Страх возмездия, мне кажется, первый признак того, что человек не хочет быть больше зверем. Даже в первобытных племенах приговоренного к смерти убивали в обстановке сложного театрального действия, получалось, что убивает не человек человека, но дикий зверь совершает кровавую казнь. Назначенного на роль палача одевали в шкуру леопарда и давали в руки нож. С помощью шамана человек верил в то, что превращается в животное и во­оружается не ножом, нет, его лапы утыканы острыми когтями. И приговоренный знал, что ночью у него отнимет жизнь именно леопард, а не соплеменник. Палач рычал, вонзая нож в тело жертвы, потом скидывал шкуру и превращался в обычного мирного человека, не обремененного угрызениями совести. Совесть — призрак, преследующий человека с незапамятных времен и вселяющий один из самых ужасных страхов.

В романе Александра Дюма «Три мушкетера», которым зачитывались подростки, есть странная, утомительная, затянутая сцена: мушкетеры разыскивают палача из Лилля, чтобы он, а не они сами, казнил Миледи, совершившую множество преступлений и виновную во множестве смертей. Ни один из доблестных мужчин не хочет быть убийцей (убийства на дуэлях не считаются — тоже театральная условность времени), а палач, убивая, как говорит он сам, выполняет свой долг, но ни в коем случае не становится убийцей. Спустя много времени Атос, философствуя, говорит д’Артаньяну, что хоть они и перепоручили казнь профессионалу, а все-таки были инициаторами убийства и, вполне вероятно, им еще предстоит понести наказание за свое преступление, как заплатила свой долг преступница Миледи.

Человеку не всегда удается найти заместителя для исполнения приговора, и тогда он несет груз страха и ужаса сам. В «Ричарде Третьем» Шекспира убийцы, пришедшие в Тауэр расправиться с Кларенсом, рассуждают о совести, которая вмешивается во все начинания и не дает ни украсть, ни переспать с женой соседа, ни вот сейчас — спокойно убить. Один из киллеров особенно волнуется: если они убьют спящего Кларенса, то он ведь потом скажет, что его лишили жизни во сне. Второй заверяет, что Кларенс ничего не скажет, поскольку будет убит. А первый возражает: а на Страшном суде, когда восстанут все мертвые?! И наконец, оба решают, что убивают они по приказу, а не по собственному желанию, то есть как бы и не будут виноваты и всегда смогут предъявить бумагу с печатью и монаршей подписью.

Роль совести у Шекспира обычно исполняют тени: Макбет, убивший своего ближайшего друга Банко, видит его призрак, да еще с такой реалистичной бытовой доказательностью: Макбет не может сесть в кресло, его уже занял Банко!

Призрак Гамлета-отца появляется перед сыном, чтобы воззвать к мести за подлое убийство, в котором повинен его родной брат! Но и сам Клавдий, взошедший на трон, совершив братоубийство, не знает покоя. Он пытается молиться и восклицает: «Удушлив смрад злодейства моего». Сцена «Мышеловки», устроенная Гамлетом-сыном, просто лишний раз напомнила Клавдию о том, что он и так не забывал ни на секунду. Отважиться на убийство можно, но вступить в заведомо проигрышную борьбу с совестью — немыслимо.

У Пушкина в «Борисе Годунове»:

Как молотком стучит в ушах упрек,
И все тошнит, и голова кружится,
И мальчики кровавые в глазах…
И рад бежать, да некуда… ужасно!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

По версии Пушкина, Борис Годунов, чтобы сесть на трон, отдал приказ умертвить ребенка — несчастного царевича Димитрия, законного наследника престола…

В «Пиковой даме» Пушкина к Германну является мертвая старуха-графиня, чтобы назвать ему три выигрышные карты (она умерла, напуганная Германном, пробравшимся к ней ночью за ответом). Но призрак графини обманул убийцу: тройка и семерка выиграли, а последняя карта — туз — обернулась пиковой дамой и превратила Германна в нищего, а потом и в сумасшедшего.

