отдельных людей, так и в целом у всей страны.
«И все поехали в разные стороны…»
Многие, впрочем, испытывают очень смешанные чувства именно в отношении масштабности этого водоворота реформ, поскольку именно они, как значимому числу наших собеседников кажется, привели к событиям начала девяностых, к путчу ГКЧП и последующему распаду СССР. А в отношении последнего у людей по-прежнему очень смешанные чувства. Те, кто постарше, считают его чуть ли не преступлением, «насильственным развалом» чего-то хорошего, что могло вполне себе жить и жить. Другие же логично замечают, что благодаря тем событиям возникла современная Россия, которая им в разных своих аспектах вполне симпатична. прямая речь

Да, была такая, перестройка. Горбачев тогда все начал менять, разрушать, так и развалил потом Советский Союз… Менять что-то было нужно, но, может, так, чтобы потом девяностые не случились, а выходит, что-то перестроили так, что потом все разрушилось, наверное, не так что-то куда-то пошло. Если подумать, точно перемены были нужные, все же нельзя было сидеть от всего мира за стеной, да и внутри все повеселее стало, задвигалось. И потом, тогда кооперативы разрешили, смелые люди стали крутиться-вертеться, что-то делать, у меня вот возможность появилась свое маленькое дело придумать, столько планов тогда было, интересно было, энергия такая вокруг…
И не только энергия, но и простор: все как один участники наших обсуждений вспомнили, что мир открылся, открылись границы, как раз под конец восьмидесятых. Кто-то съездил в Прагу, кто-то в Будапешт, кто-то на Балканском побережье оказался, а у кого-то родственники до Берлина добрались, а оттуда, кажется, и дальше: многим до того невыездным открыли возможность уехать. Это было что-то очень новое, ранее почти немыслимое. „

Причем «открытие границ» было не столько про личную возможность переместиться из отечественной точки А в зарубежную точку Б, а больше про принцип свободы, про ощущение внезапно обнаружившегося простора вокруг.
Кажется, ездить, чтобы вот прямо куда-то далеко, на Запад, это уже потом, в девяностые стало обычным делом, но вот точно тогда, то ли в восемьдесят восьмом или позже люди стали выезжать как-то свободнее, а к нам стали приезжать. А потом вдруг раз — и упала Берлинская стена, это было как будто что-то закончилось, что-то как будто перещелкнуло, и все поехали в разные стороны, а к нам приехал, что-то вдруг вспомнилось, журнал «Бурда», это был как будто сигнал, что наступила какая-то совершенно новая, непонятная пока свобода.
Разумеется, люди помнят многое из того времени на своем личном, бытовом уровне, и дальнейший личный опыт оказывает самое непосредственное влияние на окраску воспоминаний. Тем, кому пришлось сложно в турбулентные девяностые, винят восьмидесятые и горбачевские реформы во всех своих последующих трудностях. Но даже они отмечают, что было несколько вещей, которые были безусловным плюсом того времени и сильно повлияли на весь дальнейший ход событий. Первое — это все та же гласность, которая постепенно в восприятии людей превратилась в свободу слова, в ту ценность, которую они считают теперь вполне естественной и обязательной. Это наследие восьмидесятых для многих — чуть ли не основной элемент, который предопределил многое в их собственном развитии и мировосприятии. Возможность получать, обсуждать и распространять информацию не обсуждается, она должна быть, и даже если в последние времена в стране с этим не очень, такое не должно быть навсегда. Второе — окончание афганской войны. Подавляющее большинство участников наших встреч относится к тому поколению, которое либо видело цинковые гробы у подъездов в своих дворах, либо имело среди родных тех, у кого призывной возраст и связанный с ним страх пришелся на тот период. Даже те, кто категорически, жестко негативно относится к фигуре Горбачева, признают, что прекращение «Афгана» — большущее, важное дело и его безусловная заслуга. И третье, отчасти связанное с той же темой безопасности: все считают, что в большой плюс тем реформам, тем изменениям восьмидесятых, а значит, и Горбачеву, стоит отнести ядерное разоружение. Ведь помимо «Афгана» главным страхом тех времен было ядерное противостояние СССР и США, практически в каждом доме была книга «Откуда исходит угроза миру», и все на уроках начальной военной подготовки старательно учились падать при ядерном взрыве в правильную сторону. И внезапно это все кончилось, выяснилось, что можно так договориться, что ракеты теперь будут только для полетов в космос, а не для того, чтобы целиться ими друг в друга. Это было облегчением и тоже еще одной гранью свободы. прямая речь

