logoЖурнал нового мышления

Горбачев, Солженицын, Сахаров. Третий — не лишний

Это была настоящая конкуренция концепций по выходу из тупика, в котором оказался поздний СССР

Горбачев, Солженицын, Сахаров. Третий — не лишний

Андрей Сахаров, Михаил Горбачев, Александр Солженицын. Коллаж 

Чтобы выбраться из тупика, нужно иметь план выхода — и цель движения. Цель может быть пересмотрена, а план устареть, но без них начинать бесполезно. В этом смысле позднесоветская ситуация не просто печальна; она катастрофична. Диссиденты, лоялисты, циники, эмигранты 70-х, экономические аналитики, особо приближенные эксперты, околоцерковные интеллектуалы, не сговариваясь, констатировали тяжкий кризис; некоторые, как прозорливый Андрей Амальрик, ставили вопрос о том, просуществует ли СССР до 1984 года, но траекторию альтернативного движения не предлагал никто. Максимум — оценивали риски перемен, как братья Стругацкие, создавая образы прогрессоров.

Но было два счастливых исключения — и одна потенциальная возможность. Что за возможность и какие исключения — чуть позже. А пока перенесемся в 1974 год, когда будущий генсек Михаил Горбачев возглавлял Ставропольский крайком КПСС и комиссию Верховного совета по делам молодежи, не планируя перестройку и не продумывая идеологию грядущих перемен. Именно тогда выдающийся поэт и неординарный мыслитель фронтового поколения Давид Самойлов написал язвительную поэму «Струфиан».

В ней он вывернул наизнанку популярный миф о том, что царь Александр I не умер накануне восстания декабристов, а покинул трон и стал сибирским старцем Федором Кузьмичом. По Самойлову, царя похитили инопланетяне, а свидетелем похищения стал казак Федор Кузьмин, сочинявший на досуге утопический трактат «Благое Намеренье об исправленье Империи Российской». Фантасмагорический сюжет аукался с брежневской современностью и легко поддавался дешифровке.

Кадр из фильма «Александр Солженицын. Раскаяние»

Кадр из фильма «Александр Солженицын. Раскаяние»

История остановилась, смена власти невозможна, разве только в результате вмешательства инопланетных сил, а планировать будущее могут только странноватые персонажи вроде самодеятельного казака. Притом что призрак надвигающейся революции бродит вдоль границ России: «Попахивало на Сенатской / Четырнадцатым декабря».

Самое интересное (и самое двусмысленное) в этой очаровательной поэме — изложение кузьминского трактата, в котором без труда опознавалась пародия на политическую публицистику Александра Исаевича Солженицына:

«На нас, как ядовитый чад,
Европа насылает ересь.
И на Руси не станет через
Сто лет следа от наших чад.
Не будет девы с коромыслом,
Не будет молодца с сохой.
Восторжествует дух сухой,
Несовместимый с русским смыслом.

<…>

Необходимо наше царство
В глухие увести места —
В Сибирь, на Север, на Восток,
Оставив за Москвой заслоны,
Как некогда увел пророк
Народ в предел незаселенный».

Отрывок, повторим, двусмысленный: Солженицын только что выслан из СССР (февраль 1974-го), и одно дело спорить с ним в подпольной печати, в равных условиях, другое — в подцензурной книжке, с позиций силы.

Но для нас куда важней другое. Непосредственный объект пародии — написанное Солженицыным в 1973 году и тогда же отправленное адресатам «Письмо вождям Советского Союза». В «Письме» была описана развилка, перед которой замерло позднесоветское общество: система трещит по швам, заменить ее нечем, а поправить можно тремя взаимоисключающими способами, сочетать которые не удастся. Либо смести все с помощью новой революции, либо насильственно ввести либерализм западного типа, либо осуществить консервативные реформы, примиряющие сиюминутные интересы властителей и историческое призвание страны. Первый вариант для Солженицына исключен, новой революции Россия не выдержит. Второй сомнителен, поскольку не своероден. А вот взаимные усилия вождей и оппозиции по смягчению авторитаризма — возможны и даже желательны.

Но при одном условии. Жизнь коммунистического государства навсегда разлучается с марксизмом и космополитизмом и приобретает национальные черты. Не националистические — это Солженицын разъяснял во множестве интервью 70-х, а именно национальные. Но и не универсалистские. Тут следует важная оговорка:

«Я желаю добра всем народам, и чем ближе к нам живут, чем в большей зависимости от нас — тем более горячо. Но преимущественно озабочен я судьбой именно русского и украинского народов, по пословице — где уродился, там и пригодился, а глубже — из-за несравненных страданий, перенесенных нами».