Так примерно три ведьмы издевались над Макбетом, обещая ему трон и благополучие, и добавляли, что никто, рожденный женщиной, не сможет причинить ему вреда; а Макдуф, погубивший Макбета, и не был рожден женщиной, он был извлечен из ее чрева до срока.

Как можно понять эти слова? Ну не имел же Бродский в виду, что человек возвращается на место преступления из прагматичных соображений: пойду-ка я посмотрю, не осталось ли там каких-нибудь улик.

Конечно, на место преступления возвращаются в поисках призраков, теней, возвращаются из страха, ведь лучший способ преодолеть страх — пойти на встречу с тем, чего ты больше всего боишься. Есть бессмысленная версия, согласно которой в глазах убитого сохраняется портрет убийцы; киллеры заставляют жертву отвернуться или стреляют по очереди в оба глаза…

В пьесе Жана-Поля Сартра «Затворники Альтоны» Франц фон Герлах, гонимый муками совести, отгораживается от мира, навсегда запирается в комнате, лишает себя света, свежего воздуха, пишет послания загадочному будущему. Совесть саднит и терзает: во время Второй мировой войны Франц был готов противиться ужасу фашизма, но его сломили первые же испытания, он подчинился молоху бойни. И чем больше страдал он от раскаяния, тем страшнее становились его собственные преступления. В конце концов именно совесть заставила его покончить с собой.

Каждый человек, я полагаю, делит других людей на определенные категории. Я делю на тех, кто способен к раскаянию, и тех, кто убежден всегда в своей правоте, всегда самыми загадочными и невероятными путями, словно червь в рокфоре, приходит к оправданию любого своего поступка. Есть люди, не способные не только раскаяться, но даже просто попросить прощения в случае, когда их вина совершенно очевидна. Я же иногда просыпаюсь в ужасе, вспоминая ситуации, в которых вела себя неблагородно, неправильно по своей же собственной оценке, но уже ничего не могу вернуть. Однажды я не заступилась за своего отца на собрании крохотной секции русских писателей, когда-то существовавшей при Союзе писателей Эстонии. Входило в эту секцию человек восемь-десять, мой отец много лет ее возглавлял. Практически всех, кто в эту секцию входил, именно мой отец ввел в литературу. Там не было профессиональных литераторов — бывшие моряки, бывшие инженеры, шоферы; они приходили к отцу за консультациями, предисловиями к своим первым книгам, были своими людьми в нашем доме. И вдруг замыслили они снять отца с председательствующего места в организации, лишенной смысла; не было в секции ни талантливых людей, ни порядочных, как потом оказалось, ни достойных минимального снисхождения. И вот эти «питомцы» нашего дома затеяли перевыборное собрание, обвинили отца в недостаточной работе с молодежью и, главное, в том, что он способствовал проникновению в Союз советских писателей явной антисоветчицы и диссидентки — меня.

Меня и правда, минуя эту самую русскую секцию, приняли в Союз писателей, то есть через голову шоферов и моряков, главным литературным достоинством которых была верность и преданность коммунистической партии. И все собрание я молчала! Не от страха, бояться мне было нечего, но с детства в меня вбивали советское правило: никогда не разводи семейственность, не вздумай заступаться за «своих», суди одинаково строго и друзей и врагов, не вмешивайся, если будут осуждать кого-то из твоих близких…

Прошло сорок пять лет, и нет мне покоя. Тысячу раз я переигрывала эту сцену, тысячу раз произносила едкие и уничтожительные слова обидчикам моего отца, но прошлое остается твердокаменно-неизменным. Я думаю, что

Я бы хотела знать, преследует ли чувство вины, мучает ли совесть тех, кто 7 октября 2023 года вспарывал животы беременным женщинам, казнил детей на глазах их родителей, насиловал девушек, продолжая насилие после смерти несчастных, тех, кто играл отрубленными головами в футбол, ликуя и крича в телефон отцу: «Я убил четырнадцать евреев, обрадуй маму!»