Тогда действительно удивительные новости постоянно были, какой-то сплошной рок-н-ролл, если подумать: вот только все было серое и застегнутое на все пуговицы, и вдруг у нас на факультете открылся политклуб, и там можно все обсуждать, немыслимое дело… Смотришь новости, про то, как Горбачев с Раисой с кем-то иностранным встретился где-то, разрядку всю эту обсудил и подписал, и можно об этом говорить, а потом он что-то объявил, какой-то отказ от идеологической войны или от еще каких-то стереотипов, и мы снова все это обсуждаем, и становится ясно, что впереди теперь не страшно, что впереди какое-то другое будущее… Вот так обсуждали все это, а потом шли танцевать под «Бригаду С» и «Наутилус Помпилиус».
Действительно, все, что произошло в стране во второй половине восьмидесятых, открыло для многих абсолютно новую картину будущего. Практически все, что появилось тогда и постепенно стало естественной частью жизни, так или иначе будущее наших собеседников сформировало. Даже отчего-то кажущееся многим из них смешным «новое мышление» осталось у них в памяти и в их жизненном арсенале. Как выяснилось, можно сегодня быть уверенным в чем-то, что в тебя вдолбили, а завтра что-то в жизни меняется, появляются новые вводные и новые контексты, и можно думать по-другому, видеть совсем иные важные смыслы. Для многих открылись новые социальные лифты, открылась совсем иная дорога к самореализации. Пусть и пришлось это на тяжкие девяностые, но тем не менее стало осуществленным на практике альтернативным будущим. 1987 год. Ленинград. Участники передачи «Общественное мнение» вышли на улицу с плакатом. Фото: Белинский Юрий, Пороховников Олег / ТАСС.
«Он просто не успел…»
Да, сегодня винят Горбачева за то, что многие тогдашние надежды оказались больше, чем получившаяся реальность, что что-то из задуманного не было доведено до конца, что так и не случилось полное и четкое осуждение всех страшных советских практик, а это сказывается и на сегодняшнем дне. И да, все та же кончина СССР, которая для многих все еще болезненна. Но в сухом остатке оказывается, что горбачевские реформы стали для многих составляющими элементами для формирования личного образа будущего. прямая речь

Когда я думаю о том времени, я понимаю, что для меня тогда изменилось все. Да, тогда закладывалось то, что стало моей личной жизнью, я замуж вышла, все начиналось новое и сияющее. И я сейчас понимаю, что оно было сияющим не только потому, что я была счастлива в своем личном, а потому, что вокруг меня все стало просторнее и свободнее, впереди все стало интересно. Нет, не проще и не легче, нет, местами даже волнительно, но волнительно именно потому, что любопытно, потому что было интересно что-то делать, понимая, что все вокруг дает мне возможность двигаться вперед, если я постараюсь… Все стало зависеть не от партии, а от меня.
Удивительный момент: все участники наших групп очень живо и активно говорили о том, какими были восьмидесятые, что они им дали, какие события из того периода для них важны и почему. Не надо быть дипломированным психологом, чтобы заметить, что, вспоминая те времена, они говорят об этом и содержательно, и эмоционально, картина получается яркая и полная, даже если она критическая или что-то в ней нерадостно.
И как-то так странно получалось по ходу разговора, что все тогда происходившее хорошее бралось как будто из воздуха, само собой: свободы, надежды, книги, фильмы и кооперативы, разоружение и Цой, да и весь этот внезапный открытый мир. А как только речь шла о чем-то тревожащем и неприятном, то тут же все персонализировалось, и сходилось на одном имени — Горбачев. Как только звучало это имя, все кардинально менялось, и начинали припоминать ему и антиалкогольную кампанию, и вырубку виноградников (почему-то многие именно это отчетливо помнят), и то, что «был подкаблучником» и не сам руководил страной, что часто слишком много говорил, что не держал своего слова, что породил Ельцина и привел страну к девяностым. В высказываниях о Горбачеве, когда мы предложили поговорить не о времени, а о человеке, палитра мнений раскинулась от «предатель» до «храбрость реформатора», от «трепло» до «человечный», от «врун» до «хороший муж», от «все разрушил» до «подарил свободу». „

Каким-то удивительным образом Горбачев как политик, который, собственно, и сделал восьмидесятые ровно такими, какими их столь четко и детально описывали наши участники, в личном качестве представляется оторванным от того, что он сделал, лично на себя собрав весь негатив того турбулентного времени. прямая речь