Это ограничение будет многократно усилено в солженицынском трактате 1990-го «Как нам обустроить Россию», где самой формуле «перестройка» автор противопоставит идею обустройства, реформаторскую, антиреволюционную и национально окрашенную в одно и то же время. Рассуждения о «мягком подбрюшье» Средней Азии не добавит сторонников солженицынскому проекту образца 1990-го — за пределами России. А внутри России гуманистическое русофильство тоже не пустит глубокие корни.

Для русофилов гуманизм избыточен, для гуманистов русофильство непонятно.

Точно так в 1973-м антизападные пассажи не прибавили сочувственников великому писателю и масштабному прожектеру национального будущего.

Но факт остается фактом: к 1974-му как минимум один полномасштабный проект выхода из тупика, с предупреждениями об опасностях и приложенными картами минных полей, имелся. Путь русско-украинский, национальный, отрицающий шовинизм, но предельно критичный по отношению к Западу: «Опасность — многосторонний тупик западной цивилизации, к которой и Россия давно избрала честь принадлежать, — не так близка, еще в запасе есть два-три десятилетия… И я не касался бы той опасности в этом письме, если бы решение обеих задач не совпадало бы во многом, если бы один и тот же поворот, единое решение не избавляло бы нас от обеих опасностей! Так благоприятно редко сходится в истории. Эти дары ее надо ценить, эти возможности не упускать».

Читайте также

Национальный вопрос испортил многих

Что же оказалось точкой танкового разворота? Мюнхенская речь? Или Майдан? Во всяком случае, не Крым

Преодоление марксизма, национальные корни… А дальше — отказ от обожествления прогресса в пользу сбережения природы, о чем знал «любой деревенский дед» — и о чем забыли наши западные учителя. Затем — разворот русской цивилизации на северо-восток… словом, все, над чем смеется Давид Самойлов в 1974-м и над чем в 1986-м еще жестче будет издеваться в антиутопии «Москва 2042» Владимир Войнович. Все — кроме одного разъяснения, которое Солженицын будет повторять почти во всех своих публичных выступлениях 70-х. А именно: что он не предлагает безальтернативную, единственно возможную модель выправления настоящего ради прорыва в будущее. А только одну из возможных стратегий, которую сам он считает правильной, но которую готов обсуждать в рамках общей дискуссии.

При этом понятно, что единственная альтернативная стратегия, которой Солженицын придавал тогда значение и с которой был готов внутренне полемизировать как равный с равным, принадлежала академику Сахарову.

Академик Андрей Сахаров. Фото: Владимир Завьялов / ТАСС

Академик Андрей Сахаров. Фото: Владимир Завьялов / ТАСС

Первый набросок программы спасения тонущей страны был сделан Андреем Дмитриевичем в далеком 1968-м, когда он начал работу над книгой «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Позже он будет скептически отзываться о собственном труде: «компиляция либеральных, гуманистических и «наукократических» идей, базирующаяся на доступных мне сведениях и личном опыте». Но при всем том абрис будущей сахаровской программы здесь уже намечен. На уровне цивилизационном необходима конвергенция, то есть переплетение принципов капитализма и социализма. На уровне межстрановом — переговоры вместо войн. На уровне интеллектуальном — универсализм гуманистических решений.

До и помимо Солженицына Сахаров набросал вчерне свою стратегию, свой план, свою «дорожную карту». А уже в 1970-м совместно с Роем Медведевым и Валентином Турчиным он напишет свое «письмо вождям».

  • В первом пункте оно совпадает с будущим солженицынским посланием: «шеф, усё пропало»; если не начать немедленное движение к реформам, обвал гарантирован.
  • Во втором тоже: мирный путь единственно приемлем, никаких революционных потрясений.
  • Начиная с третьего пункта нарастает расхождение. Не отказ от марксизма, а усовершенствование социализма, не смягчение авторитаризма, а усиление демократии.
  • В четвертом происходит окончательный смысловой разрыв. «На первый план выдвинулись проблемы управления и организации… Они требуют широкого обмена информацией и идеями». Сахаров настаивает: закрытые информационные системы губительны; отгораживание от Запада приведет нас к зависимости от Востока и дальнейшему отставанию, чреватому распадом.

Академик Андрей Сахаров и Михаил Горбачев (на заднем плане). Фото: AFP

Академик Андрей Сахаров и Михаил Горбачев (на заднем плане). Фото: AFP

Отдельная тема — отношения государственного руководства и интеллигенции; поправить их, пока государство блокирует информацию, не удастся. А как только они поправятся, это вызовет всплеск энтузиазма, равного которому в мире не было и не будет. Что ранняя перестройка полностью подтвердит (кстати, именно в 1970-м Горбачев возглавит крайком).