Я люблю пацифистов. Я не верю в благородную ярость. Ярость не может быть благородной. Благородной может быть только жалость. Я люблю писательскую профессию, потому что она мстит недругам только на бумаге, чаще всего изменяя реальные фамилии своих персонажей и сводя с ними счеты жалким оружием текста. У Чехова в «Дуэли» Кирилин несколько раз повторяет: «…смею вас уверить, я человек порядочный и сомневаться в этом никому не позволю. Мной играть нельзя!» При этом он отъявленный негодяй, шантажирующий легкомысленную женщину. И он наверняка не испытывает угрызений совести именно потому, что уверен в своей порядочности. Кто присудил ему этот титул, это звание? Никто. Это ворованное звание, а вокруг стоят скупщики краденого и, близоруко щурясь, принимают поддельную купюру за настоящую.

Да, таких людей не терзают угрызения совести. Но их наверняка терзает страх расплаты. Они ходят, оглядываясь, они ищут примирения с теми, кого оскорбили, они порой даже кончают жизнь самоубийством. В рассказе Стефана Цвейга «Амок» врач, униженный богатой пациенткой, отказывается сделать ей тайный аборт, она обращается к неумелой знахарке и умирает, взяв с врача клятву, что он сохранит ее тайну любой ценой — она была беременна от любовника, а муж был в отъезде пять месяцев — ее ждал скандал и позор. И вот этот врач, гонимый жалящими эриниями совести, спасает честь погибшей по его вине женщины ценой собственной жизни. Муж везет цинковый гроб в Англию, чтобы сделать вскрытие и узнать истинную причину смерти жены (поставлен сомнительный диагноз «паралич сердца»); в порту, когда выгружают гроб, врач бросается на него и увлекает вместе с собой в морскую бездну.

Я, конечно, выбираю случаи крайние, максимального градуса, но не менее страшна и ситуация, описанная Чеховым в рассказе «Казак», где «Торчаков ехал и думал о том, что нет лучше и веселее праздника, как Христово Воскресение. Женат он был недавно и теперь справлял с женой первую Пасху. На что бы он ни взглянул, о чем бы ни подумал, все представлялось ему светлым, радостным и счастливым. Думал он о своем хозяйстве и находил, что все у него исправно, домашнее убранство такое, что лучше и не надо, всего довольно и все хорошо; глядел он на жену — и она казалась ему красивой, доброй и кроткой. Радовала его и заря на востоке, и молодая травка, и его тряская визгливая бричка, нравился даже коршун, тяжело взмахивавший крыльями. А когда он по пути забежал в кабак закурить папиросу и выпил стаканчик, ему стало еще веселее…» И надо же было встретить им на дороге человека, внезапно заболевшего, у которого не было сил добраться до церкви, и он попросил у них кусочек паски — разговеться в праздник.

Торчаков, пожалев больного, собрался тут же его угостить пасхой, но жена запретила: «Жена взяла из рук мужа кулич, завернутый в белую салфетку, и сказала: — Не дам! Надо порядок знать. Это не булка, а свяченая паска, и грех ее без толку кромсать». Вроде бы весело поехали дальше, но героя рассказа уже в дороге начинает мучить совесть, праздник перестает его радовать, он присматривается к молодой жене, казавшейся ему и милой, и доброй, и вдруг понимает, что она совсем и не мила, и не добра, дома он не находит себе места, возвращается на дорогу, чтобы извиниться перед казаком, но там уже никого нет. И вся жизнь Торчакова летит под откос, все ему становится постыло, думает он только о дурном, отвратительном своем поступке. Он начал пить, хозяйство стало гибнуть, а он все ходил по степи в надеж­де встретить казака.

Мелкие уколы совести, словно китайская пытка каплями воды, падающими в одну точку и пробивающими в конце концов голову, могут свести с ума, как и «мальчики кровавые в глазах». Самый же убедительный портрет совести нарисован, на мой взгляд, Маркесом в романе «Сто лет одиночества», где Хосе Аркадио Буэндиа убил за неосторожное слово Пруденсио Агиляра, вонзив ему в горло копье, и убитый стал являться убийце. Он ни в чем не упрекал Хосе Аркадио, он только обмакивал в воду кусок пакли, чтобы заткнуть ею дыру в горле. И убийце с женой пришлось покинуть родные места, поскольку справиться с угрызениями совести они не смогли…