Не знаю почему, но вспоминается он как хороший, но слишком мягкий человек. Хотя, если подумать, мягкий бы, наверное, не смог сделать все, что он сделал. Но образ у него такой был, это его пятно, Раиса, которую почему-то все так невзлюбили, особенно женщины, но за которой прямо во все глаза следили и старались одеваться, как она. Может быть, то, что он делал вообще для страны, для того, чтобы все изменить, оно обычному человеку не было заметно, какая-то там гласность и разоружение, это ж непонятно где, их не пощупаешь, а тут вдруг водку не продают, это понятнее и ближе, и потому бесило… И потом, он как будто оказался в конце лузером, проиграл Ельцину, а у нас лузеров не любят. Хотя я вот думаю, что он просто не успел, не доделал все, что хотел, и поэтому получилось так, что о нем мнение такое, незавершенное.
Действительно, получился своеобразный парадокс. Даже парадокс в квадрате. Мы хотели, чтобы участники наших встреч попытались вернуть себя в то время, когда у них отчетливо присутствовала надежда на будущее и образ этого самого будущего. Таким временем оказался конец восьмидесятых, перестройка со всеми ее плюсами и минусами. И нам удалось благодаря нашим собеседникам вычленить ровно то, что стало составляющими их тогдашнего ощущения, что смотреть вперед, в будущее, не только возможно, но и интересно. Такими составляющими стали реализуемые не на бумаге, а в реальности свобода слова и свобода передвижения, экономическая свобода и открытость миру, глобальная безопасность и отсутствие угрозы войны. А также многократно упоминавшаяся возможность читать любые книги, смотреть любые фильмы, одеваться как хочется, работать тем, кем захочешь, и строить личную жизнь по своему выбору, и вообще выбирать: эдакий разгул демократии.
И парадокс здесь в том, что с тогдашним временем весь этот набор возможностей у людей увязывается, а с Горбачевым лично — или не вполне, или вовсе нет. „

А в квадрате этот парадокс потому, что невозможно было не ловить себя постоянно на мысли, что все это, будучи столь отчетливо описанным из нашего нынешнего сегодня, к этому «сегодня» категорически не клеится. прямая речь

Неожиданно, что вот это все вдруг всплыло в памяти. Тогда ведь действительно была мешанина из тревоги и надежд, серых улиц и драйва, хаоса и вдруг открывшихся возможностей. Мои дети говорили, когда была Болотная: «весело и страшно». Ровно так же было тогда, это точно и про то время… Все было непредсказуемо, вроде все привычное рушилось, но оно не в пустоту рушилось, на месте уходящего тут же вырастало что-то новое. Такое живое время было… Если подумать, наверное, поэтому тогда и думалось о будущем, и оно манило. Возможно, о будущем только и можно думать, если вокруг все живое, а не наоборот.
Если честно, мы пока не сильно приблизились по результатам наших многочисленных встреч к тому, чтобы начать выстраивать сколько-нибудь осязаемый образ будущего из нашего сегодня, из 2025 года. Но мы как минимум нащупали набор ингредиентов, которые нужны, чтобы попытаться это сделать. Мы можем предлагать нашим будущим участникам выбрать для их воображаемого будущего такие его элементы, которые больше похожи на источники жизни и развития, чем просто на «домик-забор-дерево-солнышко». У нас теперь есть перечень таких элементов.
И вот еще одна любопытная деталь: в конце наших встреч мы предлагали участникам выбрать из всего длинного списка российских и советских правителей прошлого и нынешнего века одного, которого они хотели бы видеть руководителем страны в их воображаемом будущем, в условном 2040 году. Голоса поделились между Путиным и Горбачевым, где те, кто совсем постарше, больше выбирали Путина, а те, у кого есть подрастающие дети, — Горбачева.
* Признан Минюстом РФ «иноагентом».]]> Tue, 11 Mar 2025 14:54:00 +0000 https://gorby.media/articles/2025/03/11/vsem-nam-nado-perestraivatsia https://gorby.media/articles/2025/03/11/vsem-nam-nado-perestraivatsia
(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КОЛЕСНИКОВЫМ АНДРЕЕМ ВЛАДИМИРОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КОЛЕСНИКОВА АНДРЕЯ ВЛАДИМИРОВИЧА. Фото: Reuters / Scanpix, архив, ретушь неизвестного.
В начале было не слово. В начале был человек по фамилии Горбачев, олицетворявший саму возможность перемен в государстве, которое политически, экономически, даже биологически выработало свой ресурс.
Перемены, названные — не сразу — «перестройкой», были затеяны 40 лет назад, в марте 1985 года, во спасение обреченного советского имперского социалистического проекта. В ситуации, когда эрозию испытывал социализм, а параллельно с этим процессом сыпаться начала и империя.
И сыплется, кстати говоря, до сих пор, что выражается в ожесточенном украинском конфликте. „