Но (вопреки Солженицыну) одно из предварительных, необсуждаемых условий успеха политики перемен — «новое издание» космополитизма, включая запрет на указание национальности в паспорте. При этом попранные при Сталине права депортированных народов должны быть восстановлены; но не потому, что в современной цивилизации по-прежнему важны нации, а потому, что важны права человека. И никакие политические соображения не должны препятствовать одному из главных прав человека — на перемещение по миру. Об этом Сахаров напишет в 1971-м — и еще жестче разойдется с Солженицыным, для которого эмиграция вопрос слишком узкий; сама по себе она важна, поскольку «всякое препятствие эмиграции есть дикость, не достойная цивилизованной страны», но «эмиграция — всегда и везде слабость, отдача родной земли насильникам».

Пафос Сахарова интернационален; почвенничество Солженицына для него неприемлемо, «вообще, само разделение идей на западные и русские непонятно. 

По-моему, при научном, рационалистическом подходе к общественным и природным явлениям существует только разделение идей и концепций на верные и ошибочные. И где эта здоровая русская линия развития? Неужели был хоть один момент в истории России, как и любой страны, когда она была способна развиваться без противоречий и катаклизмов?».

Проблема национального внутри универсального и универсального внутри национального год от года разносила Сахарова и Солженицына все дальше. Сахаров напишет в 1974-м открытый ответ на «Письмо вождям», в котором напрямую обвинит своего великого оппонента в узости «русского взгляда» на вещи, в чрезмерном внимании к религиозному и недостаточном — к рациональному началу…

Но! — и тут начинается главное — мы же не случайно мягко отсылаем к Горбачеву. Ясно, что в 1970-е никаких больших идей, никаких спасительных утопий у него не было и быть не могло. В отличие от будущего «прораба перестройки» Александра Яковлева, который в 1972-м напечатал в «Литературной газете» статью «Против антиисторизма», где с марксистско-ленинских позиций обличал литературное почвенничество как зародыш будущего шовинизма. (И прозрачно намекая на Солженицына.) Статья вызвала гнев начальства, Яковлев был отправлен в почетную ссылку, послом в Канаду, где с ним и познакомился Горбачев — и пригласил в состав «прорабов перестройки».

15 января 1988 г. Генсекретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев и академик Андрей Сахаров перед началом официальной встречи. Фото: Лизунов Юрий, Чумичев Александр / Фотохроника ТАСС

15 января 1988 г. Генсекретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев и академик Андрей Сахаров перед началом официальной встречи. Фото: Лизунов Юрий, Чумичев Александр / Фотохроника ТАСС

Горбачев никаких утопий и антутопий в 1970-е не прорабатывал. Он просто делал карьеру, решал конкретные хозяйственные вопросы, требовал от директоров совхозов перевыполнения планов по зерну и мясу, строил отношения с московскими покровителями. Но было в его опыте то, что потенциально сближало (и параллельно разводило) его и с сахаровской, и с солженицынской программами. В отличие от академика ставропольский функционер соприкасался с «национально окрашенной» реальностью юга России. А в отличие от писателя не собирался жертвовать марксизмом или заранее отрекаться от Запада. Он мотал на ус во время постоянных туристических поездок с Раисой Максимовной (начиная с 1971 года). И смотрел, что применимо, что нет, что может прижиться, что будет с неизбежностью отторгнуто.

Не отвлеченные интеллектуальные построения, а ежедневный практический опыт расширял его сознание и заранее исключал однозначный выбор в пользу почвенной или западнической традиции. Понятно, что если бы ему в 1970-е пришлось непредвзято прочесть «Размышления…» и «Письмо вождям», онпредпочел бы сахаровские формулы, словно предвещавшие идеи перестройки. И во многом отозвавшиеся в горбачевских мечтаниях об открытом мире, о разоружении, о перестройке для всех. Но

как практический политик он понимал, что двоичные системы бесперспективны, и окончательный выбор одного из двух — бессмыслен. 

В конечном счете он выберет третье — полноценную демократию, в пределах которой ставка сделана на конкуренцию идей. Не на победу, не на вытеснение, а именно на конкуренцию, для которой одинаково важны и Солженицын, и Сахаров, и Давид Самойлов.

Не плюрализм, столь ненавистный позднему Солженицыну, не равнодушное приятие всего, а постоянная возможность выбора. Собственно, это был единственный рабочий вариант. Не почва, не Запад; не сочетание одного с другим; не выдавливание Сахарова Солженицыным или отказ от Самойлова, а широкое поле возможностей. Не путать с полем чудес, гуляй-полем и полевыми командирами, которые всегда являются после отказа от реальной демократии.

Читайте также

Затишье перед бурей

Всё когда-нибудь кончается, исчезнет и советская империя, но кто сказал, что именно здесь и сейчас начнется распад?