Перемен, о чем сегодня многие забыли, хотели абсолютно все — от рядовых граждан Страны Советов до первых секретарей обкомов и работников аппарата ЦК.
От представителей интеллигенции до поколения условных «вторых секретарей», которым закупорили карьеры геронтократы. От академического начальства, которое хотело влиять на принятие решений в стране, до, как выразился в своем дневнике помощник Горбачева Анатолий Черняев, «шоферни» (в хорошем смысле — что называется, «людей труда»). После набиравшей скорость «гонки на лафетах» — Суслов, Брежнев, Андропов, Устинов, Черненко — невыносимо было бы видеть еще одного «смертника» на трибунах пленумов и мавзолея.
Советский проект превращался в буквальном смысле в некрополь.
А тут изнутри системы появился человек, совсем молодой по меркам уходящей геронтократии, 54 года, при этом вполне зрелый, говорящий связно и осмысленно без бумажки (а это колоссальный шок для всей страны!), дающий надежду на извлечение скрытых резервов социализма с человеческим лицом. Открывающий ворота новым поколениям — будущее вдруг распахнулось в стране, где его не было вот уже много лет. Газета «Правда» сообщает о единогласном избрании Михаила Горбачева генсеком ЦК КПСС, 12 марта 1985 года.
Одним из первых слов стало «ускорение». Оно, это слово, появилось естественным образом, потому что после застоя и оцепенения должно было начаться движение. Динамизм. Скорость.
Но скорость оказалась самоцелью и ушла традиционным социалистическим образом не туда — в накачку государственными инвестициями, прежде всего, машиностроения. Это было неточное и неудачное начало, не говоря уже об антиалкогольной кампании, которая, впрочем, была обусловлена объективно — страна катастрофическим и хроническим образом каждый день «обмывала» свое застойное состояние.
Главное слово было сказано в апреле 1985-го в Ленинграде, на улицах города. «Всем нам надо перестраиваться, всем», — сказал Михаил Горбачев. Потом были «новое мышление» и «гласность» — выстраданные и неизбежные. «Перестройка и новое мышление для нашей страны и всего мира» — это доктрина Горбачева. Знаковое возвращение Андрея Сахарова в конце 1986-го. Начало переосмысления прошлого, «революция толстых журналов». Переговоры о разоружении. В 1987-м — пленум по экономической реформе, без ошибочного «ускорения», уже в условиях легализации индивидуальной трудовой деятельности, кооперативов и совместных предприятий, но и с неприятием пока доминирования частной собственности, свободных цен и безработицы. 1989-й — уход из Афганистана, выборы народных депутатов СССР.
Раскрепощение общества, получившего столь сильные импульсы сверху, в результате шло быстрее политической реформы, а политические преобразования шли быстрее принципиально важных экономических шагов, особенно в последние годы СССР.
Гласность подорвала одно из основных свойств системы — ее закрытость от идей и людей, к которым теперь уже нельзя было относиться как к неразумным и требующим опеки детям. Советский народ, по крайней мере, думающая его часть, познавал и заново осознавал себя через открытие собственной истории, ее темных страниц, и через дотоле закрытую литературу и рефлексивную публицистику. „

Демократизация, даже ограниченная, стала подтачивать базовое основание Советского Союза — его имперский характер.
Клей марксистской идеологии, оправдывавшей свое существование отказом от Сталина и возвращением к истокам, к Ленину, постепенно прекращал свое действие. Идеология без костылей насилия в условиях второй оттепели оказалась неэффективной. И уж точно не могла удерживать имперское тело от распада.
Значительная часть политических заключенных помимо правозащитников из столиц состояла из диссидентов из национальных республик. Антисоветская активность в основном была антиимперской.
И мало-мальское раскрепощение системы сделало разложение ткани империи неизбежным. Что и разрушало советский проект наряду с такими известными факторами, как снижение цен на нефть и чрезмерная милитаризация экономики.
Сейчас нередко многие говорят о том, что люди «почему-то» не выходят на улицы, чтобы выразить свои чаяния, а в перестройку выходили чуть ли не миллионами. Однако во времена Горбачева это было и разрешено, и поощрялось, а сегодня это запрещено. „

В перестройку было не страшно. Перестройка открыла окно в будущее и избавила от страха. Страха перед собственным начальством и органами насилия, страха ядерной войны. Это и называлось свободой.
В прощальном обращении 25 декабря 1991 года Михаил Горбачев сказал: «Жизненно важным мне представляется сохранить демократические завоевания последних лет. Они выстраданы всей нашей историей, нашим трагическим опытом. От них нельзя отказываться ни при каких обстоятельствах и ни под каким предлогом».
К этому предупреждению российские власти не прислушались.]]>